Нитями судьбы

      И снова эти взгляды — завистливые, исподтишка и прямые, изучающие. Ючи чувствует их кожей. Ощущает их неприятную липкую тяжесть на лице, плечах, теле. Рассматривают, как товар, решая, стоит ли и им приобрести такой же. Говорят, японцы в моде. Вот уж и Никифорову подарили… Ючи не слушает разговоры. Для него они пустые, ничего не значащие. Намного больше волнуют мысли о новом хозяине. Ючи позволили отойти, и теперь он занимает гордое место среди подарков, сидит, подогнув ноги, меж разноцветных коробок и удушающих букетов. Сидеть можно по-всякому, лишь бы удобно и неприметно, покорно. Ючи привык к сейдза. Научили когда-то родители, не предполагая, при каких обстоятельствах её будет использовать любимое чадо. И в страшном сне не приснилось бы. Музыка, голоса, разговоры — фоновый шум. От запаха всевозможных духов начинает болеть голова. Хотя, возможно, это от голода и усталости. Ючи пытается вспомнить, когда он последний раз ел, и не получается. Прежний хозяин не покормил, справедливо решив, раз уж продаёт, то чего и продукты переводить зазря. Потом — не до того. Смуглый парень, назвавшийся Отабеком, долго осматривал, приценивался и, наконец, сторговавшись с владельцем, отвел Ючи к машине, кивнул, мол, садись на заднее. А дальше был Юрий. Тот, который Смирнов. Он долго ругался и кричал. Ючи даже испугался, что вернут обратно, но нет, обошлось. Смирнов, испепелив их обоих взглядом, лишь что-то буркнул да пристроился рядом с Отабеком в машине, велел ехать. Здесь тоже никто не вспомнил. Здесь — он подарок. Вымыли, выбрили, напомадили. Даже ресницы подвили. Любой каприз для именинника. Даже тот, о котором Никифоров и не просил. Не зря же Юрий так ругался. Ючи слегка прикусывает внутреннюю поверхность щеки. Больно. Рот наполняется горьким металлическим привкусом, но это позволяет не так остро ощущать голод. Следующее послабление — расслабить спину. Вряд ли в этом зале собрались истинные ценители сэйдза, можно и схалтурить. Можно немного размять затекшие мышцы и рассмотреть Никифорова сквозь опущенные ресницы. Новый хозяин. Третий уже для Ючи. Первый тоже был молодым и красивым. Олег. Сын богатых родителей. Там всё было ярко и через край: эмоции, чувства, надежды. Знал же, что нельзя влюбляться, но вот… Поверил в лучшее, даже татушку на копчике сделал. А Олег ни во что не верил. Просто курил, целовал и говорил про анархию и смерть. Осознание пришло, лишь когда лежал в больнице, под капельницами. Еле откачали тогда. Крепко же его Олег на какую-то дрянь подсадил. Ючи и не помнит ничего толком, словно кусок жизни разом выкинули. А вот тело помнит. Напоминают тонкая белая вязь шрамов на запястье да припадки во время секса. Второй был Игорем. Купил по дешевке, надеясь на экзотику. Не вышло. Ючи очень старался угодить, но никак. Не было между ними химии, что ли. Игорю было скучно, не интересно. Никак. Ючи пытался быть хотя бы хорошим любовником, но тело подвело. От одной только мысли о физической близости било мелкой дрожью, а к горлу подкатывал приступ тошноты. Хотя Ючи старался, даже минет какой-никакой делал новому хозяину. Вероятно, плохой всё же, раз продают. Третий… Виктор Никифоров. Виктор ни разу на него не взглянул за вечер, словно и нет здесь Ючи. А вот Ючи рассмотрел нового хозяина: и величественную осанку, и стройную спортивную фигуру, и тонкие черты аристократического лица. Красивый, таких только на обложку модного журнала. И если Смирнов красив юной, не оформившейся ещё до конца красотой, то здесь красота зрелая: упрямая линия волевого подбородка, прямой ровный нос, изящный изгиб серебристых бровей. Хотел прикоснуться к блондину? Пожалуйста. И всё же. Почему Никифоров игнорирует его? Ючи не возьмут назад в питомник после третьего хозяина. А если и возьмут, то заставят делать такое, что уж лучше сразу в петлю. Проще, и менее болезненно. От мыслей отвлекает Смирнов, протягивает бокал с искрящимся золотистым напитком и тарелку с куском торта. — Держи. Днюха же, отметишь. Ючи не уверен, что пить шампанское на голодный желудок, такая уж хорошая идея, но других вариантов просто нет. Он аккуратно берёт протянутый бокал, отпивает. Сотни пузырьков взрываются на языке, наполняя рот сладкой терпкостью. Вкус удивительно хорош. Отламывая кусочек кремового торта, Ючи задумывается, насколько быстрее или медленнее он опьянеет от очень дорогого шампанского. — Спасибо, Господин. — Да не за что, — кивает блондин и потом, задумавшись на мгновение, добавляет: — Я тут иногда бываю, да и Бека появляется. Если совсем плохо будет — найдёшь. Но это в крайнем случае, понял? Из-за обычной порки спасать не буду, сам уж как-нибудь разберешься. Вас же в питомниках учат всякому такому, слушаться. — Да, Господин. Юрий вновь кивает, соглашаясь и со своими мыслями и со словами раба. — Никифоров тот ещё придурок. Перетерпи. Может, ещё и сойдетесь… — Юрий бросает в сторону именинника быстрый взгляд, кривится. — Я тебя предупредил. Давай, держись. — Спасибо. Удачного вечера, Господин! — Ючи провожает взглядом удаляющуюся фигуру блондина, затем смотрит на Никифорова и выпивает залпом остатки шампанского. Сегодня алкоголь ему необходим.

***

Вероятно, алкоголь и усталость сделали своё дело — окончание вечера Ючи не помнил. Помнил только, как растолкали, вели куда-то, а потом эта комната или что там. Четыре стены и матрас. На котором он и растянулся блаженно, проваливаясь в глубины пьяных сновидений. Разбудили. Резкие толчки и крики, что Никифоров идёт. Как котёнка, швырнули в душ, под холодную, чтоб проснулся. Времени едва хватило, чтоб разлепить глаза да начать что-то соображать. И вот он снова сидит в позе сэйдза. Спина прямая, руки покоятся на бёдрах, взгляд — смиренный и покорный. Дверь открывается, заходят двое. Один, ожидаемо, Никифоров, второго Ючи не знает. Вероятно, кто-то из гостей. Никифоров идёт слегка шатающейся походкой. Движения рваные, резкие, без былой грациозности. Да и внешность… Растрёпанные серебристые волосы, взгляд расфокусированный, стеклянный. — Вот… — Никифоров машет в сторону Ючи, обращаясь ко второму мужчине. — Подарок мой… Смирнов расстарался. — Недурной подарок, Виктор. Сейчас модно всё восточное. Будет в кимоно ходить и на кото играть тебе. — Кото? Этого мне только не хватало для полного счастья, — Никифоров делает глоток из принесенной бутылки. Получается неаккуратно, и капли красной жидкости падают на грудь, окрашивая рубашку в рубиновый. — Вот блядство… Я уже из-за него рубашку испортил. Одни проблемы. — Накажешь? — второй мужчина подходит к Никифорову, забирает бутылку и отпивает. — Их нужно воспитывать, чтоб знали своё место. Помнили, кто хозяин и кто заботится о них. — Подойди, — приказывает Никифоров. Ючи быстро поднимается, стараясь не злить хозяина лишний раз, подходит и замирает, не смея поднять глаз. — Расскажи о себе, — следует очередной приказ. — Ючи Такахаси, Господин. Японец, 19 лет. — И мой подарок. Знаешь, что это значит? — холодная властная рука ложится на подбородок, принуждая взглянуть в глаза. — Знаешь, что значит принадлежать кому-то полностью, Ючи?.. Ючи не хочет смотреть в эти глаза, но, удерживаемый рукой, не может отвести взгляда. Глаза Никифорова красивые и бездонные: голубая радужка с вкраплениями жидкого серебра и чернильная тьма зрачка, глянешь — и нет пути назад. Лишь туда, в бездну. — Что хочет мой Господин? — слова, не громче шелеста пергамента, осыпаются с искусанных губ. — Тебя ведь учили? Быть услужливым. Покажи мне, — Никифоров склоняется ниже, опаляя лицо Ючи пьяным дыханием. — Покажи нам свои достоинства, Ючи… Хм... Отсоси у Влада. «Вот и суть вся твоя, Никифоров, — просто думает Ючи. — Скучающий извращенец. Богатый скучающий извращенец». — Ого, Виктор, спасибо! — доносится удивлённо-радостное из-за спины. — Неожиданно! Ючи молча кивает и подходит к означенному Владу, опускается на колени. Кладёт руки на чужие бедра, превозмогая мелкую дрожь в пальцах. Влад решает, что трясёт от предвкушения, Ючи знает — от отвращения. Виктор молчит. Он справится. Это всего лишь минет. Он даже делал это раньше пару раз с Игорем. И Олегом. Теперь нужно просто повторить. Он должен! Ючи расстегивает пуговицу и приспускает брюки вместе с нижним бельем. Член, к счастью, аккуратный и небольшой. И уже полувозбуждённый. Ючи замирает, решая взять ли его в руку или начать сразу сосать. Но приказ был сосать. Юноша склоняется и аккуратно берёт его в рот. Начинает сосать. Он знает, что нужно лизать, целовать, менять темп, но сил хватает только на механическое посасывание. А в голове только одна мысль — не подавиться и не расплакаться. Влад что-то говорит, Ючи не разбирает, лишь улавливает общие интонации. Член на языке Ючи начинает набухать, увеличиваясь в размерах. Такой большой, что Ючи задыхается и вынужден отстраниться, чтобы вдохнуть воздуха. Челюсть болит с непривычки, а по подбородку течет слюна. Тело колотит. — Замучил он тебя совсем? — блондин оказывается рядом и приподнимает Ючи за подбородок, вновь принуждая смотреть в глаза. Проводит пальцем по опухшим покрасневшим губам. Слегка кивает Владу: — Пошёл вон. — Но, Вить… — начинает ошалело тот. — Пошёл вон. В коридоре додрочишь. Хлопок двери. Виктор же так и не выпускает его подбородок. Пальцы тонкие, но сильные, от таких долго не сходят потом отметины. Небрежное «раздевайся», и мужчина отходит, не спуская с него темного взгляда. Ючи послушно исполняет. Хотя пальцы ещё дрожат, и некоторые тесёмки так и не хотят поддаваться. Наконец, с одеждой покончено, Ючи складывает её аккуратной стопкой на полу и разворачивается, ожидая следующего приказа. — Ты гей? Натурал? Ючи немного тушуется, не зная, какой ответ выбрать, чтобы понравился хозяину. Решает сказать правду. — По тестам из питомника гей, Господин. Виктор кивает, словно соглашаясь с чем-то. — Сверху или снизу? То и то? — Как вам угодно, Господин, — волна паники поднимается к горлу, скручивая внутренности в тугой узел, не вдохнуть. — Я могу сделать Вам минет… — Не любишь анал? — блондин досадливо кривится. — Мне тебя ещё и разрабатывать… Что ж ты такой косячный, Ючи? Да и что за имя? Оно тебе не подходит. Новая жизнь — новоя имя. — Да, Господин… Как вам угодно… — Ты же теперь мой, — в голосе Никифорова, как ни странно, досадливые нотки. — Будешь моей грязной шлюшкой? Те, которые на всё готовы, ради своего хозяина. — Да, Господин… — Боже, какой же ты послушный! А теперь я возьму тебя сзади. Иди на матрас и стань на колени, обопрись на локти. Но вас же учили… Ючи кивает. Его согласия и не ждут, но привычка быть вежливым остаётся. Возможно, это и не плохо, если всё случится сразу, не будет лишних мыслей и надежд. И имя ему выбрали соответствующее — грязная шлюшка. Ючи встает так, как приказали. Лицо повернуто к стене — если он не выдержит и заплачет, то хозяин не увидит. — Сказать, что я буду нежен? Ючи не отзывается.  — Не расслабишься — я тебя порву, — холодно комментирует Никифоров. — Не специально, а просто, — тонкие пальцы легко касаются кожи спины, очерчивая выступы позвонков. — Ты так зажат! Спина каменная, член не стоит… — Так волнует? — зло отзывается японец. — Да… Меньше травм — больше секса. А так будешь валяться тут с больной задницей неделю. Расслабься. Ючи и рад бы расслабиться, да как, если тело действительно каменное, а о возбуждении и говорить не приходится. «Расслабься», — сказал маньяк жертве… Ну да. — Хорошо, с другими не нравится. Но ты касался себя сзади? Растягивал пальцами, пихал что-то внутрь? — холодные руки продолжают исследовать его тело. — Это здорово. Когда дрочишь, ещё и пальцы там. Я, правда, таким давно не занимался. Сейчас всегда есть кому и отсосать и вставить. Меньше всего на свете Ючи хочется слушать пьяный трёп блондина о том, кому и как он вставляет. — Зажался… — продолжает Виктор. — Знаешь, я добрый сегодня, в честь праздника. Можешь представить на моём месте кого-нибудь ещё. О ком ты мечтал раньше, когда дрочил в душе? Киноактёр? Кто-то из друзей? Представлял идеального хозяина? Это тебя заводило? Смазка щедро льётся меж его ягодиц, влажной липкой дорожкой сбегает по бедру. Виктор лениво размазывает её по кольцу мышц, а потом нажимает, проникая внутрь. Смазка всё облегчает, и палец свободно входит. Ючи же весь дергается. Поводит плечами, несильно выгибается. Можно принять за возбуждение, но нет… В голове только одна мысль, что его подчиняют, ломают, насилуют. Тело скручивает от фантомной боли. Виктор держит крепко. Вводит и выводит палец, а затем добавляет к нему второй — крутит, нажимает, проталкивает… Наконец мышцы не выдерживают, растягиваются под давлением и больше не сжимаются, позволяя свободно проникать внутрь. — Вот и молодец… Подстроился… Не так и страшно… давай, ещё один пальчик… Так. Ючи слабо слушает бормотание трахающего его блондина. Он вообще не хочет слушать и видеть. Он хочет обратно в Ибусуки, к родителям, хочет просто работать в семейном онсене, помогая обслуживать туристов. Словно и не было этих ужасных лет. Слёзы собираются в уголках глаз. Он даже не замечает, как пальцы в его заднице сменяются на член. Не всё ли равно теперь? Он всего лишь грязная шлюшка, которая только и может, что раздвигать ноги да открывать рот для работы. Ючи не выдерживает, начинает тихонько плакать. Злые слёзы, полные бессильной ярости и нестерпимой горечи… В них нет спасения или освобождения. Их не слышно за негромкими звуками в комнате. Виктор берет его размеренно и глубоко. Проникает до основания и вновь выходит почти на всю длину, чтобы вонзиться. Ючи всё равно. Виктор срывается на жесткий темп. Теперь это не влажные звуки смазки, а быстрые удары двух разгорячённых тел. Резко. Быстро. На пределе… Ючи всё равно. Он здесь только для одного — служить своему хозяину. Никифоров что-то рычит, кончая в него. Вбивается последним ударом, хватает за рёбра и кусает за плечо. Больно. До крови. Потом отодвигается. Смотреть на Ючи ему и не нужно — и так всё ясно. Отдышавшись, стягивает презерватив, морщится при виде крови и бросает его Ючи. — Уберешь сам. Звук закрываемой двери. Тишина. Ючи не здесь, Ючи в саду родителей, подставляет хрупкие дрожащие ладони под нежные лепестки цветущей сакуры. Здесь только грязная шлюшка Никифорова. А шлюшки не плачут.