Нитями судьбы

      Ючи ступает довольно тихо, стараясь не нарушать тишину спящего дома. Звуки его шагов гасятся мягким упругим ворсом ковра, растворяются в недвижном ночном воздухе, не успев достигнуть окружающих стен и дверей. Единственный звук, издаваемый Ючи — удары собственного сердца. Вот оно, непослушное, стучит, колотится внутри, снедаемое страхом и предчувствием чего-то мрачного, непременно плохого, как у зайца в силках. Но нет, ничего страшного не происходит, и Ючи следует дальше, ведомый дорожкой прозрачного лунного серебра и своей памятью. Гостиная находится быстро. И днем-то невероятная, ночью она кажется просто фантасмагорией. Зеркала отражают размытые сумерками, неверные контуры предметов, скрадывая их привычные цвет и форму. Ючи осматривается: вокруг завитки, лепнина и позолота неоклассицизма — словно во дворце каком-то, выгляни в окно — сад, благоухающий розами. Но любоваться и дивиться некогда, Ючи сдвигает немного одно из кресел, освобождая себе больше пространства. Меньше всего на свете хочется случайно задеть и разбить какую-нибудь безделушку здесь, будь то небольшая ваза с букетом свежесрезанных цветов, или одна из статуэток причудливых форм, что украшают резной кофейный столик. Покончив с перестановкой, юноша расслабленно замирает посреди комнаты, позволяя струящемуся из окон свету луны омывать его, подобно потоку чистой реки, унеся с собой все тревоги, волнения и страх. Весь тот пульсирующий ком тёмных эмоций, что разросся в нем за эти несколько месяцев, мешая жить и дышать. Слишком много в груди страха, слишком много боли, того и гляди прорвётся наружу в слезах и яростном диком крике, разрушая созданный Ючи образ, сорвет маску с лица, оголяя саму душу — беззащитную и израненную, никому давно не нужную. Глубокий вдох. Напряжение постепенно уходит из застывших плеч. Ещё вдох. Кончики пальцев вспыхивают зудом желания, что рождается под самой кожей, нестерпимое и абсолютное, давно, казалось бы, забытое и вновь рождённое. Он должен танцевать. Эйфория танца. Свобода и полёт, освобождение. Словно и нет этих оков на его теле, душе и сердце. Только он и звучащая внутри музыка. Честная сделка. Юри изгибается под ритм этой музыки. Следует, ловя его кончиками пальцев напряжённых, но гибких рук, отбивает носочками голых стоп, вплетая в свои дорожки шагов и, захватив, катает в развороте плеч. Отпустить, выгнув до предела дрожащее тело, позволить убежать, скользнув с разгорячённой кожи кратким дыханием, и вновь ловить, делая неотъемлемой частью себя. Чтоб сразу к сердцу по пылающим нервам, в самое нутро, в глубь его души, минуя болезненную, объятую черными мыслями голову. И вновь, и снова. Пока измождённое тело не застынет в последней безвольной, но красивой позе танца, иссушив себя до предела, выплеснув наружу все эмоции и боль. Одинокие редкие хлопки разрывают тишину комнаты. Ючи вскидывает голову, чтобы встретиться с холодной лазурью голубых глаз. Никифоров стоит небрежно облокотившись на спинку высокого кресла, что отодвинул Ючи, и заинтересованно рассматривает Ючи, а встретившись взглядом, слегка салютует зажатым в руке бокалом. — Извини, рассыпался бы аплодисментами, да вот руки заняты, — легкая улыбка скользит тенью по лицу мужчины, теряясь в уголках жестких губ. — А ты неплохо танцуешь… Мне понравилось. Ючи пытается отдышаться после танца. Он давно не занимался, и сейчас дыхание совсем сбилось, оседая в горле горьким металлическим вкусом, а влажная футболка прилипла к покрытому испариной телу, кровь грохочет в ушах, заглушая слова хозяина. — П-простите… — всё, что может сказать в оправдание Ючи. — Я… Мне нужно было позаниматься, а здесь это зеркало… Этого больше не повторится, хозяин. Простите, что побеспокоил вас, я думал, что уже все спят. — А я вот не сплю, — Никифоров лениво вращает в пальцах толстостенный бокал с янтарной жидкостью, выпивает. — Обломал тебе тут всё… Но мне действительно понравилось, Ючи. Это было… волшебно? Эта комната, лунный свет и ты. Весь такой хрупкий и нежный, словно птица с изломанным крылом. Ючи не смеет дышать. Не тогда, когда Никифоров подходит к нему, касается кожи щеки, легко очерчивая изгиб скул, а затем скользит ниже, задумчиво повторяя контур дрожащих губ. Мягкое скользящее движение с лёгким нажимом на нижней губе. — Красивый и такой сильный… — продолжает Никифоров, и Ючи действительно чувствует себя трепетной птицей в ловушке этих горячих рук. Не вырваться и не уйти, хоть и не держат его. Никифоров наклоняется ниже, и Ючи чувствует горячую терпкую смесь на своих губах из чужого дыхания, паров алкоголя и шлейфа парфюма. — Покуришь со мной? На террасе? Ючи кивает, не доверяя своему голосу. Да и своему телу и рассудку, в общем-то, тоже. Придумал же — хозяин сейчас с поцелуями набросится… — Словно в сказке, — комментирует Никифоров, затянувшись сигаретой, и махнув Ючи в сторону сада. — Ночью всё не так, словно и нет той другой жизни, а только тут и сейчас единственно правильная, настоящая. Виктор задумчиво замолкает, не ожидая ответа собеседника. А Ючи молчит, боясь неосторожно нарушить хрупкое волшебство момента. Лишь смотрит завороженно на высокую фигуру рядом с собой, любуюсь игрой лунного света в серебристых волосах да плавными, королевскими движениями кисти с зажженной сигаретой. — Замерз? Что не сказал-то? — на плечи юноши опускается дорогой белый пиджак. Ючи пытается возразить, но Никифоров отклоняет протесты небрежным и кратким: — Таблетки дороже выйдут, лечить не буду. Ючи не спорит. Стоять, закутавшись в пиджак Никифорова, до ужаса приятно и немного скандально. Он слегка поправляет мягкую ткань, вдыхая чужой запах и пытаясь скрыть глупую неуместную, но счастливую улыбку. Благо, Никифоров не смотрит, а молча выкуривает очередную сигарету, любуясь красотой своего сада. Затушив окурок и бросив его в стоящую рядом пепельницу, декорированную под античную вазу, поворачивается к Ючи, приобнимает, выдохнув в ухо: — Спасибо… — затем увлекает назад в гостиную. — А теперь спать! Придумал тоже, то танцы по ночам, то покури с ним… Давай, Ючи, пиджак утром Сонтхи отдашь.

***

Утром Ючи просыпается от настойчивого тормошения в плечо. Лениво зевает и вновь натягивает куцое одеяло, желая отгородиться от всех звуков и красок мира, а именно — вездесущего и до болезненного жизнерадостного Тхая. — Ючи! Ю-чи-и!.. — не отстаёт тот, разрушая все надежды на сон. — Давай же просыпайся. Ну сколько можно спать? Я тебе обед принёс, завтрак ты уже всё равно проспал. — Обед? — уточняет Ючи, выглядывая из-под одеяла одним сонным глазом. — Неужели я так долго спал? — Ага, — соглашается Тхай. — Я не стал будить, Никифоров всё равно никаких особых указаний не оставлял по поводу тебя. Давай ешь, — Сонтхи протянул Ючи тарелку с каким-то супом, а сам привычно устроился в кресле. — Ничего не хочешь мне сказать, Ючи? Вроде невинный вопрос от друга, но Ючи чувствует, как щёки разогревает краска стыда. Что он не хочет сказать Сонтхи? Рассказать про танцы в гостиной, про пьющего по ночам Никифорова или про белый пиджак, что висит сейчас на спинке кресла за спиной тайца? Не дождавшись ответа, Сонтхи продолжает: — Я понимаю, что у тебя здесь просто склад вещей уже какой-то, но ведь это пиджак Никифорова. Он-то откуда ночью появился? — Мм… — Ючи усердно размешивает суп, избегая взгляда приятеля. Вроде и не сделал ничего предосудительного, но вот в глаза смотреть стыдно. — Я ночью вставал, и встретил Никифорова. Он мне покурить предложил выйти. В сад. А там холодно, и он мне пиджак свой дал, чтоб я не мёрз. Сказал, чтобы утром я тебе его отдал. — Ючи, ты же понимаешь, что Никифоров не может быть добрым и хорошим? Поверь, — Сонтхи грустно вздыхает, — я здесь дольше и много всякого видел. Неприятного. Надеюсь, у тебя хватит ума не влюбиться в Никифорова? Иногда он кажется таким милым и несчастным, прям страдалец русский, угнетённая душа поэта. — Сонтхи! Как ты можешь такое обо мне подумать! Знаешь же… — Ючи гордо вздергивает подбородок. — Я уже однажды испытал такое с первым хозяином. Влюбился, а он оказался суицидником-наркоманом. Мне его на всю жизнь хватило, больше я не повторю таких ошибок. И эти шрамы — Ючи вытягивает руку, демонстрируя светлую вязь шрамов на тонком запястье, — будут мне вечным напоминанием. — Печальный опыт, — соглашается Сонтхи, задумчиво теребя пальцами обивку кресла. И Ючи не может задаться вопросом, не нервничает ли сейчас его друг так же, как и он, из-за разговора. — Вот только люди в таких случаях делятся на два типа: одни — «Ой, понял, больше никогда!», а вторые с маниакальным упорством продолжают наступают на одни те же грабли, не делая никаких выводов. Скажи мне, что не относишься ко второй категории людей? — Тхай, — не выдерживает Ючи. — Кто я, по-твоему? Я, конечно, благодарен за заботу, но это уже как-то слишком… Я помню, кто я такой, и помню, кто такой Никифоров. Не строю иллюзий и могу здраво рассуждать. Он всего лишь мой очередной хозяин. — Прекрасно! — вспыхивает радостью Тхай. — Рад, что твой разум не помутился, и ты сможешь здраво и по достоинству оценить то, что я тебе сейчас покажу. Идем! Пожав плечами, Ючи встаёт, убирая тарелки, и следует за другом. Тот приводит его в давешнюю комнату. Распахивает перед Ючи дверь, приглашая войти. Ючи заходит и непонимающе оглядывается на друга: — Сонтхи, зачем мы здесь? Хочешь показать окно? Не думаю, что теперь это нужно, Никифоров разрешим мне работать в саду с садовником да и по дому ходить теперь можно… — Да я понял, что Никифоров твой кореш теперь, — взмахивает руками тот, — понял. Но… — Тхай не может не улыбнуться. — Это теперь твоя комната, Ючи! — Что?!. — Ючи застывает на месте, решая, не ослышался ли он. — Да, Ючи, да! — Тхай быстро передвигается по комнате, показывая поражённому другу обстановку: машет на приоткрытое окно, усаживается на кровать, выдвигает многочисленные ящики комода и, наконец, открывает шкаф: — Сюрприз! Смотри, здесь одежда, Ючи! Не много, но она твоя. Никифоров, пёсий хвост, заказал тогда всякую, но велел тебе отдать платье горничной. А здесь и брюки есть, и рубашки… Сонтхи вытягивает из шкафа стопку одежды и раскладывает на кровати, показывая. Ючи же лишь слабо кивает на слова друга, слишком поражённый, чтобы что-то ответить связное. Всё вокруг словно сон — махни ресницами, и развеется. И нет доброго и заботливого Никифорова, нет этой комнаты с окнами в сад и нет нормальной теплой одежды. Ючи не хочет просыпаться от этого сна.