Floating

Он должен защищать Юлю. Лебедев доверил её ему. Мысль билась в голове, заглушая шум вертолетных винтов и плеск волн, у него ничего не осталось, кроме этой мысли. А вокруг поднимались бесчисленные пузырьки воздуха, цеплялись к коже, путались в волосах. Он не мог дышать, и только рвался обратно, к ней, с тупым упорством угодившего в капкан животного. Кровь заливалась под рубашку, но вокруг было так много воды, что темно-красное пятно тут же рассеивалось. Его волокло прочь, торпедой сквозь мутную толщу, и он понял, что это делает та дрянь на Юлином запястье, и если бы она была – на его, он отгрыз бы себе руку. «Я сейчас умру» – понял Артём, и отчаянно забарахтался, пытаясь выбраться на поверхность, но поверхности не было, ничего кругом не было, кроме грязной воды, и мелкого мусора, и внеземного света. Ему казалось – он зовёт её, но перехваченное спазмом горло исторгало только клокочущий звериный крик. И Юля – не понимала, и с силой отшвыривала его от себя, как тогда, три года назад, вышвырнула из своей жизни. Левая рука не слушалась, и он испугался, что снова – инсульт, красная зыбь перед глазами, и Юля падает. В объятья. К другому. Если с ней снова что-то случится, Валентин Юрьевич ему не простит. В затопленной Москве, в водяных часах, заполнившихся до краев, в самой середине, в узкой горловине накрыло тяжелой волной здание Министерства Обороны. Валентина Юрьевича сбило с ног и понесло в мутную глубину, придавливая тяжестью воды к углу между стеной и полом – ни двинуться, не выбраться, только держаться одеревеневшими пальцами за дверной косяк, чувствовать, как коконом набрякла, отяжелела форма, и как в легких упрямым комом стоит шар воздуха. О чем он вообще попросил Артёма? Харитон уже не в счет. Его уже вероятно на свете нет, если всё удалось... А Артема он просил увезти отсюда Юлю. Видимо, деменция. Несмотря на спортивный разряд и постоянное повышение квалификации. И дураку же понятно, что лететь некуда, что вода рано или поздно сомкнется. Только если все получилось... Воздух горит в легких, сознание покрывает черно-красная пелена. Тело дергает от движения воды, но к стене больше не прижимает. Вода меняет направление. Пальцы сдергивает с косяка, Валентина швыряет о перевернутый стол, боль на мгновение проясняет сознание, среди черноты появляется мутно-зеленое светлое пятно. Инстинкт работает превосходно. Совершая мощные гребки по направлению к свету, Лебедев думает: что он скажет Юле про ее большеглазого возлюбленного? Которому он помог пожертвовать собой. Почему упрямый эгоизм так уверенно двигает им всю жизнь? Почему он делает что-то, забывая про страх? Что дает ему право... отправлять кого-то на смерть? Вдох. Водовороты гудят, уровень воды опускается, водопады низвергаются по лестничным пролетам. Вокруг плавают вырванные из столов ящики, размокшие бумаги и оборванные провода. И человек... Белая рубашка и судорожно дернувшаяся голова – исчезают в глубине. И Валентин, не думая, ныряет в пучину, которая только что чуть его не убила, обхватывает поперек тела кого-то худощавого и потерявшего сознание. И прижимает спиной к себе, так что запрокинутая голова ложится на плечо, отталкивается от пола, бросая себя вверх, к поверхности. Но вода стремительно сдает позиции, возвращается в Москву-реку, в каналы и подземные коллекторы, оставляя после себя влажный паркет, угловато раскорячившиеся ящики и оглохшую телефонную трубку, повисшую на спирали провода. Вспухшая алыми разводами на груди, рубашка задралась, обнажив впалый живот, намокшая до прозрачности ткань туго облепила выступающие ребра. Волосы спадают на лоб, закрывая глаза, губы синие и словно судорогой сведенные, из уголка рта стекает струйка. Однако – узнаёт. Не может не узнать. – Артём?.. – Лебедев даже по лицу рукой проводит, словно не верит глазам, потом так же – по чужому лицу снизу вверх, стирая влагу. Русые волосы потемнели от воды, лицо открытое и бледное. И знакомое. До боли. – Да почему ты, как ты... Я же велел тебе забирать её... Не один, так другой, что у них с головами, почему ни один не выполняет приказов?! Только вот откуда кровь? Ранение до банального знакомое – темная круглая дырочка, крови много. Пулевое. Схватил прямо на крыше. Бунт, диверсия, или сам чего натворил, за что схлопотал от офицера в плечо навылет. Генерал-лейтенант не гадалка. Он укладывает Артёма и раздирает на нем рубашку, старается собственное надсадное дыхание усмирить, нащупать, бьется ли пульс. Вроде дергается что-то под пальцами, но не разобрать. ...На грудную клетку нажимать нельзя – точно помрет. Бездумно шаря глазами по мокрому телу, Валентин решается быстрее, чем успевает засомневаться. Глубокий вдох, подбородок мальчишки вверх, зажать нос – и, обхватив синие губы своими – два резких выдоха. И происходит хоть что-то хорошее. Артём дергается, хрипит, изо рта выплескивается вода. Он не может вдохнуть и корчится от боли, но через несколько секунд муки организм решает сам: дышать. Поверхностно, на грани обморока – но дышать. А Лебедев, в голове которого страшные мысли о будущем дочери скручиваются в черную спираль, заставляет себя подняться и сходить к тяжелым металлическим шкафам у стены зала: там противогазы и ППИ. Он зубами рвет упаковку перевязочного пакета, трясущимися от недавних усилий руками распутывает бинт. Где чертова нитка? А, вот. Главное не трогать стерильную сторону. Он опускается рядом с Артёмом на колени, ватно-марлевая подушечка прилегает к ране, пропитываясь кровью, ничего, он положит сверху еще одну. Тьма перед глазами Артёма идет клочьями, рвется с влажным глухим звуком. В горле железистый привкус, и дерет изнутри, дышать тяжело, он заходится коротким, со всхлипами, кашлем. Над ним – белое, тусклое, он все глядит на него расфокусированным взглядом и соображает, что это потолок, а темное, нависшее над ним – человеческое лицо, и что ему очень больно, и что Юля там одна, и что это не небо, а значит... Значит... Он даже стонать не может, и только скулит едва слышно, скребя ногтями по полу. Моргает слипшимися ресницами и наконец узнает – по черным неулыбчивым глазам, и глубоким морщинам в углах рта. – Ва... Ва... – сипит он, с трудом проталкивая слоги сквозь корчащиеся губы, и все никак не может перескочить за середину слова. Похоже на «па-па» – думает про себя Валентин и, взяв Ткачева за здоровое плечо, плавно поднимает и прижимает к себе. Говорить пытается – значит на месте не помрет, пусть позеленеет, но так нужно: нужно промокнуть и закрыть выходное отверстие от пули. И, перегнувшись в этих странных объятьях через костлявое плечо парня, Лебедев очередным стерильным бинтом мягко касается страшных краев раны. Кругом вода, грязи как таковой нет, и, отбросив использованный перевязочный материал, он зачем-то просит: – Потерпи. Потерпи немного, так нужно, сейчас. Пальцы у него в крови, но он вытирает их о штанину, рвет третий ППИ – и наконец закрывает рану под лопаткой. Витки марли не слишком красивые, но уверенные и тугие. Артем висит на нем, тяжело дыша, и молчит, что дает Лебедеву время понадежней опоясать белыми полосами торс. Валентину Юрьевичу Артём верит больше чем себе, и только глаза закрывать боится, закроет – и боль и дурнота затопят его с головой, и он оставит Лебедева. Одного. – Всё, ложись, – командует генерал, придерживая худое тело, укладывает на пол, наклоняется сам, и лицо суровеет тут же, темные глаза ищут признаки осознанности в голубых, совершенно пьяных от боли и слабости. – Что с Юлей? Где она? Почему ты не с ней? Сердце слабо трепыхается, отдавая в плечо тупой пульсирующей болью, и Артёму стыдно перед Валентином Юрьевичем, что он как подстреленное животное валяется у его ног. Язык ворочается едва, он не уверен даже, что сможет снова с ним совладать, не подавившись словами. Он вспоминает разрастающиеся вокруг Юли пенные гребни и скашивает глаза на поблескивающие бледным золотом звезды на плечах Лебедева. Смотреть генералу в глаза слишком долго он по-прежнему не может. – Юля... Цела. Это она... Сделала, – старательно выговорил Артём, стуча зубами. Пол раскачивался под ним, и он испугался – вдруг снова вода, дернул непослушной рукой, чтобы ухватиться за что-нибудь, но не дотянулся. – Парень. С... с-стриженный, из ваших. Ваня. Про-просила чтобы в неё стрелял. Он стрелял. Да не попал, – договорил он, и вновь поднял на Валентин Юрьевича взгляд. Уголок рта вверх дёрнул, улыбнувшись. – Ваня? – опешил Лебедев, лицо его вытянулось и окаменело. Ваня, какого черта, Ваня? Не может же это быть какой-то другой Ваня! Валентин поймал себя на желании разбить что-то, толкнуть стол, зарычать. Давно, очень давно он научился давить в себе вспышки гнева, но теперь... Черные глаза стрельнули вниз, мозг сложил один плюс один, и слабость накатила так же стремительно, как до этого ярость. – Ты что же... – Лебедев с колен неловко осел, оперся на руку. – Под пулю что ли влез? – Может и влез, – отозвался Артём с равнодушием, которого вовсе не ощущал. Никогда раньше он не видел, чтобы Лебедев утрачивал над собой контроль – так. И сейчас он казался как никогда живым. – Что, со-сорвался с цепи ваш во-волкодав? – Ткачев вновь попробовал улыбнуться, но во второй раз не вышло, только дернулись в судороге губы. – А Юля с-спа-асти всех хотела. И спасла. Бра-аслетом своим. А меня в…в… – он глухо кашлянул, но закончил, проглотив половину букв. – Водой утащило. В обесточенном здании было очень тихо, тусклый рассеянный свет из тонированных окон не давал тепла. Запах крови перебивал все другие, но Валентин Юрьевич был так близко, что Артёму казалось, будто он ощущает аромат его парфюма. Сведенная нервной дрожью рука случайно ткнулась в чужие пальцы. – Вы не пе-переживайте, Валентин Юрьич. Главное Юля в по-порядке. А с остальным р…ра-азберетесь, – ободрил он Лебедева, как умел. Во рту было погано и сухо, он куснул язык, чтобы вызвать приток слюны. Голова работала вяло, словно старый перегревшийся компьютер. «Может оно и к лучшему?» – подумал Артём, качаясь на границе тошнотной зыби. «Куда я такой? Ни документов, ни полиса. Может и правда лучше – у ног его сдохнуть. Пусть знает только, что я Юлю до последнего защищал». – Ч... что, прости? Браслетом? – крепко зажмурившись, Лебедев дернул головой, потом открыл ясные глаза. – Инопланетным. Значит все-таки... смогла? Лежи! – приказал он, как будто Ткачев действительно мог куда-то уползти, на ноги поднялся (и откуда силы взялись), подошел к окну. Действительно: вода значительно опустилась. Правда, идти вниз не было никакого смысла: на улицах их с Артемом не обнаружат... Валентин быстро обернулся, профиль парня белел, как у покойника. Нужно было поднимать его и тащить наверх, там дать о себе знать. – Так, Артём, Артём, слышишь меня? – позвал Лебедев, возвращаясь. Окинул взглядом комнату и подтащил тяжелый ящик, который не смогла унести вода. – Давай, поднимайся, присядь. Всё нормально, рану мы закрыли, ты не умрешь, я тебе помогу. Только сознание не теряй. Да, лучше так. Действовать. Не думать о том, что Ване лучше было бы утонуть. Потому что он найдет его. Найдет и пустит под трибунал. Желание ясное и чистое, и Валентину кажется, что он даже успокоится, если это произойдет. И ему будет плевать на чувство вины, на то, что он доверял техничному мальчишке, на то, что возлагал надежды... Хорошенько отжав свою форменную куртку, он накрыл ею голую грудь Артема. Пусть влажная, но все-таки защита. Сейчас... Пробежка в соседний зал, найти в раскрытых от воды шкафах плащ-палатку, две промокших формы, сунуть в вещмешок, туда же аптечку, ведомственную, в железном коробе, на ходу открыть нашатырь... Запах бьет в нос Артему, и Лебедев зовет: – Ткачев. Очнись. Дыши. Сейчас выходить будем. Артём вдохнул послушно, резкий запах ударил в нос, разрывая стягивающуюся перед глазами пелену. «Вы... не хотите? Не хотите, чтобы я умирал?» Взгляд обрел четкость, тревожный, пытливый, он пытался отыскать ответ на измождённом, с суровыми складками у рта лице Валентин Юрьевича. И Артём сумел подняться. Тяжело и неуклюже – ухватился за край ящика, подтянулся, сел. Лебедев придерживал его за талию, и руки у него были теплые и сильные, а от куртки, которой Артёма накрыли, будто меньше стало трясти. – Куда теперь, Ва-ва-алентин Юрьич? П-п-покорять высоты? – пошутил он, здоровой рукой вцепляясь генералу в плечо и поднимаясь на норовящие подкоситься ноги. «Не упаду» – зарекся Артём, упрямо сцепив зубы. Боль усилилась до едва терпимой, но он приказал себе о ней не думать и стал думать о Валентине Юрьевиче. С Лебедевым спокойно было. Как-то надежно, что ли. Повезло же Юльке с отцом!.. Его кольнула зависть, и еще – тоска, и что-то неясное, из-за чего он хотел доказать Валентин Юрьевичу, что он тоже защищать может, и что ему можно доверить единственную дочь. В коридорах пусто, и во всем здании пусто, будто в мире вообще не осталось людей, и во всем здании только они с Лебедевым. Вдвоем. Ступени крутые, а может, ему просто кажется так, и всё норовят уйти из-под ног. Лампы не горят, а окон на лестничном пролете нет, слабый свет сочится сверху, и Артём в состоянии полуобморока никак не может понять, откуда он идет. Лебедев тащит его практически на себе, они словно в какой-то киношке о конце света класса «Б», и Артём хочет сказать генералу, чтобы тот его бросил, и ему становится смешно. Дышу. Я дышу, Валентин Юрьич, я ради вас буду дышать. И он упрямо продолжает дышать все двенадцать пролетов до самой крыши, а потом в лицо ударяет порыв влажного ветра, Артём жадно глотает его, и плевать ему, какая в нем концентрация выхлопных газов. Он родился в Москве и в Москве вырос, он шелудивый городской пес, с отцом-алкоголиком и лопнувшими сосудами в мозгу, но он все равно позволяет себе поверить, что все-таки будет жить. На крыше свежо, по битуму раскидан поднятый с улиц мусор, какие-то обертки и пластиковые стаканчики с гордой пятиконечной звездой на смятом боку. Тучи расходятся, напоследок бросая в лицо крупные холодные брызги. Машины замерли вповалку на запруженных улицах, и никто не сигналит, двери первых этажей в спешке распахнуты настежь, и нигде – ни одного человека. Только участившееся дыхание Валентин Юрьевича над ухом и далекий стрекочущий шум вертолетных винтов.