Нитями судьбы

      Три шага вдоль и упираешься в стену. Узор из белых хризантем. Четыре поперек — те же цветы: оплетают белоснежным ядом рисованных лепестков, проникая в сердце и душу. Как кёкатабира на плечах. Хотел бы скинуть, да никак. Если стать посреди комнаты и развести руки — до стен расстояние сантиметров двадцать-тридцать. Меньше, чем его комната в Ибусуки, но больше, чем типичная квартира в Токио. Это, если сравнивать с прошлой жизнью. В новой у него и не было ничего своего: в квартире предыдущего хозяина спал в прихожей на старом матрасе, который Игорь все же выделил для вновь приобретённого раба, скрепя сердца, у Олега было немногим лучше — убогая кровать за символичной перегородкой. Он должен быть доволен? Ючи в который раз обошёл комнату, изучив все неровности, сколы на стенах, всё, что хоть как-то могло ему помочь. Ни тайных дверей, ни скрытых ниш, ничего, что он мог бы найти, следуя законам авантюрного жанра, так любимого им в детстве. Хотя было имя. Оно нашлось несколько дней назад выцарапанное над дверью за неплотно прилегающими обоями. Две неровных строчки: одна — ряд иероглифов, вторая — латиница английского языка. Ли Сынгыль. Ючи аккуратно надорвал обои, чтобы рассмотреть надпись, коснулся пальцами, повторяя вдавленные в штукатурку символы. Корейский язык… Кем был загадочный Сынгыль? Такая же жертва, как и Ючи? Безвольный узник и игрушка Никифорова? Помимо воли в памяти всплыла, оброненная Сонтхи фраза о любви Никифорова к азиатам. Ючи пытался расспросить больше, но Сонтхи упрямо молчал, не желая отвечать на вопросы. Как Такахаси не пытался — итог один: перманентная улыбка Тхая меркла, сменяясь жёстким изгибом губ, а у самого тайца тут же находилась масса неотложных дел. Посоветовал лишь никогда у Никифорова не спрашивать. И снова вереница дней. Или, в отношении Ючи, часов. Когда нет окон, сложно разделить день и ночь. Приход слуг служит слабым ориентиром. Возможно, Ючи спит днём, возможно, бодрствует ночью. Здесь это неважно. Вообще, Ючи много спит. Лежит в каком-то странном, апатичном состоянии, на самой границе сна, прикрыв глаза от ненавистного света ламп. Лишь бы не думать. Мысли это зло. Мысли возвращают его домой, на источники. К родным. Заставляют вспоминать беззаботные дни наивного детства, когда он ещё верил в безграничное счастье для себя и для всех. Мысли это боль. Тупая, тягучая и неотвратимая. Рождающаяся в самом нутре и постепенно сжимающая внутренности в тугой узел сплошной боли. Чтоб не вдохнуть, чтоб слёзы из глаз, чтоб на циновке выкручивало до хруста в костях… Сонтхи как-то нашёл его в таком состоянии, испугался. Потом давал какие-то таблетки, отпаивал крепким чаем. Сидел с ним, положив голову Ючи к себе на колени, ласково перебирал отросшие темные пряди и говорил, что всё будет хорошо. Наивный. Не будет уже никогда хорошо. Во всяком случае, не с Ючи. Если мысли о родительском доме причиняют боль, бередя едва затянувшиеся на сердце раны, то мысли о собственном будущем вызывают только безнадёжную горечь. Что с ним сделает Никифоров за эти месяцы? Шлюшка… Он здесь только для одного. Хотя этот русский и не приходит. Сонтхи сказал — уехал по делам в Москву, можно расслабиться. Расслабиться… Ючи вздрагивает каждый раз, когда ключ поворачивается в замке. Кто войдет — кто-то из слуг с очередной миской похлёбки или пожалует сам Никифоров? Ожидание сводит с ума. Бездействие сводит с ума. Иногда Ючи кажется, что он никогда и не выберется из этой комнаты, останется здесь навсегда, надежно скрытый от остального мира бумажным пологом ненавистных хризантем. В такие дни ясно вспоминаются все рассказы о средневековых пытках, когда узников намеренно сводили с ума. Пресловутый «Каменный мешок». Или же по-французски «Ублиет». Красивое слово, вполне в духе Никифорова. Чтобы как-то занять себя, Ючи делает зарядку. Непрестанные упражнения на гибкость и выносливость. Возможно, он станет таким сильным, что свернёт Никифорову шею? А там бежать, бежать… Вот только куда, если он и в доме-то не ориентируется, не говоря уже о том, чтобы добраться до Японии без документов и с меткой раба на шее? Да и охрана пристрелит его в тот же миг. Не вариант. Выжить. Сонтхи просил его выжить. И Ючи пообещал этому улыбчивому парню и себе, что выживет. Несмотря ни на что. Вопреки. Очередной день, очередная рутина в периметре четырёх стен. Ючи оттачивает мастерство танца, повторяя в памяти уроки наставницы Минако. Здесь нет станка и зеркал, здесь вообще ничего нет, но Ючи упорно гнется в балетных па, растягивая тело, заставляя кровь приливать к ослабленным от апатии мышцам. Раз за разом, вновь и вновь, до изнеможения. Затем идёт в душ. Сбрасывает промокшую от пота футболку и становится под острые струи воды. К слову, одежды у него почти и нет. Лишь то, в чём был, да Сонтхи принёс несколько своих рубашек и брюк. Вероятно, он должен был ходить голым, если что-то испортится или нужно постирать. Ючи делает душ погорячее, желая прогреть ноющие от долгого бездействия мышцы. Никогда ещё арабески и прыжки не давались так тяжело. Намыливает тело, смывая липкий пот, вспенивает шампунь в волосах. Проводит рукой по подбородку — скоро нужно будет бриться. Бритву ему не доверяют. Сонтхи как-то принёс безопасную, потом же и забрал. Боится, что Ючи резанёт горло. А может, приказ такой. Вымывшись, вышел из душа, шагнул к циновке. Снова сидеть, снова думать, снова эти хризантемы перед глазами. Как он вообще оказался в России? Ведь не должен был. Где его родной, согретый жарким солнцем и вулканическими источниками, Ибусуки, и где дождливый, хоть и богатый на историю, Петербург? Огромное расстояние, если считать в километрах, и еще большее, если брать за основу разницу культур и менталитета. Но вот он здесь. Оглядываясь назад, Ючи невольно задумывается, не было ли всё это предопределено. Возможно ли, что всё решилось в тот день, много лет назад, когда он, будучи совсем ребёнком, записался на курсы русского языка? Их курорт оказался городом-побратимом далекого и заснеженного Салехарда. Ючи видел фотографии города: серые панельные многоэтажки в окружении покрытых белоснежным снегом мохнатых сосен. Именно оттуда приехал к ним Арсений Иванович. Стоит прикрыть глаза, и в памяти тотчас же оживает худощавая фигура учителя, словно и не было этих лет: высокий, чуть сутулый в хрупких плечах, с тонкой талией и изящными руками. Лицо, непривычно славянское, с правильными, но чуть великоватыми чертами, высокий лоб с небольшими залысинами, острые выступы скул и тяжёлый массивный подбородок. Волосы светло-русые, а глаза серые, графитовые, в обрамлении длинных ресниц и сеточки мелких морщин в уголках глаз. И взгляд такой мягкий, немного усталый… Стоило им невзначай встретиться взглядом и сердце заходилось в груди, трепетало, чувства, неопределённые и неясные ещё самому Ючи, кружили голову неосознанными стремлениями. Не было ещё желания — любить, было желание — понравиться, заслужить похвалу, чтобы он мог гордиться. И если остальные ученики со временем забросили курсы, то Ючи продолжал ходить на занятия: упорно выводил дрожащей рукой несмелое «Мама мыла раму» на грифельной поверхности доски и краснел, аки японский флаг, когда Арсений нежно обхватывал его запястье своей широкой мужской рукой и исправлял ошибки в написании. Ючи долго ходил на те занятия. Вероятно, это и сыграло свою роль впоследствии, выделив его из многоликой толпы японцев на сайте питомника, — метка в анкете о знании русского языка. Сплелись ниточки воедино. Поворот ключа. Сонтхи? В распахнувшуюся дверь входят двое слуг и вносят кресло. Большое, с подлокотниками и массивной спинкой, обитое плотным полотном зелёного цвета. Вездесущий Сонтхи руководит — расталкивает парней и указывает, куда ставить кресло. Куда ни поставь — везде плохо. Набивной монстр съедает всё пространство, и комната кажется ещё меньше и ущербнее. В итоге поставили в дальний от Ючи угол. Сонтхи улыбается и поздравляет с обновкой. На немой вопрос Ючи вскользь замечает, что Никифоров вернулся с Москвы. Уходят. Ючи всё так же сидит на своём простеньком ложе, вперив взгляд в кресло. Даже касаться не хочется, слишком ясно для чего оно здесь. Рот наполняется горечью, руки дрожат. Ючи отползает и вжимается в угол комнаты, желая найти защиту у безмолвных стен. Прикрывает глаза, пытаясь вспомнить нежный цвет вишнёвых лепестков, но перед глазами лишь ядовитая зелень жаккарда. Сегодня к нему придёт Господин.

***

Минуты, минуты, минуты… Ползут и сливаются в часы, стучат устрашающим ритмом по больным вискам, отмеривая срок короткими ударами сердца. Ючи недвижен. Дверь открывается. Мужчина входит легко, по-хозяйски. Кивает Ючи и усаживается в кресло, закинув ногу на ногу. Запах дорогого парфюма наполняет комнату. Впрочем, в мужчине всё дорого: начиная от брендовых туфель и заканчивая дизайнерскими костюмом, пошитым на заказ. Ючи рассматривает точеную фигуру сквозь опущенные ресницы, не смея нарушить молчание. — Налюбовался? — резкий, но не злой голос. — Я не слышал приветствия. — П-ростите, господин! — Ючи склоняется в поклоне. — Приветствую, мой господин! В комнате повисает молчание. Никифоров молчит, лишь смотрит ледяным взглядом из-под серебристых ресниц. Ючи молчит, опасаясь сказать лишнего. Да и что он должен говорить, считай, насильнику? — Меня долго не было, — вздыхает блондин. — Ты скучал? Это шутка? Ючи замирает, обдумывая ответ. Злить Никифорова не лучший вариант, учитывая обстоятельства. — Мне было одиноко здесь… — в меру дрожащий голос облекает слова полуправды. Никифоров вновь кивает, соглашаясь с ответом. — Подойди. Здесь нет таких расстояний, чтобы идти. Ючи практически подползает на коленях к креслу и останавливается, не смея подняться, сидит у ног, потупив взгляд. Никифоров касается его подбородка, приподнимает, принуждая смотреть в глаза, мягко очерчивает изгиб губ подушечкой большого пальца. — Красивый… Юный… — сердце Ючи замерзает от холода изящных пальцев на лице. Он не хочет этих прикосновений. — Будешь моим любовником. — Да, господин. Слова согласия, которые ни на что не влияют. — Ючи… У меня для тебя подарок, — Никифоров выпускает лицо японца из рук и тянется к внутреннему карману пиджака, достаёт документы. — Договор на тебя. Ючи не может сдержать нервной дрожи. О чём говорит Никифоров? — Обычные даты и история, — поясняет блондин, — если не вчитываться. А вот стоит взглянуть внимательнее, и перед нами весьма занимательная и совсем незаконная история. Мой адвокат оценил. Юноша берёт протянутый документ. Строчки японского и русского плывут перед глазами. — Вот. Смотри сюда, — Никифоров указывает по центру страницы, привлекая внимание. — Вполне можно доказать, что в питомнике ты оказался незаконно. Будешь послушным мальчиком — помогу с адвокатом. — Разве я могу вам верить, господин? — Ючи встречается глазами с ледяной синью. — Это слова… — Согласен. Гарантий нет. Лишь моё слово. Слово Никифорова, что после всего ты станешь свободным человеком. Избавишься от клейма раба. Это образно выражаясь, а на практике — чип с тела удалят. — Быть свободным… — Ючи сам не верит в смысл произнесённых слов. Слишком долго запрещал себе даже думать о свободе, не то что мечтать. — Но ты должен быть послушный… Можно подумать, у него есть выбор. Не будет послушным — заставят. Но если Никифоров хочет поиграть в доброго дядю… Что ж. — Я понял, господин. — Я рад, — довольно соглашается Никифоров. — Будешь милым, и всё будет чудесно. Не хочу тебя насиловать каждый раз, или наказывать, добиваясь послушания. Хотя это как пойдёт. Ты ведь не хочешь меня разочаровать, Ючи? — Никифоров задумчиво сцепляет пальцы изящных рук, откидывается на спинку и продолжает: — Очень не советую меня злить. Был тут один до тебя… Собаки загрызли. Жуть! Представляешь? — Я сделаю всё возможное, чтобы не разочаровать вас, господин, — Ючи уже слабо заботится об интонации. Лишь бы проглотить эту жгучую ярость, что царапает изнутри, по груди, норовя вырваться наружу. Как это низко, подло! Сначала показать бумаги, дающие шанс на свободу, а затем сказать, что может скормить собакам в любой момент!.. Ючи склоняет голову, душа злые, беспомощные слёзы. Он не заплачет. Не здесь, не сейчас. Не перед ним. — Молодец, — вкрадчивый голос и невесомая ласка в волосах. — Понял меня. Кстати, я не представился толком. Никифоров Виктор Сергеевич. Хотя ты меня будешь называть господином. Ючи молчит, избегая взгляда голубых глаз. И ценой жизни бы не ответил на эти омерзительные речи. Впрочем, Никифорову и не нужно его согласие. Тот продолжает начатый монолог, не глядя на Ючи, лишь удобнее уселся в кресле, подперев подбородок рукой. — … сделаешь? Ючи поднимает на Никифорова потерянный взгляд. О чём тот? — Да, господин?.. — Ты не слушал! — досадливо морщится блондин. — Я говорю, минет сделаешь? Заверим сделку. Никифоров расстегивает ремень и приспускает брюки. — Давай. Хочу тебя. Ючи сглатывает. Минет… Ему бы сейчас просто не убить русского, а тот — про минет. Так уверен в себе? — Ну же… Превозмогая отвращение, Ючи подползает. Поднимается на колени меж широко разведённых бедер, замирает, не в силах сделать следующий шаг. Никифоров не помогает, но и не комментирует. Смотрит острым взглядом. Ючи чувствует это взгляд на своём лице, плечах, руках. Бедра под его руками слегка дергаются, побуждая к дальнейшим действиям. Не думать, не думать, не думать… Ючи склоняется над пахом, убирает полы рубашки, достает набухший член. У Никифорова уже стоит: светлый и прямой, с багровым рисунком проступающих вен… Ючи обхватывает его рукой, начиная несмело ласкать. — Ротиком… — направляет Никифоров. Теперь он не смотрит, просто откинулся в кресле, глаза прикрыты, грудь вздымается в рваном дыхании. Ючи берет в рот. Не глубоко, но головка всё равно душит, неприятно врезаясь в небо. Возможно, Никифорову хватит, если он просто будет водить головой. Лишь бы не в горло, чтоб не подавиться. — Так… — голос Никифорова тихий и непривычно тонкий. — Хорошо… да… Рука ложится на затылок Ючи. Вроде просто ласкает, перебирая волосы, но не отстранишься. Ючи берёт глубже, сорвав с губ блондина череду гортанных стонов. Челюсть вновь начинает сводить, а тело бьет мелкой дрожью от напряжения. Поза неудобная, и болят колени. Сглатывая слёзы, Ючи старается взять глубже, но не получается. Слишком большая головка противно давит на языке, Ючи даже толком не может сглотнуть: вязкая слюна течёт изо рта, пачкая губы и дорогие брюки. — Я… — слабо хнычет Ючи. Ему нужен воздух, передышка. — Ты?.. — отзывается Никифоров, зло сверкнув глазами. — Соси!.. Ну же!.. Пальцы в волосах Ючи превращаются в капкан — не вырвешься. Всё, что может Ючи, урывками дышать через нос, пока Никифоров насилует его рот. Резкие, частые толчки и горечь склизкого семени в горле. Впрочем, вкус Ючи волнует сейчас меньше всего — он всё-таки подавился: хрипло кашляет, валясь на полу и чувствуя, как чужая сперма выходит горлом и через нос. Наконец, приступ заканчивается. Легкие всё ещё обжигает огнём, но он хотя бы может делать короткие вдохи. Из покрасневших глаз текут слёзы. Влажное полотенце мягко опускается ему на лицо. Никифоров вытирает его, промакивая слёзы и следы спермы. — Спасибо… — Ючи благодарен за полотенце. Сам бы и не дошёл до ванны. Теперь, отдышавшись, он понимает, что лежит на полу, головой на коленях Никифорова. Под головой — всё то же полотенце. — Это было ужасно?.. Странный вопрос от того, кто только что чуть не захлебнулся чужой спермой, пока его насилуют. Ючи бы злиться, но сил уже ни на что нет. А лежать на коленях Никифорова очень даже удобно. — Честно? — отзывается русский, поправляя прядь темных волос на макушке Ючи — и что все так и тянутся к его волосам? — Ужасно… Худший минет в моей жизни. — Кошмар, — соглашается Ючи. Безумно хочется спать, он растворяется в тепле чужих рук. Неимоверных трудов стоит держать глаза просто открытыми. Всё плывёт в дымке, Никифоров в ореоле серебристых волос кажется неземным. — Я старался… — Ну да… Совсем опыта нет? — глаза Ючи закрываются. — Может, тебе проститутку нанять? Покажет за пару сотен. Хотя… Ючи не слушает. Он проваливается в зыбкую тьму сна без сновидений.