Нитями судьбы

      Вычурный скучный вечер, с которого Виктор то и уйти не может — сиё лицедейство происходит у него дома, под пристальным взглядом Якова. А потому приходится изображать если не бурную радость от происходящего, то хотя бы обязательные радушие и благожелательность хозяина дома. Виктор вежлив, обаятелен и обходителен: сияющая улыбка не сходит с тонких губ, а глаза лучатся неподдельным интересом и заботой к гостям. Благо, что гостей немного; скорее это дружеский визит Якова плюс один, чем настоящий раут. На какой-то момент ему даже удалось ненадолго сбежать, сославшись на небольшие проблемы на кухне. Ни на какую кухню он, конечно, не пошёл, а отправился на мансарду, где тихо курил, надежно скрытый голой ветвистой лозой. Тишины и спокойствия хватило ровно на четыре затяжки. Негромко хлопнув дверью, сзади нарисовался Юрка Смирнов, стал молча рядом, так же затягиваясь сигаретой. Наверное, нужно что-то сказать, но Виктор не хочет, не может найти в себе сил и здесь поддерживать глупый фарс. Впрочем, Юра молчит, лишь в конце, сделав последнюю глубокую затяжку сигаретного дыма, всё же выдаёт: — Ну и рожа у тебя, Никифоров… В дёсна долбился? — и, зло впечатав окурок в металл пепельницы, добавляет: — Пошли уже, тебя там обыскались. — Витя! Голос уверенный и сильный, под стать обладателю. Виктор оборачивается, чтобы увидеть приближающегося к нему Якова. Мужчина подходит к нему неспешно, соизмеряя свой шаг с шагом блондинки, что кокетливо придерживает его за локоть. Он кажется довольно расслабленным, но Виктор знает, что это обманчивая мягкость — тепло улыбки не касается кобальтовых глаз, а складки у губ залегают намного глубже, чем обычно, выдавая скрытое недовольство. — Дядя? — улыбается Виктор. — Прости, дела, дела… Надеюсь, вы тут не заскучали за время моего короткого отсутствия? — Виктор, — слегка укоряет Яков, неодобрительно кивая, — да какое развлечение без тебя? Гости заскучали, и я им случайно проболтался, что ты у нас и на рояле ещё играть умеешь… Вот, теперь просят. — Очень и очень просим, — вступает в разговор молчавшая до этого блондинка, привлекая к себе внимание. Сколько Виктор не напрягает память, но так и не может вспомнить её имя. Катя? Карина? — Ну что же вы нам не говорили, что прекрасно имеете играть на рояле? И даже петь. Господин Смирнов всё про вас нам рассказал. — Да-да! — подхватывают еще несколько девушек, окружая их пёстрой и яркой стайкой. — Вы должны нам сыграть! Просим! — Ох, — Виктор примирительно поднимает руки, в знак капитуляции, — ну раз просите… Что ж с вами делать-то. Хочется послать всех к черту и, закрывшись в кабинете, просто тупо напиться, развалившись в кресле. Но вместо этого он идет к инструменту, как послушная марионетка. Откидывает крышку инструмента и замирает. Он не может. Просто не в состоянии бить по клавишам, изображая беспечную радость. Голова идёт кругом, а в горле словно песок. Кажется, что он не способен сейчас издать и хрипа, а не то что спеть. Что они все от него хотят? Моцарта? Вивальди? Красивый романс о любви? Вес чужих, устремлённых на него взглядов давит, сокрушая своей призрачной мощью. Что ж… Якову не привыкать злиться. — Границы ключ переломлен пополам. А наш батюшка Ленин совсем усоп. Нет, ну, а чем не песня? Красивая, о любви и жизни… О предопределённости. Вот ему, Виктору, она очень даже нравится. — А моя судьба захотела на покой, Я обещал ей не участвовать в военной игре. Но на фуражке на моей серп и молот и звезда. Как это трогательно — серп и молот и звезда. Пальцы просто порхают над клавишами, в момент вспоминая аккорды полузабытой мелодии. Когда он последний раз исполнял эту песню? В подземных питерских переходах, когда протестовал против всего мира? — А при коммунизме все будет заебись. Он наступит скоро — надо только подождать. Там все будет бесплатно, там все будет в кайф. Там, наверное, вообще не надо будет умирать. Интересно, взглядом можно убивать? Наверное, нет. Иначе он, Виктор, уже превратился бы в кучку серого пепла. Взгляд Якова прожигает. Но да и не такое выдерживали. — Я проснулся среди ночи и понял, что Все идет по плану. Последний раз ударив по клавишам, он резко поднимается и уходит не удосужив никого взглядом. Пусть Яков сам со всем разбирается — наприглашал черт знает кого, не спросив. — Виктор! Подожди! — девушка нагоняет его уже у самого основания лестницы. — Тебе не стоило так уходить. Это была прекрасная песня, мне понравилось, как ты пел и играл. Это было… мощно! — Да неужели? — Виктор не может избавиться от явственных ноток сарказма в своём голосе. — Мы же, помнится, в театр ходили, Милана, а здесь такое… Бу-у! — И что? — упрямо настаивает девушка, поправляя за ухо выбившуюся прядь каштановых волос. — Думаешь, если у меня родители богатые и я за границей училась, то всё? Я тоже Летова слушала когда-то, у него потрясающие песни! Усмехнувшись, Виктор окидывает фигуру девушки оценивающим сальным взглядом, намеренно задержавшись на бедрах и груди. Нарочито медленно, пока не встречается с изумрудной зеленью глаз. — Да-а? — тянет он. — Может, ты тогда и из дома сбегала, а? С мальчиками. Милана надменно вздергивает подбородок, но Виктор видит лучащееся из-под пышных ресниц веселье, словно золотые блики в морской воде. Господи, как же он соскучился по нормальным улыбчивым людям! Ни слёз, ни упрёков… — Иногда. В клуб. Правда, это при условии, что мальчики были красивыми блондинами с голубыми глазами. — Ух ты, надо же! Я подхожу, — улыбается Виктор, оглядывая себя. И добавляет: — Ну раз так, то даю тебе пять минут припудрить носик, и жду тебя в машине. Есть у меня один клуб на примете, друзья очень советовали, да я вот всё никак… Радостно вскрикнув, Милана разворачивается на каблуках и быстро убегает по лестнице, явно стремясь уложиться в отведённые пять минут.

***

      Виктор прикрывает глаза от резкого слепящего света, бьющего из панорамных окон, и делает аккуратный глоток из кружки. Отвратительная мутная жидкость, оседающая горькой взвесью на языке, — он до сих пор так и не знает состав этого «чудо-средства», но от похмелья оно помогает знатно. Морщась, Виктор делает очередной мелкий глоток. Тишина, прежде раздражающая, теперь кажется просто избавлением. Разговоров хватило вчера, а сегодня он просто Витя Никифоров — сидит один в столовой, кутаясь в белый банный халат, и пытается хоть немного запихнуть в себя свежеприготовленной яичницы, запивая её домашним антипохмелином. Да… Утречко… Спокойное и уединенное, чтоб не сказать одинокое. И не скажешь, что в доме живет три человека. Вроде у него и дом не такой большой, а он все никак не может пересечься со слугами, даже еду ему просто оставили на столе. Вздохнув, Виктор накалывает на вилку очередной кусочек яичницы, подносит ко рту, задумываясь: а кто, собственно, готовил? Сонтхи уже очунял, или Ючи перестал дуться? Хотелось бы, конечно, чтоб Ючи. Славный милый мальчик… Иметь такого — одно удовольствие. И говоря об удовольствии… Кое-как проглотив остатки позднего завтрака, Виктор поднимается из-за стола и идет к комнате Ючи, стучит, искренне надеясь, что тот у себя, а не копошится где-нибудь в доме. Его надежды оправданы. — Господин? Ючи открывает дверь, и Виктор сразу замечает неестественную жесткость плеч и понурый темный взгляд. Значит, обида не прошла. — Ючи… — начинает неуверенно блондин, прислонившись к косяку двери и задумчиво сцепив руки на груди. — Я должен извиниться перед тобой. Моё поведение… было не лучшим. Я сорвался на тебе. Прости, пожалуйста… Если Ючи и удивлён его словами, то на лице парня это никак не отражается — всё та же бесстрастная застывшая маска. — Конечно, Господин. Слово хозяина — закон для раба. Не беспокойтесь, я давно вас простил. Господин что-то желает? Нет? Что ж, тогда вынужден вас покинуть, я тут починкой занимаюсь. Деревянная дверь цвета мокко захлопывается перед лицом Виктора. Постояв, он возвращается к себе в комнату: сейчас хочется только спать, а с японцем он уж как-нибудь разберётся вечером.

***

      Серый промозглый вечер, насквозь пропитанный золким питерским туманом, давно опустился на землю, когда Виктор выходит во двор и принимается обходить дом в поисках нужного окна. Найдя оное, он подбирает с дороги несколько мелких камушков гравия и методично начинает швырять их в окно. Первый, второй, третий… Глухо звякая, они отскакивают назад, падая где-то в сад. Наконец окно открывается и в образовавшемся проёме показывается темная макушка парня. — Виктор?.. — изумляется он, вглядываясь в фигуру внизу. — Что… ты здесь делаешь? — Пришел умолять о прощении, в дверь же ты меня не пускаешь. Минутку… — мужчина ненадолго скрывается их глаз, а затем появляется с матово блестящим предметом — хангом. — Нет… — Ючи неверяще подносит руки к лицу. — Да, Ючи, да, — зычный голос Никифорова разносится над садом. — В лучших традициях трубадуров. Буду стоять здесь и петь, пока ты не согласишься меня простить и впустить. — Виктор, это глупо!.. — Итак… Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена. И между нами снова вдруг выросла стена… — Ты распугаешь всех соседей! Виктор набирает в грудь побольше воздуха для следующего куплета. — Петь птицы перестали, свет звёзд коснулся крыш. В час грусти и печали ты голос мой услышь! — Боже, они подумают, что я мучаю кошку, и вызовут полицию. Виктор!.. Ответом служат еще несколько строф. Громко и протяжно, с сознательным затягиванием гласных. — Солнце взойдё-о-о-от!.. — Ты сумасшедший, — Ючи прячет лицо в ладонях. — Безумец. И с кем я только спорил?.. Виктор, ты можешь подняться по лестнице, я не закрывал дверь. — Нет! Я сегодня благодаря тебе трубадур, а ты моя принцесса. Так что всё должно быть по правилам. Скидывай канат, я в окно полезу, моя любовь! — Д-да… да ты точно сумасшедший! Какой канат, Виктор?! Где я тебе его возьму? А если ты сорвёшься? Меня ж убьют за тебя. — Ничего, я крепкий, — отзывается блондин, снимая пиджак и перекидывая его через плечо. — Давай, золотце, я жду, а пока ты там думаешь, я могу спеть тебе ещё что-нибудь. Лирическое. — Тихо лужи покрывает лед, помнишь мы с тобою Целовались ночи напролет под шум прибоя! Виктор не успевает дойти до следующей строки, как на улицу просто вылетает Ючи. Несется полуодетый, в спортивных брюках прямо к нему, и Виктор ловит. Сжимает в объятиях, кружа и целуя. — Ты… ты… — задыхается Ючи. — Я, Ючи, — Виктор прерывает горячим поцелуем. Целует округлые скулы, дрожащие веки и, конечно, губы до тех пор, пока парень не успокаивается в его объятиях и не начинает отвечать на ласку. — Успокоился, золотце? Пойдем в дом? Целоваться в саду замечательно, но не в конце ноября, должен заметить. — Хорошо, — кивает Ючи, примирительно улыбаясь и оставляя на подбородке блондина поцелуй, — в дом.