Floating

Артём пришел в себя в больнице, когда день перевалил за вторую половину, и закат бросал на стены косые красноватые прямоугольники. Страшно пахло хлоркой и чем-то кислым, рядом были еще люди – забинтованные люди, бледные люди, люди без сознания – на других койках, но Лебедева в помещении не было. Ткачёва перебинтовали туго, примотав руку к телу, что было неудобно. Зато чисто, без крови. Сестра, старавшаяся над кем-то в углу около окна, заметила копошение Артёма, подошла и обратила на него взгляд уставших припухших глаз. Ткачёв вдруг отчетливо понял, что у этой женщины он точно не узнает, куда делся генерал. И придет ли генерал вообще. Он остался один. Навалился какой-то дурной холодный паралич. Он дал померить себе пульс и давление. Одной рукой поел больничной еды и спокойно вытерпел капельницу. Прямоугольники на стенах схлопнулись, словно узкие красные глаза, наступила густая летняя ночь. Артём не знал, что с ним будет. Никто не называл его имени, и не приходил за ним. Но воображение упрямо рисовало двух рослых лбов в военной форме, вставших на пороге палаты. Он не хочет обратно под арест. Страшно. Противное чувство страха за свою новообретенную... свободу? А ведь Артём в душе не ебёт, что делать. Куда идти? Ни дома, ни бумаг... Смерть свою он более-менее распланировал, а вот как жить – понятия не имеет. Перетекает мутная жидкость в прозрачном мешке, препарат входит во вздувшуюся вену. Становится все темнее. Часть зданий обесточена в целях экономии, в коридоре свет не горит. Далекие отблески откуда-то с улицы высвечивают белым пластиковую трубку капельницы. Спят раненые, а Ткачёв дышит все чаще, гася панику, заставляя себя злиться вместо того, чтобы бояться. К чёрту. Неуклюже дернув больным плечом и тут же пожалев об этом, он садится на койке повыше и, подняв правую руку к лицу, наклоняется, старается попридержать дыхание и, взяв зубами пластиковое основание иглы – тянет её из вены. Выступает бисеринка крови, черной в полутьме. Только не снова к военным. Домой, или куда угодно. На крышу, откуда они с Юлей на город смотрели. Ночью идти надо, когда не застукает никто. Заново проверяя умение ходить, Артём слез с койки и выбрался в едва освещённый коридор. На подоконниках – цветы, за окнами чернильное, шевелящееся от ночного летнего ветра темно-зеленое, иссиня-черное марево.Он в застиранной пижаме и босой, оглядывается, прикидывая, куда лучше двинуть, чтобы не переполошить народ. И натыкается взглядом на силуэт в начале коридора, у лестницы. –...Куда?– спросил силуэт голосом Лебедева. Артём застыл, голыми пятками к линолеуму прирос, но ответил по существу: –...На улицу. – Босиком?– зазвучал шорох форменных ботинок по полу. – Там тепло, – Артём поджал пальцы ног. А Лебедев быстро с ним поравнялся – и спокойным жестом какую-то папку протянул. – Вот. Временные документы. Возьми, а то вдруг задержат. Паспорт недели две ещё оформлять будут. Артём на автомате взял и к груди прижал. Глядел совершенно обалдевшими глазами и пытался понять, ВалентинЮрич, что, шутит так? – А...мне м...м...можно идти? – Можно, – моргнули темные глаза. Под ними круги, но в темноте не слишком заметно. Он смотрит на Ткачёва, который на ногах плохо держится, и думает, что напугал мальчишку, видать, знатно. Весь день под сердцем билось: Юля, Юля! А когда родной человек бросился ему на шею, уже через секунд десять её губы запрыгали: Артём, Артём... Его убили. Ваня... стрелял. Артём... в воду. И... В порядке твой Артём, жив. Лебедев руки опустил вдоль корпуса и пояснил зачем-то: – Дело замнут... За неимением улик. За неимением убитой. Тёма огрызнуться хочет, что тогда не замяли. Что он сидел ни за что. Спросить хочет, почему сейчас, спустя три года. Но не спрашивает, и только рассеянно пытается сунуть документы в карман, но карманов на больничной пижаме нет. – У вас по-по-курить найдется? – спрашивает наконец. – Не курю, – отвечает Валентин, а потом добавляет менее сурово: – Дома лежат. В заначке. Его всегда раздражало, что Артем курит, Юля вместе с ним тоже курит, а его самого иногда тянет до боли, а он себе запрещает. Он должен бы сказать Ткачёву, что дело замнут ещё и за неимением подозреваемого. Потому что Артём Ткачёв в бумагах – на год старше искомого. Не зря он просидел три часа в участке, заставляя вызванного из дома архивного работника пробивать по базе и заново распечатывать документы числящегося в отсидке пацана. – Жалко, – роняет Артем, разглядывая матовые листья фикуса у Лебедева за спиной. Переступает с ноги на ногу: – Ну. До сви...сви-иданья тогда. И, сунув документы под мышку, протягивает здоровую руку. – Артём, – рукопожатие у Валентина крепкое, – Я хотел тебя спросить. По руке, обхватившей чужую ладонь, пробегает короткая дрожь, хотя у генерала ничего плохого с кровоснабжением мозга нет. – В кого ты тогда стрелял? Артём понимает. И смотрит наконец Лебедеву прямо в глаза. Взгляд у него такой, какой редко бывал – ясный и спокойный. – Не в неё, – отвечает он негромко, но твердо, стиснув пальцы своими, холодными и ослабевшими от болезни. – Я впри-пришельца стрелял, Валентин Юрьич. У меня тогда го-го-голова заболела сильно. И туман перед глазами. К-к-красное всё. А потом руки мне вывернули. Ну, это вы з-зна-аете. Взгляд темных глаз Лебедева падает вниз, но они каким-то образом все равно отражают свет, блестят двумя влажными светлыми бликами. Он отпускает руку Артема почти мягко. – Не знаю, – бормочет, – почему я раньше этого не понял. Должен был. Не могло всё так быть. Что бы ты – и... Ты не такой, я ведь знал это. Но почему-то предпочел забыть. Потому что он – не твой сын? Мог бы стать. Если бы расписались – вряд ли повенчались, не те года уже – но если бы выпросили, уговорили, сыграли бы... Если бы не вторжение– позволил бы он? Или закрылся бы в своем одиночестве вдовца, не позволяя никому быть счастливым: ни дочери, ни этому – со смеющимися голубыми глазами. Кто он в конце концов такой, чтобы за них решать? – Артём, – голос глухой, но кашлянуть не получается, – я понимаю, что это звучит дико. Но может быть, ты поживешь у меня, пока не восстановишься? Артём моргает. На короткий миг, когда Лебедев выпускает его руку, ему кажется, что земля уходит из-под ног. Наверное из-за того, что он вытащил капельницу, а раствора там было еще больше половины. – У вас?..– повторяет он тупо, и испытующим, жадным взглядом заглядывает Лебедеву в глаза. У вас? В это поверить ему гораздо сложнее. Сложнее, чем в существование инопланетян. Ему становится жарко. Он делает нетвердый шаг вперед, оказавшись к Лебедеву очень близко, так что может со всей отчетливостью различить сквозь запах лекарств и хлора – да, точно, его парфюм, теплое дерево, и черный перец, наверное, он может даже название вспомнить.Из тех, которые они когда-то выбирали с Юлей на золотисто-стеклянных витринах бутиков. – Почему бы и нет, – отвечает он наконец. – А сига-га-реткой тогда угостите? – и улыбается, шально и с вызовом, почти как прежде. Уговорив Ткачёва мирно посидеть в палате, Лебедев прошел к главврачу. Хрестоматийный замученный худощавый мужчина с большими, как блюдца, глазами, довольно внимательно выслушал генерала-лейтенанта, несмотря на то, что раненых сейчас было столько, что его тихая жизнь с парой операций на неделе превратилась в кошмар за один день. Отпустили. Выписав долгий рецепт, расписав очередность капельниц и приём таблеток. Одевались в коридоре – в палате было совсем темно. Дергая лицом и сводя брови, Артём дал помочь себе влезть головой и здоровой рукой в футболку, так, что левая была прижата к телу под одеждой.Сверху – фланелевую рубашку, джинсы, оказавшиеся ожидаемо великоватыми, и берцы. Выпускные туфли, в которых Ткачев приехал сдавать с рук на руки беднягу Харитона – уплыли. Лебедев почему-то порадовался, что они с Артёмом не сильно отличаются по комплекции. Дома были и кеды, и совершенно новый спортивный костюм, и даже где-то пижама. Транспортировать раненого – не такая уж хорошая идея. Стоило Артёму спуститься на стоянку и, сжимая зубы, влезть на заднее сиденье– его бросило в холодный пот. Больно, несмотря на анальгетик. Он затих, искоса поглядывая на Валентина Юрьевича и стараясь никак не выдать своего состояния. Какое-то знание, не иначе как инстинкты, подсказывало, что от пули будет хреново. Даже если вроде как всё и обошлось. Его, Лебедева, стараниями. А ведь наверняка мог бы просто кровью истечь – и всё... Генерал сначала что-то сосредоточенно читал на планшете, Тёма отвлекся на движение за окном темных громад обесточенных зданий, а когда снова повернул голову – Валентин дремал сидя, с лицом суровым, как будто просто призадумался, и по его коже бежали прямоугольники света – они выехали на магистраль. ...Ткачёв не думал, что вернется сюда. Особенно – так. Что Валентин Лебедев подаст ему руку, помочь выбраться из служебной машины, и в предрассветной синеве будет гореть над подъездом плоский круглый фонарь. А в него биться бабочка. Сердце у Артёма тоже билось так, словно... Когда? Не на экзамене, не на первом свиданье, не впервые за рулем скоростной тачки, не... Когда влез в инопланетного робота? Он затравленно оглянулся и скривился от боли в плече. В Чертаново тишина, будто и не было ничего. Дверь в Юлину комнату приоткрыта, и Артём старается не смотреть. Он был здесь всего пару раз, когда Юля уговаривала бабушку не сдавать их отцу. Его пошатывает, а твердая рука Лебедева увлекает в глубину квартиры, в его собственную спальню, которая резко пахнет домом и все тем же древесно-свежим, на секунду даже отпускает дурноту. Рубашку снять помогает, обувь, за штаны Ткачёв цепляется в непонятном порыве, правой рукой, сопя, расстегивает ширинку, и Валентин Юрьевич кивает, мол, справишься, хотя судя по глазам – не уверен. – Попить? – спрашивает он, отходя к двери. – Да не-неплохо бы, – тянет шею Артём. – А где... Ма… мама ваша, ВалентинЮрич? – В пансионат отвез, давно уже, – Лебедев держится за дверь чуть повыше ручки, и кольцо блестит в неясном свете. – Когда всё это с Юлей произошло. Посиди, подожди. Тебе сейчас больше жидкости надо. Позже, после получасовой возни на кухне, генерал приносит ему суп в кружке. Шутит, что суп из пакета, но Артём оказывается загипнотизирован разбитым туда и сварившимся хлопьями яйцом, благодарит хрипло. – Я ложиться не буду, утром надо сделать пару дел. Поешь, выпей таблетки и ложись. Сраженный теплым, обволакивающим супом, Ткачёв и правда засыпает, от слабости отпустив-таки мысль, что оказался в постели у самого Лебедева, а на утро обнаруживает на тумбочке стеклянную пепельницу и сигареты.