reckless and chemical

Когда Вону открыл глаза, яркие полуденные лучи солнца наполняли комнату необъяснимым теплом и светом, словно вся его жизнь была такой же счастливых и из ряда естественных вещей как капающий кран в ванной, как падающая тень от многоэтажек и беззаботный радостный смех детей. На самом деле даже если это все и было обманом, в какой-то момент захотелось изменить все, что было до этого кардинально: если не ради себя, хотя бы ради других, чтобы никто не мог говорить ему и указывать, чтобы больше никто не страдал из-за эгоизма и остатков подростковой импульсивности. Даже если отец все еще оставался таким, Вону больше не мог позволить себе сидеть молча и бояться грубой силы. Нужно было становиться старше и сильнее, чтобы никто в жизни больше не смог сломить его. Особенно Ким Мингю, с которым он был обязан связать свою жизнь. Возможно, их семейная жизнь оказалась бы не такой, как у родителей. В голове до сих пор мелькают картинки из детства, когда отец оставлял ссадины и синяки на теле папы, как кричал на него и не давал сказать ни единого оправдания. — Хватит! Пожалуйста, прекрати, — пятилетний Вону захлебывался в собственных слезах. — Он не виноват, не виноват ни в чем. — Заткнись и смотри как за твои маленькие ошибки страдают другие. Вы все всего лишь жалкие отродья, недостойные жить. Ты и твой никчемный папаша, которые только и делают, что портят все, — папа лежал на полу, слабо улыбаясь сыну и едва заметно покачивал головой, словно отрицал все. В его нежной улыбке было столько боли и отчаяния, которое он так умело скрывал годами. — Это твой папа не научил тебя, что нельзя перечить собственным родителям. Омеги должны молчать и быть покладистыми, поэтому тебе нужно усвоить этот урок, щенок. Вону тяжело вздохнул и выпрямился перед зеркалом: худощавое тело с темными волосами, что делали кожу еще более болезненной на вид, словно все его тело изготовили из дешевого желтоватого пластика, так болезненно она выглядела на вид; торчащие ребра и ключицы совсем не придавали изящности, как твердили многие омеги — он был похож на жалкого человека, страдающего анорексией. Навешанные эталоны сжимали горло и было настолько тяжело сбросить их, что оставалось всего лишь смириться. Вону ненавидел это тело всей своей душой, но, к сожалению, ничего не мог исправить: ни суховатые алые губы, ни постоянные синяки под глазами от бесконечных бессонниц. И даже холодная вода, придававшая его лицу легкую румяность, совершенно не спасала. — Какой же ты жалкий, Вону, — собственное отражение словно насмехалось над ним. Он растянул губы в привычной усмешке — отражение сделало тоже самое. — Смогу ли я стать сильным в этом прогнившем мире? Он знает: на его жизненном пути еще встретится миллион трудностей и падений, и чем выше ты заберешься, тем больнее будет падать. Стать сильным, чтобы упасть и снова подняться на ноги — вот, что должно было быть в его утопии. В реальности все выглядело совершенно иначе: зависимость от друзей и необходимость поддержки. Может, в этом был банальный страх неудачи, может, осуждение — он не знал точно и даже не собирался разбираться. — Я сказал твоему отцу, что ты плохо себя чувствуешь. Не мог бы ты посмотреть мою спину, а то она побаливает, — Вону улыбнулся, заметив лицо собственного родителя. Он всегда улыбался и выглядел совершенно безобидным, хоть и временами казался бесчувственным и безвольным человеком. В их мире все было так устроено и неподчинение каралось ужасными бесчеловечными последствиями. / / / — Ох, Вону, я так давно не видел тебя! В последний раз это было, кажется, перед твоим отъездом в Англию. Напомни, на кого ты учился? — щебетание родителей Мингю было таким же пустым и наигранным, как и вся дружелюбная обстановка в семье. Отец тихо переговаривался с папой, мило улыбаясь, и создавалась никчемная иллюзия идеальной семьи. — Ох, вы правы, это было так давно, — сдержанный, ласковый словно котенок, он был сегодня самой настоящей слабой омегой. — Я закончил исторический факультет. В наше время так мало людей знают историю, поэтому мне хотелось, чтобы мои дети были образованными. Конечно, ни о какой работе в этом мире не могло быть и речи. Омега всегда думает о детях, омега ищет образование только для детей и повышения статуса в высшем обществе. От этих утверждений тошнило. Мингю посматривал на него украдкой, боясь привлечь лишнее внимание и отвращение во взгляде едва знакомого человека. Он не был, как выразился Вону, типичным альфой, он также хотел избавиться от всего этого. Вынужденный брак, прикрываемый расширением влияния бизнеса семьи. Было бы глупо утверждать, что молодой омега перед ним создавал образ легкодоступного и легкомысленного; наоборот, именно жажда свободы во всех смыслах — было первое, что бросалось в глаза. — Вону, не хочешь показать Мингю наш чудесный сад? — очевидно это была еще одна уловка убрать ненужные уши, чтобы обсудить детали контракта, а потом просто бросить оригинал в лицо как жалкой шавке. — Конечно, отец, — он поднялся из-за стола, вежливо всех кланяясь и улыбаясь, бросая едва заметный взгляд полный холода на Мингю. Альфа поспешил подняться следом, идя в сторону сада за парнем. — Почему ты так враждебно настроен по отношению ко мне? — вопрос звучал из серии банальности или тупого списка в омежьих журналах в статьях «Какие вопросы лучше задать на встрече альфе, если хочешь, чтобы он тебя трахнул?» — Ты читал Андре Моруа? Он пишет, что в любви с нами, омегами, «обращаются как с куртизанками, в супружеской жизни — как со служанками. Их не любят, лишь пользуются их услугами и тем не менее надеются подчинить их требованию неукоснительной верности…» — Вону оборачивается к Мингю и кривит губы с едва заметной усмешке. — Ты, чье мнение об омегах точно такое же, едва ли может подарить мне счастье в этой жизни. Типичный альфа, считающий лишь только собственное эго за человека. В этом мире никого не волнует, что у нас тоже есть чувства, свое право голоса, привычки, мнение, желание — в омегах видят всего лишь никчемную дорогую вещь, которая способна потакать супругу и раздвигать ноги каждый день. Никто не заботится о комфорте, о нас самих, что мы тоже умеем и хотим любить, а не жить с человеком, которого нам нашли богатенькие родители. — Вону, послушай, — рука тянется к раздраженному, раздавленному парню, но так и застывает в нерешительности, — все, что ты сказал про омег в этом обществе чистая правда. Я тоже не из тех людей, которые в восторге, что своего супруга я буду едва знать, что мне придется связать жизнь узами брака в столь юном возрасте. Но я никогда, слышишь, никогда не считал омег за вещь или игрушку. В моих глазах ты сильная личность, временами капризный ребенок, который боится брать на себя ответственность. — Ты каждый раз так уверен в своих словах, что аж противно. Ты совершенно ничего обо мне не знаешь, так какого черта ты можешь быть так уверен? — Я наблюдал за тобой. Может, покажется очень глупым, но я видел, как ты бываешь холоден, как подписываешь какие-то бумаги в кофейне с серьезным лицом, как позволяешь себе смеяться вместе с друзьями и курить не только сигареты, но и траву. Никто не идеальный: ни я, ни ты. У всех людей бывают промахи и все мы совершаем ошибки, но жизнь для этого и дана, верно? — Поэтому ты трахаешься чуть ли не каждый день со всеми? — омега садится на скамейку и достает из кармана пачку сигарет. — Не ты один умеешь наводить справки, Мингю. — Раз мы оба не можем избежать этого брака, может, хотя бы станем друзьями? — он садится рядом и смотрит на редкие яркие звезды на темном полотне неба. Все это выглядело таким смешным, словно они оба оказались в неинтересной глупой дораме без особого соблюдения сюжета. Их первая встреча началась спонтанно и закончилась полнейшим провалом, так что же ждет сейчас, когда они сидят вдвоем на деревянной скамейке и смотрят на звезды. Вону выглядит сейчас по-настоящему прекрасно: темные волосы уложены и лишь несколько беспорядочных прядей выбиваются из общей картины, пальцы, обхватившие тонкий фильтр длинными худыми пальцами, задумчивый взгляд полный разочарования и печали — все это делало из него обычного парня, а не типичного представителя их прогнившего высшего общества. В какой-то момент Мингю понял: дружить с этим парнем будет невыносимо и вся его жизнь превратится в самый настоящий ад, из которого едва ли он сможет выбраться без посторонней помощи. Этот омега жил в далеком будущем, где никто не мог управлять чужими жизнями, два человека в семье работали и занимались тем, что любили; не было такого понятия как брак по расчету, дети воспитывались в любви и радости, играли на нервах обоих родителей и спали вместе с ними, крепко прижавшись к двум горячим телам. Возможно, это были всего лишь мечты, но так сильно хотелось верить в реальность всего этого. — Послушай, мы сами решаем нашу судьбу и то, как будет дальше складываться наша жизнь. Я вовсе не такой тиран, как твой или мой отец. Ты не такой покладистый, как остальные. Любишь свободу — ты ее получишь, но просто… давай дадим друг другу шанс исправить то, что не смогли наши родители. — Правда в том, что ты уже не хочешь дружить со мной. Ты всего лишь ребенок, пытавшийся доказать родителям, что можешь все сделать сам. Разберись сначала в себе, а потом мы уже поговорим об этом, — Вону слабо улыбается и дотрагивается до чужого плеча ледяными пальцами. Этот холод словно обжигал не хуже полуденного летнего солнца, казалось, все сейчас сгорит. — Свадьбы не избежать. — Я знаю об этом. Он поднимается со скамейки и медленно идет дальше, оставляя после себя приятный аромат чего-то домашнего и теплого, мешая это с металлическими нотками парфюма и кофейных сигарет. Мингю думает, что если бы все противоречия всего мира собрали бы в одном месте — этим местом оказался бы Чон Вону.