Нитями судьбы

      Ючи проглатывает очередную ложку принесённой на завтрак каши, избегая любопытного взгляда Сонтхи. Так легко отвлечься, сконцентрироваться на причудливом тонком узоре из парящих птиц по краю тарелки. Да и сама каша вкусная: в меру сладкая и горячая — самое то для его пострадавшего горла. Но немой взгляд Сонтхи нервирует: Ючи чувствует его на бледном лице и на дрожащих руках, что крепко сжимают суповую ложку. Каша действительно вкусная и ароматная. Сонтхи приносит много странной еды: что-то Ючи пробовал ранее, что-то — за гранью его японского воображения. Вспомнить хотя бы борщ с чесноком и пампушками или голубцы. На недоверчиво-опасливый взгляд Сонтхи ответил, что русские это любят, и Ючи придётся привыкнуть к этой еде. Не удон и не моти, конечно, но тоже вполне съедобно. Вареники были вкусными, пирожки были вкусными, каша была вкусной. — Что? — как бы Ючи не хотелось бесконечно играть в молчанку, но дальше игнорировать Сонтхи он не может. — И как? — с губ Сонтхи тут же слетает вопрос, пронизанный в равной степени любопытством и состраданием. — Ты в порядке? Я заглядывал вчера вечером, но ты уже спал. Не стал будить. И что ответить? Знаешь, всё было неплохо, пока я не начал делать Никифорову минет и не подавился? Сперма, слёзы, сопли… Чуть не умер. Серьёзно. Никифоров даже за полотенцем бегал, боятся то ли за мою жизнь, то ли за чистоту своих брюк. — Нормально. Спасибо за беспокойство. Не самый вежливый ответ, но другого у Ючи просто нет. Разговоры это вопросы, а вопросы требуют ответов, которые он и себе-то не может дать, не то что Сонтхи. Сегодня Ючи проснулся рано. Со стоном поднялся с лежанки и направился в ванную, где долго умывался, плеская в лицо холодной водой из-под крана. Отражение в зеркале не радовало — бледное лицо со следами слёз да пустой, потерянный взгляд красных глаз, ресницы слиплись от слёз и засохли колючими иголками, волосы спутались настолько, что и расчёска не возьмёт. На такого и не встанет ни у кого. Неудавшийся сексуальный раб… Интересно, если всё так плохо, его сошлют на кухню чистить картошку и грязные кастрюли? Или заставят убирать в доме? Но тогда Никифоров не поможет ему. Не то, чтобы Ючи поверил словам нового хозяина, но это было хоть что-то. Надежда, облачённая в тяжесть данного Никифоровым слова. Никто из прежних владельцев не думал о прошлом Ючи, а вот Никифоров зачем-то заморочился, узнал. Узнал о погибшей семье, о родном городе, и Бог весть о чём ещё. О наркозависимости, например. Ючи вновь плещет в лицо водой, смывая следы слёз и усталости. Ещё немного и коже возвращается здоровый цвет румянца, а глаза приобретают хоть какую-то ясность. Вот бы и его сомнения так смыть, смахнуть с души, позволив стремительно убежать льдистыми каплями меж тонких пальцев. Вчера Никифоров отказался от него насовсем или предпримет ещё одну попытку трахнуть? И что из этого хуже? Новая мысль внезапно бьёт леденящим осознанием под дых, заставляя воздух в раз покинуть лёгкие, — его убьют. Какая кухня?! Пристрелят за ненадобностью, как захудалую клячу, не задумываясь и грамма. А тело — на свалку, или собакам. Или в лесу закопают. Бескрайние российские леса… Ох, не зря он про них читал. Точно, закопают где-нибудь в Сибири, под елью и… всё. Нет Ючи. Он должен понравиться Никифорову. Ючи принимает из рук Сонтхи чашку чая. Чёрный, с долькой лимона. Пьёт, слегка морщась от терпкого вкуса. Чай теплый и сладкий — Сонтхи никогда не жалеет сахара — приятно согревает, даже мысли яснее. Череда мелких глотков, Ючи возвращает чашку с одинокой долькой лимона: — Спасибо, Сонтхи, я, правда, ценю. Просто… не знаю, что сказать. Я тут не решаю. Жив пока, и ладно, — Ючи прикрывает глаза и прислоняется к стене, ощущая острым выступом лопаток равнодушную гладкость. — А он как? Сонтхи презрительно фыркает. Словно Никифоров ему и не начальник вовсе. Интересно, Ючи так тоже когда-нибудь сможет, если доживёт? Перед глазами всплыло точеное лицо с пронзительной синью глаз. Глаза, синие и бездонные, в обрамлении серебристых ресниц и с холодом всех ледников мира. Наверное, у убийц такие глаза. Никифоров убивал? — Да как он? — недовольно отмахивается Сонтхи. — Спал полдня, потом в кабинете заперся — дела там у него всякие. Георгий ему всё на подпись что-то носит. Как обычно. Спокойно всё.— Сонтхи ставит поднос на пол рядом с дверью и усаживается рядом с Ючи, обнимает того за талию, прижимается лбом к плечу. Мило и уютно. То, чего не хватает Ючи в новой жизни. — Прости… что не могу защитить тебя от него. Если бы я только мог… или хотя бы знал, когда он к тебе соберется. Я бы всё для тебя сделал… Ючи мягко пожимает обвивающие его руки: смуглые пальцы слегка дрожат под его сухой ладонью и это отдаётся смутным и неясным трепетом в груди. — Если бы мы все могли, Сонтхи. Если бы…

***

Два дня. Два удручающе-бесконечных и безумно-коротких дня прежде чем Никифоров является снова. Два дня. В течение которых Ючи пытался не думать, пытался не смотреть, отрешиться от реальности, но кресло всё так же стояло в его комнате скорбным напоминанием прошедших событий. Или предвестником будущих. Тут уж как пойдёт. Не спрятаться и не отвести взгляда. Отвернёшься — перед глазами угол, всё с тем же узором из бледных хризантем. Он должен понравиться Никифорову. Вздохнув, Ючи поднимается с пола и подходит к креслу, осторожно касается плотной обивки самыми кончиками пальцев, словно одно это невинное касание заразит его тело несмываемой скверной. Ткань тёплая и мягкая. Обычная. Ючи изучающе проводит рукой по высоким подлокотникам, касается спинки. Замирает, позволив чувствам и эмоциям насытить душу, утихомириться, и вновь, но уже более уверенно, кладёт ладони на темную зелень узорчатого жаккарда. Что он знает о сексе в кресле? Ничего. Ючи упирается руками в спинку и закидывает ноги на подлокотники. Неудобно. Но ведь тут еще и Никифоров будет сидеть, придержит, если что. Затем Ючи соскальзывает на само сидение, усаживается, подсознательно копируя позу господина, изгибается, закидывая поочерёдно ноги на подлокотники. Переворачивается и упирается руками в пол. Странная поза. Зато будет чем удивить. Наверное. Когда входит Никифоров, Ючи готов: сидит в заученной с детства позе смирения и почитания — голени прижаты к полу, пальцы ног касаются друг друга, руки спокойно лежат на бедрах ладонями вниз, спина прямая. Никифоров даже немного теряется от такой неожиданной покорности: чуть нервно поводит плечами, смахивает чёлку с лица. Не зная, и не заметишь, но Ючи смотрит. Следит напряженным заинтересованным взглядом из-под сени густых темных ресниц за каждым жестом и вздохом нового хозяина. Никифоров пьян. Ючи с содроганием задумывается, а видел ли он своего господина вообще трезвым? Что ж так не везёт с хозяевами-то. Всё же, «пьян» звучит слишком громко. Так, в подпитии. Румянец разве что ярче на бледной коже да движения, возможно, более резкие. А впрочем, всё та же грация и изящество хищника. Сегодня Никифоров пришёл с небольшой корзиной, от которой пахнет едой. Выглядывающее горло фигурной бутылки из-под накинутой поверх корзины ткани не оставляет сомнений в её содержимом. Мужчина окидывает недоуменным взглядом помещение, явно ища какой-нибудь столик или предмет, куда можно было бы поставить ношу, и не найдя оного, протягивает корзину Ючи: — Держи. Ужин твой захватил с кухни. Ючи принимает корзину, отвесив благодарственный поклон. Ставит у ног и начинает аккуратно извлекать содержимое. Несколько пустых тарелок как нельзя кстати. Наверняка, заботливый Сонтхи положил. На них Ючи и выкладывает ломти холодной ветчины, нарезанный хлеб, паштет и небольшие помидорки. Далее извлекает початую бутылку коньяка — темно-янтарная жидкость маслянисто плещется по прозрачным стенкам, не доходя до горловины на два с небольшим пальца — и пару толстостенных бокалов для виски. — Я пью на ужин коньяк, господин? — уточняет Ючи, вертя в руках тяжёлую бутыль. Напиток вспыхивает теплыми карамельными искрами в лучах электрического света. — Мм? — отзывается блондин, взглянув на Ючи. Мужчина уже успел снять пиджак, накинуть его на спинку, и теперь сидел расслабленно в кресле, закинув ногу на ногу. — Пьют в одиночку только алкоголики, Ючи, чтоб ты знал. Так что наливай. Где еще такого коньяка попробуешь! Давай. Ючи вновь кивает и разливает янтарную жидкость по бокалам. Один протягивает Виктору, второй оставляет себе. Ждет, не смея пригубить раньше хозяина. Никифоров принимает, мгновение рассматривает бокал, словно решая что-то, затем салютует Ючи и подносит к губам, отпивает. Ючи следует примеру. Жидкое пламя касается губ, вспыхнув на языке терпкими и пряными нотками. Возможно, там есть нотки шоколада, возможно, — ореха. Ючи жмурится и тянется к ломтику ветчины. — Куда? — тут же возмущается Никифоров, глядя на Ючи, как Мартин Лютер на Вормсский эдикт. — Букет не прочувствуешь! На втором краски только раскроются. Эх… Учить тебя и учить. Ючи вновь кивает и отдергивает протянутую было к тарелке руку. Краски и тона это хорошо. Вот только не с его слабой переносимостью алкоголя и не с Никифоровской выдержкой к нему же. Перепить взрослого тридцатилетнего мужика Ючи нереально. Скорее, они оба сопьются здесь с такой учебой. — Виноват, господин! — поправляется Ючи, делая очередной мелкий глоток. Коньяк вспыхивает обещанными Никифором яркими красками, и юноша уже со спокойной душой тянется к желанному кусочку ветчины. — Совсем неразумен. Но я верю в ваше чуткое руководство, господин! Разве не должно вам как истинному и доброму хозяину заботиться о рабах своих? Направлять и учить неразумных, требуя взамен повиновения и любви от них? — Любви говоришь… — Виктор задумчиво откидывает голову, обнажая плавные изгибы шеи. Ючи прослеживает их взглядом, упираясь в небрежно раскрытый ворот дорогой рубашки. Выступ ключиц и кожа молочного цвета заставляют вспыхнуть и стыдливо отвести глаза. И чего смущаться, спрашивается, если спали два раза? Но вот сейчас Ючи смущенно краснеет и опускает глаза. Никифоров красив. Красив невероятно чувственной и манящей красотой, свойственной, скорее, распутной одалиске в гареме султана, но никак не мужчине. Хочется коснуться, прочувствовать под кончиками пальцев эту красоту в биении чужого сердца, прижаться губами. Иррациональные мысли. Ючи делает очередной глоток. Определенно, это алкоголь на него так странно влияет. Организм слабый, неподготовленный к пьянкам с русскими, вот и мерещится невесть что. Так, гляди, к концу бутылки Никифоров станет богом сладострастия и соблазна для пьяного Ючи. Юноша размазывает небольшим ножом мясной паштет по кусочкам хлеба и украшает сочными дольками помидора. Получается не слишком красиво и ровно, но это уже слабо волнует. Протягивает Никифорову. — Хм… Получить раба на день рождения, а потом и учить ещё его чему-то. Не слишком ли ты мне дорого обходишься? — Но вы сами меня здесь заперли, господин! — не выдерживает Ючи. — Я в электрике разбираюсь, даже свидетельство есть о курсах. Могу работать. Или по дому помогать. — И толку мне от твоей электрики? — Никифоров задумчиво вертит в пальцах очередной бокал, наблюдая за игрой света на толстых стенках. — Думаешь, много заработаешь починкой чайников? Мы не об этом договаривались. — Но я хочу быть вам полезным, господин… Используйте меня как вам угодно. — Какой сговорчивый стал, — вздыхает Виктор, иронично растягивая слова, — надо же. Ты мне нужен только для одного, Ючи. И это не твоя электрика. — Никифоров наклоняется и ласково приподнимает лицо Ючи, смахивает темные пряди с чистого лба, смотрит прямо в глаза. — Как тебя использовать, если ты не наслаждаешься сексом? Он должен понравиться Никифорову. Должен. Ючи не отводит взгляда от безбрежной сини. Или он сейчас заинтересует Никифорова, или так и останется загнивать в этой комнате, ожидая неминуемого конца. — Вы обещали мне проститутку, господин. Для учёбы. Никифоров выпускает подбородок Ючи и заливисто смеётся, едва не расплёскивая коньяк из бокала. — Проститутку? Тебе? Ты сумасшедший! — отсмеявшись, Виктор вновь откидывается на спинку кресла, продолжает: — Да чему там учить? Вам же должны были показывать. Ты же про минет? Обхватил руками и губами и вперед, к свершениям. Ну и постанывать не забывай, чтоб партнёра заводить. Делов-то… — Покажете? — провокационный вопрос сопровождается самым невинным взглядом, на который только способен Ючи. Впрочем, дрожь в голосе не наигранная, а вполне реальная. Смесь возбуждения от самой темы и страх от того, что он осмеливается указывать хозяину. — Неожиданно… — изумляется Никифоров. — Предлагаешь мне сделать тебе минет? Мне?! Ючи всё так же смотрит невинными глазами. Сердце бешено стучит в груди, того и гляди сломает слабые ребра, вырвется, ладони вспотели, а по спине проходит волна дрожи, разгорячённая алкоголем кровь шумит океаном в ушах. Но взгляд, устремлённый на Никифорова, чист и наивен. Согласится ли новый хозяин на игру? Или уйдет, оставив Ючи погибать в четырёх стенах? — Я не буду делать минет тому, кто этого даже не оценит! — наконец выносит вердикт Никифоров. Ючи настолько погружен в мысли о том, что с ним сделает новый хозяин за непокорность, что смысл сказанных Никифоровым слов не сразу доходит до затуманенного тревожными мыслями и парами алкоголя сознания. Что?!. — Что? — усмехается Никифоров. Затем отставляет полупустой бокал — ставит за неимением столика прямо на пол — и берет Ючи за руку, аккуратно поворачивает, обнажая тонкое запястье, проводит пальцем, повторяя бледный рисунок шрамов. — Ты зажат, Ючи. Какой минет? Я даже сомневаюсь, что ты целоваться умеешь. Вспышки памяти подобны проблеску молнии на ночном небе: расчерчивают его сознание яркими образами, казалось бы навсегда скрытыми в непроглядных пучинах памяти. … он стоит на коленях. Больно, неудобно, мелкие камушки врезаются в кожу, оставляя на ней красные полосы и ссадины. Но разве это имеет значение? Его Господин рядом, касается нежно, убирая налипшие на лоб пряди волос, проводит по подбородку, даря желанную ласку, очерчивает влажные и опухшие губы. Ючи дарит трепетный поцелуй этим рукам, ластится к хозяйским ладоням, словно истосковавшийся дворовый пёс. Горло болит, и перед глазами все плывет от бегущих по щекам слез, но Ючи улыбается. Счастливо и открыто. Он будет лучшим для своего хозяина. Алкоголь опаляет горло, возвращая к реальности. Комната из хризантем слегка плывет перед глазами, теряя присущую чёткость отвесных линий. Всё становится зыбким и неверным в бледном свете электрических ламп. — Я умею целоваться, — возражает Ючи, вздергивая подбородок. — Нет. — Да!.. — Нет! — Да, умею! — Ючи даже по бёдрам хлопает себя от досады. Смотрит взъерошенным воробьем, посылая хозяину убийственные молнии полыхающих негодованием взглядов. — Поцелуй, тогда поверю. — Да не вопрос! — парирует Ючи. — Подставляй губы. Ючи резко поднимается и в мгновение ока оказывается рядом с креслом, нависает над Никифоровым. Тот же, следуя приказу, весь вытягивается, вцепляется тонкими пальцами в подлокотники и откидывает голову назад, подставляя лицо: прикрытые глаза, слегка дрожащие ресницы и губы… уточкой. Блядь… И как такого целовать-то?!. Не давая себе времени на раздумья, Ючи наклоняется и прижимается к губам Никифорова коротким сухим поцелуем. Да и поцелуй ли? Так… Касание губ. — Ну? — спрашивает он, буравя блондина огненным взглядом. Злость и азарт плещутся в пьяной крови, заставляя забыть о правилах поведения. — Говорил же, что умею! Несколько бесконечных мгновений Никифоров сидит неподвижно, потом вздыхает и открывает глаза, проводит языком по тонким губам, словно желая уловить вкус чужих губ. — Это было… мм… быстро? Я даже не распробовал, Ючи! Нельзя же так, — недовольно выговаривает Никифоров. — Попробуй еще раз. Никифоров вновь замирает в кресле, подставив лицо для поцелуя.