Нитями судьбы

      Он мог бы привыкнуть к этому — просыпаться в кольце сильных рук, что властно и нежно обнимают, прижимая к горячему телу. Красивому обнажённому телу. Ючи чуть поворачивается, не желая нарушить сон русского, и вглядывается в бледное совершенное лицо, слабо освещённое рассеянным утренним светом, что пробивается сквозь неплотно сдвинутые тяжеловесные гардины на окне. Лицо, днем напоминающее, скорее, идеальную фарфоровую маску из-за холодности и некой надменности, сейчас кажется милым и открытым. Сон сгладил остроту черт, придав им удивительные чистоту и невинность. Словно лицо ангела. Ючи задумался: а видел ли кто-то ещё Виктора именно таким, беззащитным и невинным? Следил ли кто за трепетом его шёлковых ресниц во время сна, очерчивал высокие скулы, касался груди, повторяя бледный рисунок тонкого шрама? Такахаси боялся знать ответ на этот вопрос. Знать, что он один из многих, что он здесь только по странной прихоти хозяина, и что вся его реальность не прочнее песчаного замка на морском берегу. Любая голодная волна — и от замка лишь остов, крупицы песка. — Да ты вуайерист, Ючи. Как ни проснусь, ты на меня смотришь. Мне следует быть осторожным? — А смысл? Ты уже проснулся голый в постели с каким-то мужиком… И если ты переживаешь за свою девственность, то должен сказать, что ночью мы трахались. — Я не против повторить! — вспыхивает Виктор алчной улыбкой и оплетает бедра Юри ногами, потираясь недвусмысленной выпуклостью. — Давай ещё на один заход? Ючи до безумия хочется повторить, но… Кто-то здесь должен быть благоразумным. — Виктор… — выходит жалким скулением — тебе на работу. Георгий скоро за тобой заедет. — К чёрту работу, к чёрту Георгия! Ты моя работа этим утром, — Виктор произносит слова, акцентируя голос на коротком «ты», прижимается губами к обнаженной груди японца, срывая с губ того речитатив вожделенно-протестующих стонов. — Нет, Виктор, прекрати! Ты опоздаешь. — Ючи… — Виктор откидывается назад на подушки, состроив недовольную мину. — Ты добавляешь мне ещё одну причину не любить работу. — Глупости, — отмахивается Ючи от нытья Никифорова. — Не прибедняйся. Работа это интересно, ты общаешься с разными людьми, приносишь пользу и получаешь за это деньги. — О да, — вновь кривится Виктор. — Вместо того чтобы втрахивать в матрас своего любовника, я должен тащиться утром через полгорода на какое-то там собрание… Давай, Ючи, расскажи мне ещё об изумительных прелестях моей работы. Мужчина раздраженно тянется к телефону, набирает короткий текст, а потом направляется в ванную, сверкнув перед японцем упругими ягодицами. — Свобода и независимость? — Ючи не уверен, что Виктор его слышит — шум льющейся воды заглушает всё. — Ты хотя бы можешь выйти из этого чертового дома… Парень вздыхает. Очередной бессмысленный разговор, полный прозрачных намеков. Впрочем, долго жалеть себя не получается — стук в дверь отвлекает. Прежде чем Ючи успевает что-то сказать, дверь распахивается и на пороге появляется Сонтхи с подносом в руках, уставленным различными тарелками. — Сонтхи!.. — пищит Ючи, натягивая на бедра сползшее одеяло и заливаясь краской стыда. Не то чтобы друг не был в курсе его взаимоотношений с Никифоровым, но… — Завтрак, — невозмутимо поясняет тот, ставя поднос на прикроватный столик. Ючи не смотрит на пышущие жаром и несомненно аппетитные блюда, он пытается уловить взгляд серых глаз друга — безрезультатно. Тхай его осуждает? Презирает? Рад за друга? Что? — Сонтхи… — начинает было Ючи, но тут в комнату неожиданно возвращается Никифоров. Ступает подобно греческому богу, учитывая что из одежды на нем скромное «ничего». — А, Сонтхи… Ты быстро, спасибо за завтрак, — Виктор подходит к шкафу и, открыв его, начинает копаться, выбирая белье. — Можешь идти. К обеду меня не жди, перекушу где-нибудь в городе с Георгием. — Да, Господин, — кивает парень, расставляя тарелки. — Приятного аппетита и удачного дня! Ючи сидит ни жив ни мертв, пока за Тхаем не закрывается дверь. Сердце колотиться в груди как у зайца, а удушающая краска липкого стыда никак не хочет покидать щёки. Сонтхи их видел! — Вик-Виктор… Зачем ты позвал Сонтхи сюда? — Не должен был? — хмурится Виктор, отворачиваясь от шкафа. — Он принес завтрак. Что не так? — Ты не понимаешь, он видел нас… Тебя и меня… Виктор подходит ближе и усаживается рядом, не спуская с юноши холодного колкого взгляда. — Знаешь, я этим утром вообще мало что понимаю. Тупой, наверное. — Я хотел, что бы он нас не видел… так… Виктор изгибает бровь. — То есть, не знал, что я трахаю его друга? Поверь, он умный мальчик, давно догадался. Ещё вопросы будут? Давай, Ючи, не смущайся. — Я… — Ючи нерешительно поднимает голову, вглядываясь в льдистую синеву Никифоровских глаз. — Я хочу работать. Не только быть здесь, но и ходить на работу. На настоящую работу, Виктор. Послушай, я же электрик… — Сразу нет, — прерывает Виктор. — Я не позволю тебе тягаться по стройкам с остальными рабочими, и мне похер какое у тебя там образование. — Ну тогда я мог бы работать у тебя в офисе? Есть же специальные курсы, перепрофподготовка… — не унимается Ючи. — Мы могли бы вместе ездить в твой офис по утрам! Это было бы здорово! — Нет, — вновь обрывает Виктор. — Да почему?! — срывается на крик Ючи. — Что со мной не так? Думаешь, я не буду стараться? Не справлюсь? Я буду усердно работать, тебе не будет за меня стыдно, поверь! Виктор берет к себе тарелку с блинчиками, размазывает по ним сметану, а затем встаёт и отходит на безопасное расстояние. Ест стоя и прислонившись лопатками к стене. — Я верю, что ты со справишься, Ючи. Просто на работе я не могу тебя трахать когда и как хочу. Представляешь, секретарь мне телефон обрывает, мол, совет директоров вас ждёт в главном зале. А я не могу! У меня на столе ты разложен. И что делать? Всю работу завалим. — Виктор!.. — Ючи устало прячет лицо в ладонях, пытаясь то ли не расплакаться, то ли не рассмеяться. Как, святые небеса, он должен разговаривать с этим мужчиной? Отсчитывает пять глубоких вдохов и лишь затем продолжает: — Ты серьёзно? Трахать? — Ну да, — продолжает как ни в чем не бывало Виктор. — Никакой пользы обществу не будет, так тобой желаемой, разве что стол попой отполируешь. Виктору едва удается увернуться от запущенной в него подушки.

***

      Небольшая прямоугольная коробочка из чёрного бархата ожидает Ючи на комоде спустя несколько дней. Юноша даже не сразу замечает её, войдя в комнату и растягиваясь на кровати, давая желаемый отдых натренированным мышцам. Всё свободное время Ючи проводит в тренажерном зале, но не таская железо, а танцуя перед зеркалами, что полностью покрывают одну из стен комнаты. Танцует, выполняя различные элементы многочисленных танцев, что проносятся калейдоскопом в его памяти: тут и классические вальсы, и балет, и традиционно японские. Виктор долго смеялся, когда однажды увидел, как Ючи изображает танец огненного демона, носясь по комнате и резко подпрыгивая. На что Такахаси лишь недоуменно пожал плечами — гайдзин, что взять с этого русского… Кстати, говоря о русском. Никифоров почти каждый вечер приходил посмотреть, как Ючи танцует. Усаживался на мягкую скамью в углу комнаты и смотрел, отбивая ногой ритм танца. Часто что-то напевал. А вчера явился со странным инструментом, обозвав его хангом. Ючи даже сначала опешил, увидев Никифорова в простой футболке (какие вообще у красавчика есть?), рваных джинсах и с массивной железякой под мышкой. — Ты и на этом умеешь? — растерянно лишь спросил Ючи. — Ага, умею, сегодня в салоне научился, пока покупал, — отозвался Никифоров, присаживаясь и ставя ханг к себе на колени. — Там такой парень был! Вылитый Боб Марли, только белый! С дредами, в жёлтой куртке… Много чего продавал, но я взял ханг. Вот! — гордо улыбаясь, Виктор легко постучал по вогнутому боку инструмента, и комнату наполнил звонкий мелодичный звук. — Здорово звучит же? — Неплохо, — соглашается Ючи, занимая начальную позицию танца, — но Яков тебя уволит за прогулы. — А! — отмахивается Никифоров. — Пойду по электричкам играть. Проживем, Ючи, не бойся. Я с хангом и ты с маракасами, создадим дуэт. — Маракасами? — Ючи оглядывается на мужчину. — Я ж танцую. — Какие ж танцы? В электричках по пятницам. — Виктор начинает подбирать ритм, задумчиво выстукивая пальцами по металлической поверхности. — Дай бог, просто влезть и живым остаться. Меня даже студентом пару раз в окно закидывали, как самого тощего. Так что тут уж только маракасы. Фыркнув, Ючи отворачивается и начинает танцевать. О давке в Токийском метро он предпочитает скромно умолчать. Но это было вчера. А сегодня Ючи вообще один в особняке: Никифоров где-то по делам, Тхай, воспользовавшись заработанным выходным, отправился в город. И вот Ючи лежит в своей комнате, вытянувшись на кровати и устало смотря в потолок, пока не замечает коробочку. Подарок Никифорова? Юноша нетерпеливо скидывает крышку, чтобы увидеть… прекрасный золотой ошейник, покоящийся на светлом шёлке внутренней обивки. Несомненно, статусная вещь. Ючи аккуратно кладет его на руку, рассматривая. Широкий, но тонкий золотой обод, инкрустированный по центру россыпью синих драгоценных камней. Надпись по краю «Victor Nikiforov» ни в ком не оставит сомнений в принадлежности раба. Юри надевает его, подгоняя размер под себя, касается пальцами, ощущая приятный холод дорогого металла, любуется яркой игрой света на драгоценных камнях. Великолепная вещица! Не идущая ни в какое сравнение с простыми кожаными ошейниками, что они с Тхаем обычно носили. Заслышав шум шагов на лестнице, Ючи выбегает из комнаты. Кто бы не вернулся первым, он хочет поделиться с пришедшим своей радостью. — Сонтхи! — вскрикивает Юри, рассмотрев в сгущающихся сумерках фигуру друга. Тот почему-то не стал включать свет. — Ты вернулся! Как отдохнул? — Ючи?.. — темноволосый юноша вздрагивает от неожиданности, замирает. — Да… — теряется Такахаси. — Кто ж ещё? Почему ты свет не включил? Шёл к себе? Давай я тебя провожу, заодно расскажешь, как сходил. Ючи берет друга за руку и уводит в комнату. Комната Сонтхи маленькая и на самом верхнем этаже, из мебели — необходимый минимум. Это немного злит Ючи, но он не заостряет на этом внимание. Сейчас он усаживает тайца на кровать, а сам пристраивается на деревянной табуретке, что стоит у стены, и жадно рассматривает друга, ловя малейшие изменения в его внешности. Тхай сегодня выглядит по-другому. Не милый домашний мальчик, которым его привык видеть Ючи, а красивый уверенный юноша, да ещё и стильно одетый. Ючи окидывает взглядом черные узкие джинсы и темную рубашку, что удивительно выгодно подчеркивают стройную и сильную фигуру Сонтхи. — Здесь жарко, — неожиданно говорит Сонтхи и, встав, подходит к окну, дергает ручку, ставя на проветривание. В комнату влетает осенний прохладный воздух. — Как отдохнул? Развлёкся? — спрашивает Ючи, нарушая повисшее молчание. Сонтхи так и остаётся у окна, лишь немного поворачивается к Ючи. Блики уличного фонаря танцуют на его коже тенями, придавая лицу некие таинственность и мрачность. — Нормально сходил, — отзывается он. — И тебе советую. Музыка, танцы, общение… Это было весело! Словно в другой мир попадаешь. И там все свои, такие же. Не нужно бояться, просчитывать свои слова и поступки, там я наравне со всеми. Свой. — Здорово!.. Я давно не был в клубах, — Ючи смущается воспоминаний, — но был бы рад сходить с тобой в следующий раз. Мы могли бы танцевать всю ночь! — Ну да… — хмыкает Тхай. — Если тебя твой папик отпустит. Вон уже побрякушку какую тебе купил… Ючи вспыхивает радостной улыбкой при упоминании подарка Никифорова, и нежно касается ошейника, ощущая под пальцами буквы любимого имени. — Ты заметил? Красивый, правда? Я сегодня только увидел. Представляешь, открываю коробку, а там… — Ошейник, — подсказывает Тхай. — Ошейник, — соглашается Ючи. — Золотой. С именем хозяина. — Не всё ли равно какие цепи? — зло выплевывает слова Сонтхи. — Всё равно это привязь, Ючи. Или ты решил продаться подороже? Ты ему — секс и танцы, он тебе — золотые побрякушки. Чем не сделка? — Что?.. Нет, это не так! — Ючи гневно вскакивает, защищая себя и Никифорова. — Ты не понимаешь! Я не просил, он сам мне решил его подарить. — Что ж он тебе обещанную свободу не подарил, если так хотел порадовать? Знаешь, дарить ошейники немного странно, хоть и золотые. — Мне нравится этот подарок, — насупливается Ючи. — Надо будет, он мне и свободу подарит. Ты… Ты просто завидуешь мне. Нашим с ним отношениям. В мгновение ока Такахаси оказывается прижатым к стенке телом друга. Сонтхи склоняется к нему, и Ючи видит бушующий в серых глазах океан эмоций. — О да, — злой горячий шёпот касается щеки как пощёчина. — Здесь есть чему позавидовать… Наверное, тому, как он дерет тебя во всех комнатах, как последнюю подзаборную шлюху. Но ведь тебе это нравится, Ючи, судя по тому, как ты стонешь под ним? Вы даже голые передо мной ходите уже. Совсем не стыдитесь! — Прости… Он просто заказал завтрак, было утро и мы не успели одеться. Обещаю, что этого больше не повторится. Сонтхи отходит от него, не спуская тяжелого взгляда, усаживается на кровать. — Ты себя сам слышишь, Ючи? — устало интересуется. — Ты постоянно его оправдываешь. Что бы Никифоров не делал, он хороший. Скажи я, что он убивает младенцев и купается в их крови, ты и тогда ему найдешь оправдание. Что он с тобой сделал? Очнись уже! — Никифоров никого не убивает. И уж тем более младенцев. Он не такой. — Да такой, Ючи, такой! Поверь! Думаешь, что это всё надолго? Так наиграется и выбросит. И хорошо если просто бросит… — Сонтхи! — А что Сонтхи? Я тебя предупредить пытаюсь. Был тут до тебя один, Никифоров ему тоже всё дифирамбы пел про любовь, а потом забил собственноручно за неповиновение. Что они уж там не поделили, не знаю, только парень потом в больнице скончался. Дело конечно замяли, Никифоров вышел сухим из воды. — Врешь… — тихо выдыхает Ючи. — Зачем? — пожимает плечами Тхай. — Я сам видел эту комнату. Кровищи было!.. Потом ремонт ещё делали. А ты мне про доброго Никифорова рассказываешь… — Нет! Это… Это неправда… Не может быть… Нет!.. Ючи давится словами и рыданиями. Сонтхи поднимается с кровати, желая его утешить, но Ючи отталкивает его и убегает. Бежит прямо к себе в комнату, не желая больше ничего слышать. Почему Сонтхи так жесток с ним? Почему говорит такие страшные вещи о Никифорове? Ведь Никифоров не мог убить человека? Ведь не мог же?