Нитями судьбы

      Виктор устало откидывается на высокую спинку кресла, разминая застывшие от долгой работы за компьютером мышцы. Даже сейчас, когда голова спокойно лежит на мягком изгибе, а веки прикрыты, перед глазами пляшут стройные нескончаемые ряды цифр: дебеты, кредиты, сальдо и активы. Что ни говори, а работа утомительная. Пусть он и гендиректор, окруженный кучей замов и помов, но приходится часто и самому корпеть над бумагами, просматривая бухгалтерские отчёты и сметы, а также мотаться с объекта на объект, контролируя и наводя шорох на подчинённых. Фирма-застройщик с мелодичным названием «Ария». Детище семьи Никифоровых. Фирма была успешной и пользовалась хорошей репутацией у заказчиков, принося стабильный и высокий доход семейству, а точнее, Виктору Александровичу Никифорову, как единственному ныне живущему наследнику. Всему виной страшная авария на Вознесенском проспекте несколько лет назад, унесшая жизни нескольких человек, в том числе родителей Виктора: неисправность в электронике автомобиля, потеря управления на скользкой дороге, и как трагичный итог — три автомобиля всмятку, выживших нет. Виктор до сих пор просыпается по ночам в холодном поту, вспоминая те дни: перед глазами перегороженный милицией и каретами скорой помощи проспект, куча изуродованного, смятого, как консервная банка, металла и асфальт в крошках стекла и пластика, окрашенный бурыми пятнами крови. В тот день Витя стал по-настоящему взрослым, отрекшись от своей предыдущей жизни «золотого мальчика» и поставив окончательный, бесповоротный крест на своих мечтах и стремлениях. Не было больше глупых выходок, не было бесконечных споров с родителями с упрямом желании доказать что-то, ничего больше не было. Был только один Виктор Никифоров. Ужасные дни… Он и не знает, как бы тогда, справился, если бы не дядя по материнской линии — Яков Смирнов. Жёсткий старик, пользующийся вполне заслуженной славой в криминальных кругах и имеющий многомиллионные счета в швейцарских банках, именно он тогда пришёл на помощь, подставив ментальное плечо и помогая разобраться с грудой неожиданно свалившихся дел и обязанностей. Виктор резко крутанулся в кресле, стряхивая морок воспоминаний. Он не любил такие дни. Дни печали и серой изматывающей усталости, когда, кажется, вся кровь внутри застывает, превращаясь вялый, ленивый поток горечи и отчаяния. Вздохнув, Виктор поднялся из-за стола, бросил быстрый равнодушный взгляд на грузные облака за окном, что в любой момент были готовы пролиться мелким неприятным дождём, и подошёл к секретеру, привычно откинул деревянную крышку, извлекая початую бутылку коньяка. Как говорится, не пьянства ради… Плеснув спасительной жидкости в стоящий рядом стакан, он отошёл от секретера, но не вернулся за стол, а уселся на небольшой диванчик, что располагался у одной из стен кабинета, задумчиво пригубил, не ощущая хмельной бодрости напитка. Пить одному не хотелось. Быть одному не хотелось, да и жить, вероятно, тоже не хотелось в такой мрачный и неуютный вечер. Ещё раз вздохнув, Виктор отставил бокал, решительно встал и вышел из кабинета. Лишь на лестнице ненадолго задумался о том, куда идти, но ноги сами уже привычно несли вниз, к спортивной комнате, в которой так часто занимался новоприобретённый раб. Ючи Такахаси. Милый и вздорный японец, хоть и кажется таким правильным, безучастным, беспощадно выдрессированным в питомнике, но вот взглянешь в глаза… Нет, Ючи старается спрятать, не показывать взгляд, трепетно опуская длинные ресницы, но далеко не всегда получается скрыть отблески ярких эмоций, что бушуют внутри, сжигая душу парня. Звучит поэтично? Виктор когда-то был поэтом, тягался с собственной школьный группой таких же оболтусов-друзей, выступая на Марсовом поле и в Александровском парке на выходных и переполненных подземных переходах по будням. Полученных денег обычно хватало на совместный поход в McDonald’s, но не это было главное, главное — это ощущение свободы и эйфории, что вспыхивали в крови, расцвечивая жизнь яркими, счастливыми красками. Толкнув дверь, Виктор проходит внутрь. Ючи его не замечает, слишком занятый выполнением различных па. Одетый в спортивную футболку и легинсы, парень гнется перед зеркалами в идеальном шпагате, затем выгибается, демонстрируя удивительные плавность и гибкость собственного тела. Виктор невольно застывает, рассматривая это до предела изогнутое тело, любуется сильными, но гибкими движениями рук и ног, чувствуя странные, давно забытые и похороненные под весом гнетущих дней, эмоции в собственной груди. Ючи его замечает. Тут же прекращает, неловко вскакивает, сжимается, опуская взгляд, отгораживая Виктора от янтарных глубин. — П-простите, господин! — грудь парня всё ещё быстро вздымается от упражнений, а щёки горят лёгким восхитительным румянцем. — Я выполнил всю работу по дому и пришёл позаниматься. Простите, если вам нужна комната, то я немедленно уйду. Я не хотел мешать. — Я не заниматься пришёл, Ючи. — Виктор опирается плечом о косяк, блокируя единственный выход. — Мне нравится смотреть, как ты танцуешь. Разве я не говорил? Смотреть на вспыхнувшее волнением лицо парня — особый вид удовольствия. Виктор не может отступить, слишком притягательно и волнительно, заманчиво. Ючи взволнованно бегает глазами по комнате, справедливо решив, что деваться-то ему особо некуда, обречённо вздыхает и тянется к припасённым бутылке воды и полотенцу, промакивает лицо, смахивая тонкую плёнку влажного блеска, и, наконец, возвращает взгляд Виктору, встречаясь с аквамариновой синью. — Не останавливайся, прошу… — Приказываете мне танцевать, господин? — Ючи поводит плечами, разглядывая стоящего перед ним мужчину. — Боясь, я не так хорош в этом, как вам, должно быть, показалось. Я всего лишь подневольный раб, господин, и мои жалкие потуги не стоят вашего внимания. — Судишь о том, что мне нравится, а что нет? Спасибо, но я уже в том возрасте, когда могу сам за себя решать. — Виктор отрывается от двери и подходит к замершему брюнету, кладёт руки на тонкие дрожащие плечи. — Станцуй для меня, Ючи. Как тогда, в гостиной. — Я танцевал для себя, господин, — упрямо возражает Ючи. — Не думаю… — Ючи, — Виктор наклоняется ниже, обдав кожу привычным ароматом дорогого коньяка. — Вы… пьяны? — теряется Ючи, отступая назад. — Снова? — Жизнь — боль… — философски изрекает Никифоров. — Не взрослей, Ючи. Не становись таким, как я. — Высоким голубоглазым блондином? Это вряд ли. — Нет, потерявшимся в жизни. И вновь тишина густая и вязкая, удушающая. — О, Виктор… — не выдерживает Ючи. — Прости… Я… Можно я тебя обниму? Знаешь, каждому человеку нужны ежедневные объятия, чтобы не теряться в жизни, чтобы верить, жить. Такахаси легко обнимает мужчину, позволяя платиноволосой голове тяжело опуститься на собственное плечо, замирает, слушая чужое неровное дыхание. Минуты словно текут сквозь них: не задерживаясь, скользят по тонкой, чувствительной коже, смешиваются с ритмом дыхания и уносятся вдаль, гонимые ударами трепещущего, взволнованного сердца. — Прости, — Виктор не размыкает объятий. — Иногда я бываю несносным… — Это точно, — соглашается Ючи, несмело перебирая мягкий шёлк серебристых волос. — Хочешь, я для тебя станцую. Как тогда ночью. Только ты и я. — Да, — слабо кивает Виктор. — Надеюсь, мне не придётся тебя так каждый раз упрашивать. — Всё в наших руках. Битва за жизнь иль жизнь ради битв, — отзывается японец строчкой популярной песни. — Главное — не пить. Ючи медленно выходит на центр — места для танца не так много из-за стоящих по периметру комнаты массивных тренажёров — застывает в начальной позиции и вновь смотрит на Виктора. — Простите, что без музыки. — Разве мы наедине не на «ты»? — поправляет Виктор и замолкает, Ючи видит, как по лицу мужчины проходит мимолётная тень волнения. — Послушай… По поводу музыки. Я, конечно, этого давно не делал, но… я могу спеть. — Прости? — изумляется Ючи. — Спеть. Ну, знаешь, а капелла, соло… Ты начни танец, а я подхвачу ритм. Думаю, у меня получится. — Подожди, стой, — Ючи вообще забывает, что он собирался сейчас делать. Вместо этого он подходит, недоверчиво вглядываясь в лицо блондина, словно тот вот-вот рассмеётся и скажет, что это всё — одна большая шутка. — Ты действительно умеешь петь? Я имею ввиду профессионально петь, а не на уровне караоке-баров? — Ну… — смущается Виктор. — Одиннадцать лет музыкальной школы по классу вокала. А ещё фортепьяно и скрипка. Я был музыкальным ребенком. — Да ладно… Прости, это так неожиданно, я… я просто не могу поверить. — Не можешь? Вероятно, я должен что-то спеть? — задумчиво предлагает Никифоров, потирая острый подбородок. — Сейчас. Мне нужно распеться. Виктор сразу как-то подтягивается, становится прямо, прикрывает глаза и глубоко вдыхает, положив одну руку на живот, а затем выдыхает с различной интенсивностью, при этом еще и складывая губы забавно: — Ми-мэ-ма-му… Ми-мэ-ма-му… Ми-йо-ми-ой…. Кхм… Жук, жук, где твой дом? Мой дом под берёзовым кустом… — Виктор, но почему ты молчал? — не унимается Ючи, слушая распевки. — Я не занимаюсь этим профессионально, как ты выразился, — пожимает плечами Никифоров. — Так… иногда пою под настроение в барах, чтобы голос не потерять. Да мало ли, кто чем в детстве занимался, я вот бизнесменом стал, фирмой строительной управляю, — а затем переводит тему: — Ну, так мне еще долго ждать твоего танца? Я готов. Ючи кивает и вновь выбегает на центр. Становится, заведя одну руку за голову, а вторую игриво положит на бедро. — Ну раз мы оба готовы, Виктор…. Что-нибудь зажигательное? «Ча-ча-ча»? Осилишь? Виктор и бровью не ведёт на подначивание, лишь хищно улыбается: — Любой каприз, малыш. Начинай.