Нитями судьбы

      — Тесто ведь оно какое, любит, чтоб помяли, руками прошлись, прочувствовали… — поясняет Тхай, высыпая на стол муку из пакета. Затем добавляет чашку сахара. — Ну что ты смеёшься? Я серьёзно. Знаешь, сколько я уже теста перемял за свою жизнь? Я профи в этом, Ючи! Ючи тепло улыбается, слушая слова друга. Сейчас они вдвоём на кухне, и Сонтхи стоит склонившись над столом в длинном плотном переднике, что повязан на униформу, вымешивает тесто. Движения парня ловкие и отточенные: закатав рукава, он с удивительной легкостью месит рыхлый пласт теста, валяя его в муке и насыщая его кислородом. — Мм… Может, ещё желток добавить? — с сомнением спрашивает у себя же Сонтхи, небрежно смахивая выбившуюся из-под колпака темную прядь волос. — Ючи, не сиди без дела, ну-ка желток мне вбей сюда. Там на столе миска с яйцами. Ючи кивает и быстро соскакивает со стула, отставив чашку с недопитым чаем, что до этого держал в руках. Находит яйца и, взяв одно, отделяет желток от белка, а затем протягивает Сонтхи. — Спасибо, — кивает тот, благодарно улыбнувшись. — Сейчас должно быть самое оно. Осталось только в холодильник положить, пусть дойдёт. Тхай делит тесто на несколько одинаковых кусков, формирует из них шары и заворачивает в пищевую плёнку. — Потом раскатаем и формочками нарежем. Всё просто, не сложнее, чем в саду ковыряться. — Так уж и ковыряться? — шутливо хмурится Ючи. Он уже допил чай, сполоснул кружку и теперь раскладывал тесто на полке в холодильнике, сдвинув разноцветные баночки с йогуртами и прочие продукты в угол. — Знаешь, сколько там работы осенью? Что-то подрезать, что-то выкопать, укрыть много чего нужно. Мы только и трудимся с Сергеем в саду не покладая рук. Пашем как пчелки. Это тебе не тесто по столу катать, Тхай, здесь сноровка и усердие нужны. — Надо же! — изумляется Тхай, присаживаясь на соседний от Ючи стул и обмахиваясь небольшим льняным полотенцем. Работающие конфорки подняли температуру, и от жары не спасала даже работающая вытяжка. — Не быть мне садовником! Так и придётся у Никифорова только кулебяки да борщи варить, горе… Тихий смех наполняет пропитанную теплом и светом кухню, и Такахаси чувствует, как мягкое, давно позабытое чувство уютного спокойствия медленно растёт внутри, оплетая тонкими ветвями надежды израненное сердце. Стоит только прикрыть глаза, и он словно опять дома в Ибусуки. Сидит на родительской кухне, помогая матери готовить еду для постояльцев их семейной гостиницы. Того и гляди слуха коснётся родная японская речь, а на плечи ляжет ласковая и нежная рука мамы. Милый, уютный мир, стертый в пыль безжалостными жерновами судьбы. — Так почему печенье? Да ещё и фигурное, в глазури. Никифорову стало скучно? — интересуется Ючи, выкладывая в ряд металлические формочки. Здесь и аккуратные высокие елочки, и пузатые грибочки с большими шляпками, и лохматые перистые шишки. — Ага, детство заиграло. Как тридцать стукнуло, так всё — прощай крыша! — ухмыляется Сонтхи. Тесто уже дошло в холодильнике, и теперь таец раскатывал его на столе в тонкие ровные листы. — А если серьёзно, то сегодня к Никифорову родственники нагрянут. Тетка там какая-то дальняя со своими ребятишками. Она ему совсем родня дальняя, живёт где-то в Сибири, но как в Питере бывает, то сразу сюда. Чай пьёт, о жизни вздыхает, плачется, а её шалопаи в это время дом на уши ставят, носятся туда-сюда, на рояле бренчат. — А тут и рояль есть? — изумляется Ючи. — А ты не все комнаты ещё рассмотрел? — в тон отвечает Сонтхи. — Есть и рояль. Стоит ненужный в музыкальной комнате на первом этаже. Ни разу не слышал, чтоб на нём играли. Ну у богатых свои причуды, стоит и стоит. Ты с него, кстати, пыль сходи сотри да и прибери там, цветы свежие поставь. А я пока печенье испеку, потом украсим вместе. — Да, конечно, — Ючи поднимается, потягивая мышцы. — Уберу, пыль смахну, цветы свежие. Ещё приказы будут? — Приказы? Хм… — Сонтхи задумывается. — О, сегодня ж среда! Белье пособирай по комнатам в корзинах, я в химчистку сдам. — Есть, капитан! — усмехается Ючи, выходя из кухни. — Будет исполнено в лучшем виде. Я мигом. Ючи решает сначала заняться бельём, рассудив, что это будет быстрее, чем по комнатам трёхэтажного особняка с тряпкой носиться. Прихватив большие полиэтиленовые пакеты, он поднялся наверх, где быстро обошёл ванные, собирая белье из корзин: пара комплектов униформы, залитая соком скатерть, постельное, а также пиджак и несколько рубашек Никифорова. Ючи замер, расправляя и складывая рубашки. Самая верхняя… дорогая, из тонкой итальянской ткани и… со следами помады на воротничке. Двух оттенков. Винный и ярко-алый. Он несмело проводит пальцем по ярким следам, словно желая удостовериться в их реальности, касается испачканной ткани — следы не рассеиваются прахом, а всё так же остаются на месте, насмешливо сообщая о хорошо проведённой ночи. Клубы, алкоголь, девочки… Развлечения для таких богатеев, как Никифоров, прожигающих жизнь в неоновых бликах ночи. Ючи не знал? Знал. Вот только знать и видеть это две большие разницы. Видеть эти яркие, вульгарные следы… странно неприятно. Ючи не должен ничего чувствовать, думать, но сердце сжимается в невольном, иррациональном чувстве ревности. Глупо, глупо, глупо!.. И больно. Юноша зло сминает ставшую в раз ненавистной рубашку и запихивает её в мешок к остальному белью. В прачечной разберутся. С музыкальной комнатой проще. Небольшая, но довольно просторная она находится на первом этаже, как и сказал Сонтхи. Интерьер вполне соответствует стилистике остального дома: светлые матовые панели на стенах, большие зеркала и белые тяжеловесные портьеры на панорамных окнах. По центру — фортепиано цвета слоновой кости и банкетка на резных ножках. Комната светлая, красивая и совсем нежилая. Словно в музее. Даже воздух, кажется, здесь застыл, замер оборванной надломленной нотой. Ючи подходит к окну, сдвигает гардины и, дернув за ручку, открывает его, позволив влажному и свежему воздуху осени проникнуть в комнату, разрывая цепкую, застоявшуюся тишину. Взяв тряпку, Ючи смахнул пыль с точеных столиков и небольшого дивана, что примостился в углу комнаты в окружении нескольких стульев с высокими спинками, и только потом подошел к роялю. В памяти всплыли недавние слова Никифорова о том, что он и на рояле, и на скрипке умеет. Ючи попытался представить сидящего за инструментом русского: гордая, королевская осанка, взмах изящных рук, длинные тонкие пальцы, что ласкают клавиши, извлекая чувственные ноты проникновенной мелодии… Но играл ли Никифоров на этом рояле? Сонтхи сказал, что никогда не слышал за всё время работы здесь. Печально. Откинув крышку, Ючи нажал на пробу несколько клавиш — чистый, мелодичный звук. И пусть он не музыкант, в октавах и гаммах не разбирается, но до дрожи в пальцах хочется услышать какую-нибудь красивую мелодию. Бах, Моцарт, Вивальди… или скандальные ритмы джаза? Интересно, Никифоров сыграет на рояле, если он попросит? Ведь пел же, аккомпанируя танцу. А здесь даже связки напрягать не надо, просто ударяй по клавишам, и всё, музыка готова.

***

Проклиная всё на свете, а особенно самодурного русского, Ючи весь прогибается, до мягкого хруста в позвоночнике, и ещё дальше пропихивает тряпку под диван. Возможно, ему всё же следовало бы сходить за шваброй, но Никифоровский кабинет сам по себе небольшой, да ещё тут ковры, пара столов, диван… Проще просто пройтись с тряпкой, ползая на коленях, чем тащить сюда ведро и швабру. Вот сейчас Ючи и гнется под диваном, вытирая несуществующую (Сонтхи действительно держит дом в порядке) пыль. И тяжелый, прожигающий лопатки взгляд Никифорова спокойствию совсем не способствует. Русский сидит за столом, неспешно перелистывая принесенные Георгием бумаги: что-то просто читает, что-то подписывает, ставя размашистую подпись, некоторые откидывает, лишь начав читать. Вот только Ючи кажется, что Никифоров смотрит совсем не на бумаги, даже если сидит склонившись над массивным столом, а него, Ючи. Или Никифоров действительно смотрит, или Ючи параноидальный шизофреник с осенним обострением — выбор не большой. Оторопь мурашек пробегает по телу, сосредотачиваясь слабой пульсирующей болью на затылке. Ючи сглатывает и невольно поправляет оборки ненавистного платья — приказ носить униформу горничной никто не отменял — стараясь укрыться от тяжёлого взгляда. — Лучше под диваном мой, Ючи. Не уверен, что Сонтхи там добросовестно убирает, наверняка пыль развёл. Началось… — Да, господин, — Ючи наклоняется ниже, махает тряпкой по кристально чистому полу. Раз Никифоров хочет — протрёт ещё раз. Может так вообще весь день простоять, согнувшись, лишь бы не трогали. Звук отодвигаемого стула звучит пугающе громко в тишине комнаты. Ючи вздрагивает, как от выстрела, не зная, что ожидать. Виктор встаёт из-за стола, потягивается и подходит к секретеру — звук шагов тонет в мягком ворсе ковра — открывает крышку, следует характерный звон стекла. Никифоров отходит от секретера, но не возвращается за стол, а становится где-то за спиной Ючи. Возможно, стоит опираясь о край дубовой столешницы. Рассматривает. Ну, а что? Вид-то, несомненно, чудесный по меркам Никифорова — мужик в платье стоит, считай, раком, да ещё и пользу приносит — пол моет. Медленный глубокий вдох… Сосчитать до трёх. Выдох. Медленный, чтоб можно было досчитать уже до пяти. Пауза. И вновь затяжной вдох, на всю глубину лёгких, до предела. Подъюбник взлетает с бедер, приземляясь на спину мягкими пушистыми волнами. — Мне так нравится больше. Кто б сомневался… Такахаси сжимает челюсти, боясь развернуться и нагрубить, сказать какую-нибудь колкость. Например, о явном алкоголизме, рубашках со следами помады и о плоских шутках категории «за триста». — Чулочки тебе идут. У тебя красивые ноги. Волна дрожи проходит по позвоночнику, когда чужая рука ложится на ягодицу. — Что… — Продолжай мыть. Я не отдавал приказа останавливаться. Кожа вспыхивает огнём, став враз сверхчувствительной. Словно оголённый провод. Коснись, и заискрит, разнесётся пожаром по сухим руслам вен, сжигая всё на своём пути, прямо к беззащитному сердцу, что бьётся внутри пойманной птицей. Никифоров не торопится, ласкает медленно, словно лениво. Очерчивает небольшие прямоугольники кожи между белоснежными подвязками, скользит по ажурной резинке чулок, повторяя рисунок вышитых роз, опускается рукой ниже, на внутреннюю поверхность бедра, и вновь возвращается на ягодицы, слегка сдвигает шлейку символичных трусов. Ючи не знает, что ему делать. Хочется встать, сбежать, и в тоже время нестерпимо хочется поддаться этим ласкам, открыться для Никифорова, принять его. Тело придает сбившимся дыханием и тяжестью в паху. Ючи до боли прикусывает губу, ощущая во рту горький металлический привкус, не желая стонать под Никифоровым. Тот же уже стянул с него трусики, оставив их болтаться в районе колен, и теперь просто мял его попу, обнажая скрытое колечко мышц. Румянец залил щеки Ючи. Что за постыдная реакция собственного тела! Словно не этот человек когда-то его изнасиловал, словно это не он решает, жить Ючи или умереть. И Ючи ему сейчас поддаётся… Может, это из-за недотраха? Последний раз он был опять же с Никифоровым, когда тот его насиловал, но после этого русский его не трогал, и Ючи не прикасался к себе, слишком занятый самобичеванием, борясь со страхом, что поселился у него под кожей. Ючи отшатывается, больно ударяясь грудью о диван, когда мокрый от слюны палец проникает в него, растягивая. Неглубоко, на две фаланги, но Ючи весь сжимается, кожу покрывают мелкие бисеринки пота. — Не-ет!.. Вы… обещали не… не трогать меня… — слова, больше похожие на писк, срываются с искусанных губ. — Разве? — невозмутимо отмахивается Никифоров от просьбы. — Я тебя хочу, ты меня хочешь… Почему бы нам не заняться сексом? Я так плох? Мужчина позади него начинает быстрее двигать запястьем, и комнату наполняют непристойные влажные звуки. Как бы Ючи не сопротивлялся, но он не может уже сдерживать отрывистых стонов. — А-ах… Нет… Я не хочу, нет… Отпусти меня! Виктор останавливается, и сердце Ючи пропускает удар. Что с ним сделают за неповиновение? Вспоминаются рассказы, когда хозяева пороли рабов до такой степени, что кожа слезала лоскутами, оставляя глубокие незаживающие раны. Ранее ласкавшие пальцы неожиданно больно впиваются в затылок, вдавливая лицом в обивку дивана. Слёзы начинают течь из глаз Ючи. — Ты ничего не попутал, Ючи? Не забыл, кому служишь? Кто имеет на тебя все права? — холодный, ледяной тон без намёка на теплоту и нежность. — Уж не слишком ли я тебе много свободы дал, а? Ты говори, да не забывайся, помни своё место. — Ючи сжимается от каждого резкого слова, подсознательно стараясь отгородиться, исчезнуть, но жесткая хватка на шее привязывает к реальности, заставляя слушать. — Секса со мной не хочешь, да? Брезгуешь? Ну так послушай, Ючи, я тебя трахну, и хер я клал на какие-то там договорённости и вообще на то, что там у тебя в голове. Уяснил? А теперь ты будешь послушным мальчиком, пойдешь к Сонтхи и скажешь, что завтра я буду трахать тебя весь вечер после работы, пусть подготовит тебя и комнату. Понял? Не слышу! — Да-а… Господин… — язык едва ворочается во рту, когда Ючи отвечает, содрагаемый очередным приступом рыданий. — То-то же, — легкий поцелуй в висок. У Ючи нет сил отодвинуться. — Завтра увидимся, не скучай! Когда за мужчиной захлопывается дверь, Ючи просто сползает на пол, падает, как безвольная кукла с оборванными нитями. Да, он не человек, а всего лишь безропотная и послушная марионетка, живая игрушка для очередного богача… Просыпаться от иллюзий больно.

***

      Ючи попытался раскрыть глаза, силясь понять, что его разбудило. Голова все еще была тяжелой, отдавая тихой пульсирующей болью в затылке, и нос слабо дышал после дневной истерики, а ресницы слиплись от бесконечных слёз, и Ючи действительно было тяжело открывать глаза. Не то чтобы это сильно помогло зрению — комнату окутывал густой вязкий мрак, присущий позднему часу ночи. И всё же… Что его разбудило? Шум ночного сада? Игра собственного воображения? Тихий настойчивый звук. Словно собака в дверь скребётся. Вот только у Никифорова нет собаки. Вздохнув, Ючи откинул одеяло и встал с кровати, нашарил ногой спрятанные под кроватью тапочки и направился к двери. Щелкнув выключателем и проморгавшись от неяркого, но болезненного для уставших глаз света, открыл дверь. — Ючи-и-и!.. — Никифоров возник на пороге, словно призрак ночи, материализовавшись из неясных обрывков снов и ночного сумрака, шагнул вперёд, обвивая руками его шею. — Я так скучал, сол-солнце! Никифоров вцепился в него, до боли сжимая пальцы на тонких плечах, притянул, обдав резким запахом коньяка, и заглянул в глаза. — Ты… ты плакал? Из-за меня? Я мудак, Ючи… — Такахаси таки удалось втащить пьяного мужчину в комнату и закрыть дверь. Только сцены под объективами камер охраны ему сейчас не хватало. — Ючи… Ик! Ючи-и… прости меня… — Виктор, ты меня задушишь! — Ючи оторвал чужие руки от своих шеи и плеч и попытался аккуратно усадить Никифорова на кровать. Впрочем, тот сам пьяно рухнул, сминая своим весом одеяло и подушки. — Виктор… — Ючи отошёл на безопасное расстояние, на сколько это вообще позволяло небольшое пространство комнаты. Встал, опираясь на высокий узкий комод, что располагался напротив кровати, и скрестил руки на груди, вглядываясь в лицо мужчины. — Это твой способ извиниться? — Да… — распластавшись на кровати, Никифоров устроил сомнительную борьбу с собственным галстуком, стараясь стянуть брендовый аксессуар с шеи. — Я… был груб сегодня. Но я так старался! А ты меня отталкиваешь, Ючи… всегда… ты. Слова о несправедливом переложении вины обожгли губы юноши, едва не сорвавшись колким замечанием с кончика языка, но Ючи сдержался. Спорить с Никифоровым как пьяным, так трезвым было бессмысленно: все слова разбивались о несокрушимую монолитную стену непомерного самомнения. К тому же отношений «хозяин — раб» никто не отменял, хоть об этом иногда и хотелось забыть, особенно когда Никифоров именно такой. Не пьяный, но настоящий, без привычного холода в аквамариновых глазах. — И что? Ты попросишь прощения, и я должен буду тебя сразу же простить? Вот так просто? А потом всё начнётся по-новому… — Ючи сжал переносицу, пытаясь сосредоточиться на бессмысленном разговоре. — Ты сказал, что изнасилуешь меня завтра! — Ох… Ты меня боишься, — блондин наконец развязывает и отбрасывает куда-то в сторону смятый галстук. — С чего бы мне?! — не выдерживает Ючи. — Я знаю, как это исправить! — Никифоров неожиданно подрывается с кровати, подступая к Ючи. — Я должен сделать тебе минет, Ючи! Это поможет тебе расслабиться. — Что?.. — Минет, Ючи, минет, — Никифоров падает перед ним на колени, вцепляясь в пояс мягких спортивных брюк, тянет вниз. — Нет! Виктор, ты с ума сошел, ты не должен, — Ючи борется, пытаясь оттолкнуть пьяного, но сильного Никифорова, и при этом остаться в брюках. — Я не хочу, прекрати! — Ты не хочешь от меня минет? — Виктор удивлённо вскидывает голову, ослабляя стальную хватку на бедрах Ючи, но не отстраняясь и не выпуская. — Но… Ты не пробовал даже! Я в этом хорош, тебе понравится, Ючи. Послушай… — Виктор вновь прижимается ближе, настойчиво потираясь щекой о пах, и от этой сюрреалистической картины у Ючи едва не подкашиваются ноги, а сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди — слишком тесно от переполняющих диких эмоций. — Ты меня хочешь, я тебя хочу. Мы всё равно окажемся в кровати, так не лучше ли это сделать по обоюдному согласию? Это решит наши проблемы. В какой вселенной минет решал все проблемы? В какой вселенной Виктор Никифоров был у его ног, предлагая оральный секс? В какой вселенной Виктор вообще был у его ног?! Ючи, наученный горьким опытом, отгородил себя от мира, целенаправленно, кирпич за кирпичиком создавая высокие неприступные стены отчуждения вокруг себя, не желая никого более впускать в личное пространство. И ведь неплохо получалось: глаза в пол, покорность, незаметность, желание угодить… Пока не появился Никифоров. Ворвался в тихую, серую жизнь, сметая всё на своём пути, как метеор, расцвечивая, опаляя, сжигая. Вот и он, Ючи, уже горит в этом племени, что разливается под его кожей, ловит ответные искры в фианитовых глазах и не знает, что ему делать. Может, и прав его новый хозяин, он слишком много думает, может, стоит принять предложение, протянуть руку, коснуться… Вот только это убьёт его, сожжет дотла, и не будет больше Ючи. — Виктор, ты пьян. Я не хочу, чтобы мне делал минет пьяный человек. Давай завтра? Ты проспишься и на многие вещи взглянешь по-другому. Тебе нужно поспать. — Поспать? — растрёпанный, с безграничным удивлением в голубых глазах Виктор похож на маленького невинного ребенка. Таких только на открытках к Рождеству рисовать — чистый херувим! И не важно, что этому мальчику уже тридцать и пьёт он как сапожник. — Да… ты прав. Поспать — это хорошая идея. Виктор поднимается с колен, потягивается и… плюхается на кровать Ючи, где начинает усиленно копаться в одеяле, укладываясь спать. — Да не на мою же, Виктор! Ты не можешь здесь спать, это моя кровать, — оторопело возражает парень. — Ючи, — Виктор растягивается по диагонали, укрываясь куском почему-то уже пустого пододеяльника. — Все кровати в этом доме мои. И эта тоже. — Да, но… — Что сказать-то?! — Она узкая. Мы не поместимся вдвоём. Мне придётся спать на полу. — Как с тобой тяжко, Ючи… — вздыхает Никифоров, отрывая сонное лицо от подушки. — То не так и это не эдак. Пошли! — Я? — Ну да, тебе же места мало здесь, — огрызается Никифоров, поднимаясь с кровати. — На моей, надеюсь, хватит? — Я не могу, Виктор!.. — Вот потому и пошли, Ючи. Тебя отпусти, так потом ещё неделю уламывать буду, а так ты рядом, не сбежишь. И… — блондин приподнимает излюбленным жестом подбородок Ючи, — ты же помнишь про минет? Никифоров обещает — Никифоров делает, уяснил? Ещё возражения будут? — Нет, — соглашается Ючи, поняв, что ему не переспорить русского. Да и, честно говоря, нет такого желания. Он уже на всё согласен: минет, так минет, спать, так спать… Главное, не влюбиться. Виктор приводит Ючи в свою комнату, где кое-как раздевшись со сторонней помощью, наконец-то засыпает. Вздохнув, Ючи пристраивается рядом.

***

      Ючи лежит, наблюдая призрачную игру теней на потолке: серый табачный сумрак и первые неловкие блики запоздалого солнца — скоро рассвет. Новый день, новая жизнь… Знать бы ещё, что его ждет в этой новой жизни. Никифоров сонно ворочается рядом, раскидывается на кровати едва оставив место Такахаси, и тот ложится на бок, подперев голову рукой, рассматривает своего невольного соседа. Везет же некоторым родиться такими красивыми… Ючи робко, чуть касаясь, проводит подушечками пальцев по точеному подбородку, повторяет изящный контур тонких губ, гадая об их манящей мягкости. Никифоров его поцелует? Никифоров вообще вспомнит что-нибудь с прошедшего вечера? Хмыкнув, Ючи опускается рукой ниже, на грудь, ощущая ладонью волнующий рельеф мышц и мягкое тепло кожи, смещается немного в сторону, и вот под рукой размеренный глухой ритм — удары сердца. Ючи нерешительно замирает — слишком интимно. Словно он что-то нарушает, вот так касаясь спящего человека без его ведома и согласия. Виновато улыбнувшись, Ючи убирает руку и сам аккуратно ложится сверху, обнимает, прижимаясь к теплу чужого тела, закрывает глаза, погружаясь в волшебный гипнотический ритм сердцебиения… — Ючи?.. — открыв глаза, темноволосый парень встречается с удивлённым взглядом мутно-голубых глаз. — Что… ты здесь делаешь? Что ж. Вполне ожидаемо после вчерашнего. Одним ловким и сильным движением Ючи переворачивается и усаживается на Никифорова, обхватив его бедра своими, коротко прижимается в дразнящем поцелуе к сухим потрескавшимся губам и игриво откидывается назад, демонстрируя неприкрытый рубашкой торс. — Ты меня пригласил. — Я?.. — Ты, — подтверждает Ючи, вычерчивая на ключице мужчины невидимые узоры. — Говорил, что умираешь от желания сделать мне минет, в комнату к себе затащил… Никифоров откидывает голову на подушку, прикрывает рукой глаза от раздражающего света дня. Господи, что он ещё вчера творил? И который сейчас час? Георгий наверняка себе места не находит, разыскивая главу фирмы, пока он тут валяется почти что трупом. — И как оно? Секс с Никифоровым. Понравилось? — Хм… Насколько можно считать комплиментом, если мужчина засыпает во время секса? — Кто бы мог подумать, что у Никифорова веснушки: бледная, едва видная россыпь на плечах и груди. Ючи прослеживает глазами каждую, лишь бы не встречаться взглядом с аквамариновой гладью, потому как Никифоров увидит, поймёт весь его страх и напускную браваду. — Ты не справился, Виктор. Дать второй шанс? — А ты хочешь дать мне второй шанс? — Да… — сердце делает кульбит в груди. — Может, я хочу узнать, чего я вчера не получил. Секунды повисшей тишины убивают. Каждая секунда, каждый удар сердца, как холодный выстрел в висок. Ючи чувствует лёгкую паническую дрожь в теле. — Хорошо, — внезапно соглашается Никифоров. — Будет тебе минет и прочие радости бытия. Но вечером. Я сейчас… немного не в форме, да и Попович на английский флаг порвёт за опоздание, у нас встреча с акционерами в два. Ючи переводит взгляд на часы, щурится, вглядываясь в бледно-зелёные цифры. — Если поторопишься, то ещё успеешь. — Замечательно! — Виктор легко его сбрасывает с себя и встает с постели. — Я в душ и на работу, а ты тут тоже не скучай. Позвоню, к тебе Аня заедет, организует тут всё. Так что увидимся только вечером. — Да, конечно… — говорит Ючи уже закрывшейся за господином двери. Никифоров прав, валяться до обеда хорошо, но нужно подниматься, приводить себя в порядок и идти заниматься делами. В случае Ючи — ждать означенную Аню. Аня появилась спустя полчаса после отъезда Никифорова. Впорхнула по-хозяйски, с сияющей улыбкой, в сопровождении двух скромно одетых девушек и высокого худощавого мужчины. И если Аню Ючи видел раньше (именно она делала из него «конфетку» для Никифорова на день рождения), то кто были оставшиеся трое, он не мог понять. — О, Ючи, рада снова тебя видеть! — дружелюбно улыбнулась девушка. — Как дела? Никифоров не обижает? Вижу, ты уже обжился тут, не грустишь. — Как можно, с таким-то хозяином, мечта любого раба! Я тоже рад тебя видеть, Аня, давно не виделись. Расскажешь, что ты тут делаешь? — вежливо интересуется Ючи. — Да что я могу делать, — отмахивается Аня. — Как всегда. Моя работа — превращать жизнь богатеев в праздник. Ну знаешь, добавить немного красоты и остроты серым будням. Я как крёстная фея, несу волшебство и радость! А это мои помощники. Жульен… — мужчина слегка кивает, — отличный повар, готовит просто божественно средиземноморскую кухню, и Мария с Викой — вновь скромный кивок, но уже от девушек — они наведут тут лоск к вечеру. — Аня? — Ючи сглатывает подступивший к горлу ком. — А что именно тебя попросили сделать? Это как-то слишком много: повар-француз, украшение комнат… — И ничего не много, — возражает девушка, раздосадованно тряхнув темными волосами. — Знаешь, какие у богатых причуды? Тебе и не снилось, что я иногда делаю. А Никифоров лишь ужин романтический заказал на вечер, попросил подготовить комнату и тебя. — Меня? Аня что-то быстро говорит помощникам, указывая на гостиную и отвечая на возникшие вопросы, а потом поворачивается к Ючи, продолжая прерванный диалог. — Ну да, тебя. Да не пугайся ты так! В один салон с тобой просто съездим. Марафет тебе наведем. Спорим, тебе даже понравится. Сам ещё к нам будешь проситься потом на процедуры, — девушка весело хихикает, увлекая Ючи с собой из дома и подводя его к небольшой новенькой «Ауди», припаркованной у ворот. Такахаси нерешительно замирает перед автомобилем, не решаясь открыть дверь и сесть в салон. Когда он последний раз был за территорией владения? — А Никифоров точно не будет возражать, если я с тобой поеду? — всё же уточняет он беспокоясь. — Да что ты, брось! Он тебе день в спа-салоне оплатил, так что садись и доверься своей фее-крестной, я тебя не обижу. Кивнув, Ючи уселся на переднее сидение, пристегнул ремень, и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, примирительно улыбнулся: — Не знал, что современные феи, ездят на иномарках. — Ой, а ты думал, мы на метле или с волшебной пыльцой летаем? — расхохоталась Аня, выезжая за территорию и направляясь к главной дороге. — Прогресс и до нас добрался. Сто лошадок под капотом ещё ни одна метла не обогнала… И если сначала Ючи казалось, что день в салоне красоты это много, то, войдя внутрь стильного двухэтажного здания, он понял, как наивно ошибался. Его сразу же подхватили и повели по многочисленным залам, где, выражаясь словами Ани, «придавали лоск»: маникюр, педикюр, ванна с маслами и массажем, обертывания и скраб на тело. Даже волосы выбрили на всех местах, хоть Ючи и возражал. Но кто послушает? Теперь у него там крылья ангела. Никифоров оценит. Окончательно Ючи пришёл в себя после салонных процедур только дома, куда его заботливо вернула Аня, на прощание символично скользнув по щеке губами и пообещав впредь чаще видеться. Он вошел в свою комнату и устало прислонился к двери: что за день! Внимание привлёк небольшой белый конверт с каллиграфической надписью пером «Ючи», лежащий на комоде. Ючи надорвал конверт, внутри — приглашение. Посетить гостиную в 20.00. Да что за безумие? Игры скучающих олигархов? Кто знает, может, они так развлекаются, сводя с ума обычных людей. Или он сам с ума сошел? Сидит где-нибудь в подвале, слюни пускает и мнит, что Никифоров вот-вот превратит его жизнь в сказку, став прекрасным Фердинандом из «Золушки». Хотя зная Никифорова… Дожидаться господина Ючи предпочел в комнате. Ещё предстояло выбрать, что надеть, да и встречаться с Сонтхи не хотелось. И это, пожалуй, главная причина. Было слишком стыдно. Стыдно взглянуть на друга, прочитать в серых глазах досадливые неприятие и презрение. А в том, что они там будут, Ючи не сомневался. Он бы сам на себя наорал, сказал, что делает глупости, не думает головой, только вот… Никифоров же всё равно его трахнет, так почему бы не сделать это по возможности более приятным для них двоих? С одеждой долго мучиться не пришлось, учитывая более чем скромный гардероб. Откинув ненавистное платье, Ючи выбрал униформу — черные брюки и пиджак, белоснежная рубашка, которую он планировал не застёгивать на все пуговицы. Конечно, это не итальянские костюмы Никифорова, но и не спортивные брюки — единственное, что осталось в шкафу. Никифоров появился ближе к обещанным 20.00, постучав, вошёл, когда Ючи терзался вопросом, стоит ли ему самому спуститься в гостиную или дожидаться русского в комнате. Учитывая общую романтику вечера, тот должен был за ним зайти сам. — О, Ючи, ты готов? Прекрасно выглядишь! Всегда был красавчиком, но после салона… Ючи оглядывается на вошедшего мужчину и поднимается навстречу. — Виктор, ты льстец! Хотя должен признать, Аня знает свое дело. Они мне даже ресницы покрасили, представляешь? — Мм… У тебя красивые глаза. Почему бы не подчеркнуть их красоту? — Никифоров берет его за руку, прижимается губами, оставляя жаркий поцелуй на костяшках. Ючи вспыхивает от волнения. — Но я же не девушка, Виктор… — Я знаю, Ючи, поверь. — Никифоров так и не выпустил его руку: сплетает пальцы вместе и тянет к двери. — Идем, нас ждёт праздничный ужин внизу. — Подожди, — упирается Ючи. — Ты всех, кому хочешь сделать минет, кормишь праздничным ужином и отправляешь в салон? — Нет, — не остаётся в долгу Никифоров, — только если они очаровательные японцы с красивыми карими глазами. Остальных точно нет. И кстати, я сегодня не только на минет рассчитываю. Сообщаю, чтобы это не было для тебя неожиданностью потом. Идём! Они спускаются вниз и проходят в гостиную. Ючи немного вздрагивает от неожиданности — девушки действительно постарались. Вся гостиная неуловимо преобразилась: лёгкий интимный полумрак, рассеиваемый приглашенными огнями точечных светильников, романтическая атрибутика, множество живых цветов и по центру — небольшой, празднично украшенный стол. Никифоров сначала помогает сесть Ючи, услужливо отодвигая стул, потом усаживается сам. Небрежно кивает подошедшему французу, разрешая подавать меню, сам же тянется к бутылке охлаждённого шампанского. — Надеюсь, ты не против шампанского? Прекрасный аперитив по поводу. — Да, конечно. Только если мы не напьемся. — С одной бутылки? Это вряд ли, — Никифоров разливает искристый напиток по бокалам и предлагает один Ючи. — Твой тост? Юноша принимает бокал и чуть откидывается в кресле, обдумывая ответ. Романтичная атмосфера расслабляет, и Никифоров в блеклых огнях кажется сказочным принцем, сошедшим со страниц детских книжек. — За взаимопонимание. — Неплохо, — соглашается Виктор. — Тогда я предложу «За страстный секс». — Как пожелаете, господин, — Ючи салютует бокалом и отпивает, наслаждаясь мягким фруктовым вкусом элитного алкоголя. Как ни странно, но вечер проходит в вполне приятной атмосфере: Никифоров беспрестанно что-то болтает, умудряясь весело рассказывать сразу обо всем и ни о чём конкретно, и Ючи неожиданно ловит себя на моменте, что он беззаботно улыбается и даже иногда смеётся. — Ючи-и!.. Снова шампанское? Не налегай, — Никифоров заглядывает в глаза, лаская руку парня. — Ты перепьешь меня!.. — Да ладно, — Ючи склоняется через стол и насмешливо продолжает: — Разве не в этом состоял великий план «Споить и трахнуть»? — Не хотелось бы сегодня получить бревно в постели, — стонет блондин. — Ну знаешь ли, под хорошим мужиком и доска шевелится. — Боже… — Никифоров прикрывает лицо свободной рукой и тихонько смеётся. Ючи видны только покрасневшие кончики ушей мужчины, и он теряется: не мог же он русского вогнать в краску? — Где ты набрался этой пошлятины? Трахнуть, доска… Я тут романтический вечер готовлю, мечтаю об уголке Италии, а ты… — Я давно живу в России, Виктор, — Ючи пожимает плечами. — А ты, кстати, директор строительной фирмы. Ходя по стойкам и не такого наслушаешься. Я бы вообще сгорел со стыда. — Ну мне повезло больше, я просто поседел раньше времени. Японец изгибает бровь: — Секрет платины? — Да, не говори никому. Ючи примирительно улыбается, вновь находя руку Виктора. Удивительно, насколько уютно его ладонь помещается в чужую, словно они созданы друг для друга. — Извини, не хотел тебя шокировать своим подзаборным лексиконом. Вечер действительно чудесный. Еда отменная и музыка прекрасная, — продолжает Ючи, слушая льющийся из скрытых колонок густой мелодичный тенор. Явно что-то из итальянской оперы. — О, тебе нравится? Я рад! — улыбкой Никифорова можно топить ледники. Ючи уж точно плавится, безумно забывая обо всём и вся. Единственное желание — попробовать вкус этих губ. — Да, всё чудесно, хотя я и не знаю итальянского. Лишь немного английский и, собственно, русский. О чем эта песня? Никифоров откидывается назад, расслабленно опираясь на спинку стула, задумчиво крутит в руках бокал, слушая звучащую арию, и немного смущённо улыбается. — Как и все… Это ария о любви, об одиночестве. «Мечом я хотел бы перерезать те глотки, которые поют о любви, заморозить руки, что пишут стихи пылкой страсти… » — Серьёзно? — фыркает Ючи в бокал, едва не подавившись шампанским. — Перерезанные глотки, Виктор? На романтическом вечере? Прости, но я не хочу такой кусочек Италии. — Ну там еще про одиночество под звездами, про сердца, что бьются в унисон… — оправдывается Виктор. — Это итальянская ария! Не я придумал текст. — Нет, мне не нравится, — Ючи непреклонен. — Хочу, чтобы ты мне спел. Что-нибудь милое, без перерезанных глоток и крови. У меня теперь моральная травма, знаешь ли. Нужна доза позитива, заряд прямо в сердце. — Никифоров перед ним неуверенно молчит, не опровергая и не соглашаясь, и Ючи продолжает подстрекать: томный изгиб плеч и кокетливый жаркий взгляд из-под длинных ресниц. — Давай! Ты же хочешь этого, Витя. Спой мне. Вопрос о том, чего именно хочет Никифоров, его или спеть, Ючи не развивает. Он надеется на оба варианта. — Хорошо, — выдыхает Виктор, соглашаясь. И словно невидимый груз падает с его плеч. — Спою и сыграю. Идём, Ючи, и прихвати закуски с шампанским. Продолжим там. Ючи кивает и быстро поднимается, исполняя желание Виктора. С канапе и шампанским он доходит до дверей музыкальной комнаты, когда Виктор неожиданно его останавливает его, несильно толкает к стене и впивается в губы алчным, жаждущим поцелуем. — И что это было? — потрясённо интересуется он, когда Виктор наконец отстраняется, давая им двоим возможность вдохнуть. Сердце колотится в груди как сумасшедшее, и Ючи незаметно опирается о холодную стену, не доверяя своим ногам. — Мой стимул, — Никифоров всё ещё так близко, что Ючи ощущает на пылающих губах теплое дыхание. — Насколько мне хорошо нужно стараться, чтобы получить этот приз. — И к-как?.. — слова даются Ючи неимоверно тяжело. Он нервно облизывает губы, глотая подступившую сухость. Никифоров следит за каждым его движением. — Оно того стоит? — Однозначно. Тихий ответ, взрывающийся искрами в его позвоночнике и посылающий очередную волну румянца к итак уже полыхающим щекам. Никифоров распахивает двери музыкальной комнаты, проходит. Ючи следует за ним.

***

      Виктор усаживается перед роялем, откидывает крышку инструмента и легко пробегается пальцами по клавишам, извлекая гармонию звуков, затем поворачивается к Ючи: — Учти, я не играл хер знает сколько лет. Не жди многого. — Не волнуйся, — Юри садится просто на пол, ставит туда же тарелки и ободряюще улыбается блондину. — Я закрою глаза на все косяки, расслабься. И вообще, ты ж не на концерте играешь, а для меня. Мне в любом случае понравится. — Ючи наливает очередной бокал шампанского и салютует им подбадривая: — Давай, Вить, соблазни меня! — Ты невозможно пьян, Ючи, — фыркает Виктор, вновь поворачиваясь к инструменту. — Как можно напиваться с пары бокалов… Ючи не отвечает, вместо этого он замирает, прислонившись спиной к ближайшему стулу. Он готов внимать, созерцать и дарить восторги, надеясь, что Никифоров не подведет и сможет спеть что-то сносное. Ему действительно интересно. Виктор, как всегда красив: вычурная аристократическая красота лица и горделивая осанка тела, скрытая сила, сквозящая в небрежном развороте плеч и неповторимое изящество тонких пальцев. Он словно создан для этой комнаты, для этого мгновения, и Ючи с восхищением наблюдает за игрой света на серебристых волосах, когда мужчина склоняется над фортепиано. Легкие, неуверенные касания клавиш. Вероятно, Виктор действительно давно не играл. Но вот комнату наполняют стройные мелодичные звуки — пальцы, обретая былую уверенность, невесомо порхают над белыми костяными клавишами. Нет, извлекаемая мелодия не легка, и Ючи сначала даже вздрагивает от неожиданности, но вот звуки обретают свой ритм и гармонию, тяжеловесный такт. — О чём поёт ночная птица, Одна в осенней тишине… Теплый, бархатный баритон Виктора с неожиданной силой подхватывает мелодию, оплетая летящие звуки рояля невероятной глубиной голоса. Ючи забывает, как дышать. Даже сделать вдох кажется невероятным святотатством — всё сосредоточено на этом моменте. — Ночные песни птицы вещей Мне стали пищей для души, Я понял вдруг простую вещь — Мне будет трудно с ней проститься. Это не шутливые распевки, которые Ючи слушал несколько дней назад, это… уровень профессионально певца. Он уверен, что реши Виктор заниматься вокалом и шоу-бизнесом — стадионы бы собирал. Да что стадионы!.. Мадонне, Элтону Джону и Кэти Перри придётся подвинуться на Олимпе, Ючи уже готов встать в очередь за альбомами этого парня! Виктор же и не замечает обращённого на него взгляда карих глаз. Он в своем мире, фантазии, сотканной из волшебства ночи, музыкальной гармонии и глубины собственного голоса. Как давно он не был здесь, не касался клавиш, погружаясь в волшебный мир? Слишком давно… Пальцы сбиваются с мелодии, фальшивя на простейших нотах, голос подводит, скрипя подобно заржавелым петлям… А впрочем, к черту всё! Виктор полностью погружается в мелодию, позволив ей вести себя, манить, заполняя все пустые закоулки его темной иссушенной души. Красивая печальная, но сильная мелодия. Виктор и сам не знает, почему из всех вспомнилась именно она. Может, он хотел, чтобы наконец заметили, поняли? Взглянули на него настоящего, увидев за всеми многочисленными масками, что он каждодневно научился надевать с непревзойдённым изяществом. И ведь казалось, что свыкся, принял эту странную жизнь, но нет… Сидит, играет и поёт для какого-то парня, мечтая его соблазнить — безумие! — Холодным утром крик последний Лишь бросит в сторону мою, Ночной певец, я твой наследник, Лети, я песню допою! Последний аккорд повисает в тишине комнаты. Виктор ещё несколько мгновений сидит неподвижно, прикрыв глаза, словно он и вправду где-то не здесь, а затем поворачивается к Ючи. — О, Виктор… — выдыхает парень, неловко размазывая по щекам струящиеся слёзы. — Это было так… так… волшебно! Это… лучшее, что я слышал! Почему ты не поёшь? С таким голосом-то? Ты мог бы… — А ты почему не танцуешь? — вздыхает блондин, задумчиво перебирая клавиши. — Я?.. Но я раб, Виктор, я ничего не решаю, — пытается говорить Ючи между всхлипами. — Я тоже раб, Ючи, и ничего не решаю, чтоб ты знал. У всех свои клетки и свои цепи. У тебя — это я и чип в шее, не дающие сбежать, а у меня — обязательства перед семьей. И хоть чипа нет, но не сбежишь, — Виктор печально улыбается. — Я тебя расстроил? Прости, сам не думал, что так выйдет, что сяду играть и так накроет от эмоций. — У тебя талант, — упрямо говорит Ючи. — Я мог бы слушать часами, как ты играешь и поёшь. У тебя очень красивый голос, Виктор! Ты должен чаще петь. Хочешь, я для тебя буду танцевать? — Ючи оглядывается по сторонам. — Сдвинем чуть мебель и освободим место. Тут даже зеркала есть, красиво будет! Или ты ещё на чём-то умеешь играть? Я могу и под а капелла. — На скрипке раньше занимался ещё, — поясняет Виктор, небрежно оперевшись о рояль. — Но не проси на ней играть, я её ненавидел. Настолько, что ещё в девятом классе идя со школы, сломал и закинул за гаражи, а родителям сказал, что украли. — Поверили? — интересуется Ючи, стирая остатки слёз с пухлых щек. — Ну… — смеётся Виктор, — неделю я точно потом на попе сидеть не мог. Но да, это того стоило, факультатив со скрипкой с меня сняли. Оставили только вокал и фортепиано. Но от этого я бы и сам не отказался, слишком любил. Виктор всё же встает из-за инструмента, подходит к японцу и усаживается рядом с ним на пол, берет тарелку с закусками, угощаясь фруктовым канапе, морщится: — К шампусику пойдёт, наливай. Ючи не нужно просить дважды. Бутылка безумно дорогого шампанского заканчивается, и Виктор возвращается за рояль, начинает играть, поглядывая на Ючи. — Я не знаю, как эту боль преодолеть, Как заставить мое сердце вновь биться? Куда ушла любовь, так и не дав нам улететь, Не удосужившись даже проститься? Такахаси совершенно не знает слов, но отбивает ритм и улыбается Виктору. Тот улыбается в ответ еще шире и… — Все решено: Мама, я гей! Папа, я гей! Можете просто промолчать, Можете злиться или беситься. Мне на это наплевать! Чудесная песня. Ючи она уже нравится, он даже сам не замечает, как вскакивает и начинает подпевать, вопя дурацкое «Мама, я гей!» Глупо, по-детски, но так смешно! Благо, у Никифорова особняк и о соседях можно не беспокоиться. Танцевальные движения приходят сами собой, и он пускается в пляс. — Ну как? Я тебя порадовал? Ючи не замечает, когда Никифоров присоединяется к нему. Все так естественно: и музыка, и смех, и ласковые руки на его талии. — О Витя!.. — Юри поднимает сияющий взгляд на блондина. — Ты просто невероятный, я люблю тебя! Мы должны делать это чаще, я имею ввиду — танцевать. Виктор обхватывает его лицо ладонями и склоняется ниже, нежно проводя подушечкой большого пальца по губам. Ючи хочется выпрыгнуть из собственной кожи от этого прикосновения, и в то же время он хочет, чтобы Виктор никогда не останавливался. — Вообще-то, я надеялся на другие занятия с тобой. Хотя если считать секс танцем, то да, я согласен делать это с тобой чаще. Много и везде. Хм… Ты предлагал здесь? Мебель мы пока двигать не будем, а вот зеркала это очень неплохо, возбуждающе. Говоря это Виктор покрывает лицо и шею японца жаркими голодными поцелуями, надавливает на плечи, опуская того на пол. — Здесь? — просто интересуется Ючи. — Я думал, мы к тебе пойдем, на кровать. — Тебе нужна кровать? — Нет?.. Я не знаю. Мне нужен ты, — осмелев, Ючи принимается сам раздевать Никифорова. Пальцы дрожат от волнения и выпитого алкоголя, но он справляется с поставленной задачей — итальянская рубашка улетает в сторону двери. — Ты красивый… Очень. Я даже не думал, что увижу когда-нибудь такую красоту. Знаешь, как эти эльфы в книжках или вейлы. Наверняка в твоих венах течет кровь какой-нибудь вейлы, Виктор. Ты… такой соблазнительный… тебе невозможно сказать «нет». — Ну ты только этим и занимаешься, Ючи. И очень успешно, должен заметить. — Но ведь мы здесь? Я целую тебя… Ючи подтверждает свои слова жарким поцелуем. Никифоров с готовностью отвечает: целует властно и уверенно и в тоже время нежно. И от этого Ючи совсем ведет — от этой пьяной неожиданной нежности, которую он не ждал и не просил. Но вот она здесь, в пылких поцелуях на его коже, в крепких руках, что ласкают его изучая и даря наслаждение, в хриплом рваном дыхании и таком же горячем тихом шепоте на ухо, в синих бездонных глазах… Ючи уже не боится. Не здесь и не сейчас. Ни в этих объятиях, когда он словно сливается с другим телом, теряя себя в аквамариновых глубинах под хаотичный танец чужого сердца и собственные речитативные стоны. Не зря же Никифоров это танцем назвал. Вот Ючи и танцует, как мотылёк у огня: прекрасный и смертельный танец, один неверный шаг и он сгорит, падет серой пылью искалеченных крыльев, но… это пламя слишком прекрасно. Огонь горит под его кожей, вспыхивает где-то глубоко внутри, в самом естестве, и распространяется жаркой удушающей лавиной, сметая всё на своём пути — страхи, сомнения, стыд. Не здесь и не сейчас. Ючи лишь сильнее притягивает Виктора к себе, сплетает их пальцы и тела, обхватив чужую талию, заглядывает в темные омуты глаз только для того, чтобы найти там отблески того же безумного пламени. «Викотору кой…», — срывается алчным страждущим стоном с его губ, когда, вскрикнув, Виктор вбивается в него последним резким толчком, а затем быстро доводит рукой, принуждая шагнуть за грань острого обоюдного наслаждения. — Ух!.. — выдыхает Никифоров, скатываясь с него и часто дыша, растягивается на полу, глядя в потолок. — Славно потрахались, а? Ючи в общем-то согласен.