Нитями судьбы

      Виктор находится в своем излюбленном кресле. Сидит с бокалом в руке, вытянув ноги и задумчиво глядя на накрапывающий за окном дождь. Прихоти осенней погоды: еще недавно яркое солнце вмиг сменилось серыми свинцовыми тучами, медленно ползущими по низкому небосводу. — Витя! — радостно восклицает Ючи прежде чем приземлиться на так удачно подставленные колени и припасть к желанным губам. А дальше всё словно в плохом кино: глухой звук упавшего на пол бокала, неподвижно застывшие губы и абсолютно белое, изумленное лицо Никифорова… — Лента… откуда у тебя?.. — Что? — растерянно переспрашивает Ючи. — Лента… — Никифоров тянется к ленте и чуть касается ее, словно не до конца веря своим глазам. Уже забытое чувство страха парализует тело Ючи. Что он сделал не так? Бледное, словно фарфоровая маска, лицо Никифорова и глаза, полные холодного яростного гнева, — последнее, что замечает Ючи, прежде чем мужчина скидывает его на пол, нависает сверху, и, больно выкрутив руки, отвешивает звонкую оглушающую пощёчину. Рот наполняет привкус крови из лопнувшей губы. — Вик... Кожа горит огнем в месте удара, глаза застилает пелена пока ещё не пролитых слез, а горло саднит от нехватки воздуха. Отрывистый голос Никифорова доносится как сквозь толщу воды: — Не смей… брать… мои вещи. Ючи пытается толком вдохнуть под весом тела, пригвоздившего его к полу, но получается только сдавленный жалкий хрип, слабо похожий на какой-либо ответ, но ответ Никифорову и не нужен. Он просто срывает с шеи японца ленту и уходит.

***

      Хлопнув дверью, Виктор возвращается в свою комнату, делаете пару шагов и застывает. Тело все так же колотит мелкой дрожью и отвешивание оплеух нисколько не помогло. Ярость, бушующая внутри, требует выхода. Виктор замечает на столике поднос с принесенным Тхаем ужином и бросается к нему, скидывает с остервенением на пол, наблюдая, как тарелки и стаканы разлетаются, превращаясь в кривые осколки битого стекла. Как и его сердце. И почему Такахаси нужно было нацепить именно эту ленту? Почему он, Виктор, вообще оставил ее сегодня на столе? Ведь столько лет не трогал, не вспоминал. Плеснув в бокал порцию огненного виски, он отошел от столика, устало опустился на кровать и прикрыл глаза. Этой ночью воспоминаний было не избежать… Кийоко Ямада. Прекрасная, словно нежный цветок лотоса. Чистая. Невинная. И безумно когда-то любимая. Та, чей светлый незабвенный образ навсегда останется в его сердце. Отправляясь на торжественную линейку в десятом классе, он и не думал что встретит её, не думал, что эта робкая и милая девушка навсегда похитит его сердце, стоит только их взглядам пересечься тогда на душном и пыльном школьном стадионе, полным мельтешащей мелюзги с пышными букетами наперевес и небольших группок старшеклассников, что стояли поодаль, лениво наблюдая за всеми. А дальше… «Джинсы порезаны, лето, три полоски на кедах, под тёплым дождём…» Безумные дни, полные прогулок по Невскому и Адмиралтейскому, походов в кино и уютных посиделок в кафе, свиданий в Александровском и Летнем саду. Было чаруеще-ново гулять по витым тропинкам сада, сидеть на скамейках и слушать через одни на двоих наушники песни с мобильника, целоваться. Господи! Даже сейчас, по прошествии стольких лет, он помнит её. Помнит тонкий миндальный аромат её темных волос, помнит их удивительную шелковистость меж его пальцев, помнит мягкость безупречной кожи и сладкий вкус невинных губ. «Ты снова лучше всех, а дачу, маму, билеты мы переживем…» Родители взирали на это увлечение поверхностно, не придавая особого значения: ну влюбился мальчик, у всех так было, пройдет. Не проходило. Становилось только больше, глубже, врастало прямо в сердце, оплетая тонкими прочными нитями саму душу. Кийоко была ему нужна как воздух. Настолько, что он тогда пришёл к родителям, заявив, что женится. И вот тут начались проблемы. Были правы родители? Был прав он? Даже сейчас он не знает. Возможно, им всем нужно было быть терпеливее, внимательнее, слушать друг друга. Родители давили, он же принимал всё с юношеским максимализмом — перечил, скандалил, не появлялся сутками дома, ночуя у друзей и знакомых. А потом всё закончилось. Удивительно ясным и вполне обычным днём, когда сотни людей спешили на работу и по делам, гуляли, не подозревая, что где-то рухну целый мир одного человека. «Лишь несколько слов могут убить… Но, если веришь в любовь, стоит еще жить…» Кийоко увезли обратно в Японию. Учиться в университете. Спустя всего несколько месяцев, он получил по почте конверт. Открывал дрожащими пальцами, прислонившись к холодной стене полутёмного подъезда, чтобы найти внутри только одну единственную фотографию. Кийоко больше не принадлежала ему. Он пытался забыть, пытался встречаться с другими, но всё не то. Зияющая рана в его сердце никак не хотела затягиваться. Он мог бы жить с этим страшным уродливым шрамом на сердце, привычно притворяясь, что всё хорошо, и все бы верили. Да только не заживало. Он сорвался. Купил билет в Японию. До безумия хотелось вновь увидеть её, коснуться, сказать, что… Он и сам толком не знал, что сказал бы при встрече Кийоко. Вероятно, надеялся вернуть её, вернуть всё, как было, наплевав на законы чести и общества. Они встретились в каком-то доме. Маленькая, едва освещенная комната с минимумом мебели: котацу по центру, одеяла, татами. Ему было всё равно, он смотрел только на неё, подмечая малейшие изменения в безумно любимом лице: всё та же совершенная красота, мягкость линий, лишь взгляд изменился, став более закрытым, серьезным. Взгляд взрослой женщины, принявшей свою судьбу. Они говорили два часа. Два часа он жил и дышал, несмело касался тонких пальцев, когда она протягивала чашки с традиционным саке, ловил взгляд из-под тёмных ресниц, наслаждался звуками её чарующего голоса. Она вернулась к мужу. А он вернулся в Россию, сжимая в руках последний подарок Кийоко — атласную ленту, что украшала её волосы в тот вечер. Виктор вздохнул, мрачно всматриваясь в серый сумрак, что окутывал комнату, скрадывая краски и очертания предметов. Сколько он провёл времени, напиваясь и вспоминая? Бессмысленные болезненные воспоминая, о которых так неосторожно ему напомнил Ючи. Щелкнув по ночнику, он поднялся и подошел к комоду, поставил на его поверхность початую и почти пустую бутылку, сам же склонился к матово сверкающей глади зеркала, всмотрелся. Резкий стук в дверь отвлек. Вздохнув, он пошёл открывать. Меньше всего сейчас хотелось видеть Ючи. — Что… Виктор не успевает договорить, как его вталкивают в комнату за грудки, а щёку обжигает пламя жёсткого удара. Тело срабатывает быстрее, чем разум. Виктор перехватывает занесённую для следующего удара руку Сонтхи, и они оба падают на пол. Удары сыпятся один за одним. Тхай меньше и легче, но гнев придает ему сил, и парень быстро оказывается сверху Никифорова. — Ты!.. Ты его ударил, грязный ублюдок!.. Как ты посмел… Думаешь… Виктору наконец удалось скинуть с себя Сонтхи, отшвырнуть, ударив в живот. И пока тот откашливался и изрыгал проклятия, скрутившись в углу, поднялся, хотя и разогнуться еще не смог. Тело вновь колотило на адреналине, а подбородок, да и вся правая сторона лица, пульсировали болью. Провёл языком по губам — вкус крови. — Н-ненавижу, сука... — Сонтхи также поднялся, тяжело опираясь о стену. — Ненавижу! — Закрой рот! — огрызается Виктор. — А то что?! — не унимается Сонтхи. — Побьешь ногами? Убьешь? Давай! Я знаю, что ты можешь это сделать. Они замирают, не спуская друг с друга яростного взгляда. Любое неверное движение, и драка вновь вспыхнет. Не лучший вариант. — Убирайся, — даёт совет Никифоров. — Пошёл вон, пока я тебя действительно не убил здесь. Сонтхи бледнеет, но не спускает с хозяина полыхающего ненавистью взгляда, нервно вздёргивает подбородок, расправляя плечи. — Если с ним что-то случится, я сам тебя убью, клянусь. Таец шагает к дверям, избегая Никифорова, и, лишь когда уже было ступил за порог, в спину прилетает небрежно-насмешливое: — Знаешь, как у нас в России говорят? Милые бранятся — только тешатся… Так что не лезь, Сонтхи. Сам же крайним потом будешь. Выходя, он хлопает дверью.