Море пело нам песни, укрывая волнами

— Я ожидал от тебя большего, Ло. Не только потому, что мы всегда были похожи, но ещё и потому, что ты, как сам сказал, пришёл завершить дело Роси, а наличие цели помогает принимать правильные решения, — Дофламинго покачивал ногой и шлёпком на ней, упираясь подбородком в согнутую руку, и задумчиво смотрел в окно. Внизу во всю мощь шла битва нерадивых беглецов из Колизея, горожан и пиратов, которые дружно решились оторвать ему голову, пока небо было подёрнуто белыми облаками и дул тёплый южный ветер. Это был хороший день для отдыха у бассейна, но Ло, его маленький Ло, вдруг решил, что это отличный день для начала войны, которую заведомо выиграть было невозможно. Только умереть, пытаясь что-то исправить. Дофламинго не стал возражать, поэтому почти ласково отпинал его во дворец и усадил на законное место. Ло, прикованный к трону Червей, осоловело смотрел в его профиль и для разнообразия молчал. — Но ты притащил с собой Шляпу, развёл кавардак и не просчитал очевидных ходов, просрав все возможности спасти свою жизнь. — Я готов ею пожертвовать, если это поможет избавиться от тебя. — О, — Дофламинго растянул губы почти искренне, игнорируя злобный взгляд в свою сторону. Внизу, на площади, кажется, было почти так же весело, как здесь. — А ещё меня дико в тебе бесит то, что я опять вселенское зло, и снова — с подачи Роси. — Не называй его так, — сквозь зубы прошипел Ло, рванув руками в кандалах до стона. Дофламинго обернулся и выгнул белёсую бровь, любуясь и тихо посмеиваясь. Ло зверел. Предсказуемо и по-детски, с таким же остервенением он когда-то рвался лупить врагов Дофламинго за один только косой взгляд и сальный комплимент. Время его не щадило, в свои двадцать шесть Ло выглядел уставшим и измотанным, Дофламинго даже подумывал предложить ему смотаться на курорт. Жаль пока обстоятельства располагали к другому. — А как мне его называть? Предателем? Иудой? Своим сердцем? — У тебя нет сердца! — рявкнул он в ответ так, что Дофламинго даже заложило левое ухо. — Именно так, дорогой Ло. А всё потому, что два из трёх ты забрал себе. Одного буквально спиздил, а второго освежевал на Панк Хазард. И кто после этого из нас должен дуться? Ло поднял голову, мутным от усталости взглядом вперившись в стёкла красных очков. Дофламинго пытался уловить ход его мыслей, но явно упускал что-то очень очевидное, повисшее в воздухе, поэтому, сдаваясь на волю судьбы, пожал плечами. Ло нахмурился и произнёс себе под нос: — Два из трёх? Дофламинго захохотал, вытягивая и подставляя загорелую шею ветру. Воздух отчаянно насыщался запахом крови и лип к коже, оседая бусинами пота на воротнике и складках губ. Ло дышал тяжело, ему вообще чуть ли не в шубе пришло в голову припереться на Дресс Роуз, поэтому в глубине души Дофламинго даже хотелось ему посочувствовать и стянуть чёртов плащ и шапку. Но облегчать линчевание глупого ребёнка он не собирался, поэтому дразняще сидел в оконном проёме, обдуваемый со всех сторон ветром. — Да, ты моё третье сердце, Ло, но я не собираюсь отпускать тебя так просто. Ло открыл рот чтобы что-то сказать — посидел, помолчал и закрыл обратно. Дофламинго оберунулся в сторону площади. — Ты действительно потратил тринадцать лет на то чтобы спланировать мою экзекуцию? Целых тринадцать лет денно и нощно думал обо мне? Ло, да это же любовь в своём чистейшем виде, ты хоть понимаешь это? — Ты больной, — выдохнул Ло, устало почесавшись щекой о плечо. Дофламинго на секунду засмотрелся. — И понятие любви у тебя такое же. — Разве? — улыбнулся Дофламинго, приподнимая очки и растирая переносицу чтобы избавиться от скользнувшей мысли совсем не подходящего характера. Жарко было до невозможности. Из шубы Ло, по его соображениям, вот-вот должен был начать валить пар. — Одумайся, Ло. Только любовь заставляет меня держать себя в руках и не оторвать тебе дурную башку. — Ложь, — его мальчик завертел головой, поднимая злой, но уверенный взгляд. Дофламинго поморщился. — Ты хочешь увидеть Мугивару-я и знаешь, что он придёт быстрее, если я буду жив. — Занятный мальчишка, конечно, но не лучшая компания в таком предприятии. Вы же похерили всё и сразу исключительно из-за того, что контролировать его невозможно. — Я знаю, — Ло скривился, пытаясь пересесть. Была ли причиной тому боль или же какое-то яркое воспоминание — Дофламинго не знал, но для себя решил, что совокупность обоих сработала бы безотказно. — Из-за этого же ты похеришь страну. И не только. Я уже видел, что делает Мугивара-я с такими, как ты. — И это твоя ставка? Вера в безголового мальчишку? Не разочаровывай меня, Ло, — хмуро заметил Дофламинго, разглядывая татуированную грудь с сердцем. Кажется, его мальчик сильно любил символизм. Но об этом можно было бы догадаться - Ло умирал, медленно, и только ради того, чтобы отомстить за слабость брата Дофламинго. — Ты очень впечатлительный. Как с моим братом, который неожиданно спас тебя, пытаясь угробить, так и с Мугиварой, которому повезло несколько раз, и все уверовали в его силу. Он не силён, Ло. Везуч, упрям, но не силён. А вот ты мог бы, но поддался мнению толпы и теперь сидишь, ждёшь смерти. Разве это не грустно? — Не делай вид, что тебе не всё равно, — фыркнул Ло и поднял такой острый взгляд, что по спине Дофламинго невольно побежали мурашки. Предвкушение, опять кольнувшее желание или же гордость — он не разобрал, но улыбнулся шире, будто и у самого губы были резиновыми. — Если ты думаешь, что мне не жаль видеть тебя таким, то ошибаешься. Я нуждался в тебе, Ло, и только поэтому закрыл глаза на все выходки, начиная от названия команды и закачивая той глупой слежкой на Панк Хазард. Вот только ты меня сильно разочаровал, в детстве ума у тебя, оказывается, было больше. Может, виной тому отчаяние — когда пути назад нет, впереди никто не ждёт, а дорогу надо выстелить самостоятельно. Оно тебе шло не меньше белого халата. — Я не ношу халата, — отозвался Ло, и Дофламинго улыбнулся. Слушает, надо же, не сдаётся. Это природное упрямство с годами стало только выразительней, и в правильном русле могло бы помочь ему горы свернуть. Не только с опекой Дофламинго, но и в одни руки, самостоятельно. Ещё бы не был этот мальчишка падок до зыбких чувств симпатии и привязанности. Ло сильно не повезло, потому что из двух крайностей Донкихотов он выбрал ту, что никогда не отличалась постоянством. Ту, что перемолотила его через мясорубку хорошего и плохого, в итоге кинув в пасть огромного мира пропадать и помнить, путаясь в цветах и их значении. А помнить всегда больно, уж кто-то, а Дофламинго знал, потому что засыпал с бутылкой вина и просыпался с нею же, ведь его чёртово сердце, первое и кровно родное, очень часто его предавало и напоминало о себе по ночам в кошмарах. Там Дофламинго не был один и злым тоже не был, потому что, когда метили в него, попадали всего лишь в сердце. А оно молчало, улыбалось фальшивой улыбкой, но терпело. Его сердце билось, вопреки и наперекор. И Ло учило тому же, но Дофламинго больше никого ни отпускать, ни терять не хотел. Жаль только, что перевоспитать под себя не смог. Очень жаль. Весомая утрата. Стратегически ценная. И абсолютно бестолковая к его стыду. — Ты умрёшь ни за что, потому что Роси от этого ни холодно, ни жарко, а вот твои накама этого явно не оценят. А если проникнутся и придут драться, то тоже умрут, уж это я гарантирую. Ты о них подумал, когда составлял свой план великого суицида? У Ло страшно побелело лицо. Значит, к команде мальчишка тоже привязался, что вполне ожидаемо. Не потащил с собой, потому что не хватило духу взяться за план мести как учили его в детстве — как ни крути, в нём пришлось бы жертвовать и идти по головам накама. А Ло оказался щепетильным в таких вопросах, иначе бы не сидел тут. И план по свержению Дофламинго скорее всего обрисовал так, что при самых отчаянных обстоятельствах он возвращается живой и невредимый. И раз его отпустили, значит, в команде у него одни доверчивые идиоты — ещё хуже, чем он сам. Дофламинго задумчиво потёр подбородок, вглядываясь в блестящие серые глаза и находя подтверждение каждому своему слову. Неприятное это ощущение — видеть, как очень амбициозный проект мельчает из-за бессмысленного внимания к деталям. Был бы Ло умнее, использовал бы Мугивар по полной, диверсию с Цезарем провернул бы втихую и не устаивал спектакля, который из трагики превратился в оперетту. Войны не ведутся с расчётом на спасение жизней — оно идёт как сопутствующее дополнение к завоёванным территориям. Непокорные и неугодные будут убиты в назидание покорным и удобным. Случайные жертвы будут вспоминаться раз в год без нужды, но из чувства долга. Кто-то будет плакать, вспоминать и взывать к справедливости, но жизнь продолжится — с ними или без. Дофламинго искренне считал, что все страдания по беспричинно угробленным не стоят и ломаного гроша, но Ло вцепился зубами в принципы Мугивары и теперь сидел, подыхал и ждал чудо. А чудо носилось не пойми где, но приближалось стремительно, судя по азарту и напору черни на улицах. Тоже заразились верой и подписали себе приговор. Идиоты. Вокруг него сплошные идиоты. — Ещё не вечер, Дофламинго, я всё ещё жив и дышу. — Что важнее, ты всё ещё пытаешься сделать правильный выбор, — в тон ответил Дофламинго, переводя взгляд с улицы на своего пленника. Наглая ухмылка, как само собой разумеещееся, на лице держалась мёртвой хваткой, так и подначивая сделать яркий акцент красным. Глупые мысли крутились в голове у Дофламинго, и это сбивало с толку. Он тоже пытался сделать правильный выбор. Он тоже хотел закончить всё раз и навсегда, даже пистолет из сейфа достал — а когда руку оттянуло весом оружия, почувствовал, как плечи сковал холод. Будто сверху вот-вот на голову ляжет тонким слоем снег, кутая и обнимая как тогда — в день, когда он себе сердце вырвал. В день, когда кошмары из детства померкли из-за кошмара наяву. — Как только я освобожусь, ты умрёшь, а я, наконец-то, стану свободным, — Ло удивительно ровно сел, поведя плечами, привязанными к спинке стула, и взглянул на Дофламинго без улыбки. Вот это он уже узнаёт, понимает. Вот это его мальчик. Сказал — сделал, главное чтобы духу хватило, и, судя по настроению, хватит. Вот только обречённость в глазах жжётся и скребётся наружу, Дофламинго знает это, видит безошибочно и внутренне ликует. Маленький Ло не хочет свободы, иначе не был бы так предсказуемо наивен, полагаясь на других больше, чем на самого себя. Но теперь Ло сидел в кресле червей, закованный по щиколотки, лишённый возможности даже отвлечься от мыслей о болезненных годах, потому что Донкихот старший был рядом и бодро направлял мысли мальчишки в определённое русло. И именно это дарило ему покой, лишало необходимости думать, лгать, действовать. Ло хотел убить Дофламинго потому что тот забрал у него единственного человека, который о нём заботился. И почему-то Дофламинго ревновал. Безумно, отчаянно - так, что радость от встречи перекрывало сильнейшее желание выпотрошить щенка и сделать себе новый коврик. А может, и куклу - такую, чтобы слушалась и не смела смотреть на кого-то, кроме него. На кого-то из своего прошлого. Паршивец вырос удивительно смазливым. Тёмные глаза, презрение в каждом изгибе губ, глубокий, хрипловатый голос и жилистое тело. Такому шлюхи будут бесплатно давать. Это Дофламинго отчасти веселило и злило, потому что Ло определённо мог подбирать себе игрушки хоть с помойки, если желал, но не имел права покушаться на мысль, чей он. Мальчишка принадлежит ему, Дофламинго — всегда и везде. И только ему. Он закрыл глаза, по привычке растягивая губы и отсчитывая секунды до момента, когда сделает выбор. Ло на заднем плане фонил спавшим градусом злости и возрастающим — заёбанности. А ещё — заинтересованности. Для него было сюрпризом то, что Дофламинго решил потрепаться. Для Дофламинго это, что ни странно, тоже. Он был готов к встрече с ребёнком из прошлого, которого надо наказать и вразумить, возможно — посмертно, но совершенно не был готов к тому, что мальчишка будет смотреть на него с остервенением, с ненавистью, жаждой дорваться и ещё большей — коснуться. Кожи, внутренностей, сердца — Донкихот старший был абсолютно уверен, что позволит своему мальчику всё, ведь он, чёрт побери, всегда был его любимцем. Возможно уже тогда, тринадцать лет назад, Дофламинго нутром почуял, что его с Трафальгаром Ло связывает что-то куда более осязаемое, чем схожесть мыслей. И оказался прав, но узнал об этом только увидев его сегодня — взрослого, наглого как собака и очень целеустремлённого доказать свою абсурдную точку зрения. Мальчишка был просто идеальным. Дофламинго уже на протяжении десяти минут пытался как-то побороть эту мысль, но взгляд за красными очками будто бы говорил словами вслух, потому что Ло был напряжён, как готовая лопнуть пружина. Дофламинго, в свою очередь, был расслаблен, но не отказывал себе в удовольствии разглядывать проступивший на его щеках мягкий девчачий румянец. Само, блядь, очарование. — Я даже не знаю, что тебе сказать, Ло. Ты и сам прекрасно видишь, что не сможешь от меня отделаться. — Не без разорванной жопы, — фыркнул он, а Дофламинго рассмеялся. — Я бы согласился на мировую, но у меня есть условие. Ты отказываешься от намеченного плана, признаёшь, что был неправ, и остаёшься со мной как должен был с самого начала. Мальчишка зыркнул зло, как будто Дофламинго ему что-то плохое предлагал, но рта не раскрыл. Зато совершенно точно опять крысился, вертелся как будто у него шило в жопе — оно, меж тем, обскакивало в это время быка и рвало когти к дворцу с ватагой своих дегенератов, — а ещё тяжело дышал и пытался ниже пояса Дофламинго не смотреть. Идея, конечно, хорошая — жаль только, что совершенно бесполезная. Ло проебался, когда просто пришёл к Дофламинго и пару раз взглянул в глаза. — Я позабочусь о тебе, Ло. Буду честен, всегда буду рядом и не предам, если не предашь ты. Я буду беречь тебя как своё сердце — как любимейшее из трёх, — и ты будешь счастлив. В этот раз — по-настоящему и надолго. — Мне просто надо забыть каждый грёбаный день до этого, включая те, где я был с Росинантом? Тебе ведь именно это от меня нужно — полностью выбросить его из своей жизни, не так ли? — тонкие губы Трафальгара расползлись в оскал, сверкнули острые зубы. Если вгрызётся в глотку — не отпустит, но, как бы ни старался обзавестись волчьими замашками, в душе всё равно остаётся собакой — верной, жадной до внимания и нуждающейся в хозяине. И Дофламинго будет ему хозяином. Он потреплет по холке и будет любить его как в последний раз, как будто в мире нет ничего кроме него и Ло, как будто последнее, что они в этой жизни могут сделать друг для друга, это сбросить маски. А рядом будет валяться заряженный пистолет. И если мальчишка захочет, Дофалминго разрешит приставить дуло к своему сердцу, потому что отдаст его Ло. Пусть этот сопляк, который тринадцать лет хотел его живого и сильного поставить на колени, всадит ему сначала по гланды собой, а потом — по самые рёбра свинцом. — Нельзя выбросить из жизни мертвеца, — нравоучительно начал он, собираясь пожурить зарвавшегося юнца, но юнец что-то больно ярко смотрел в ответ. Ло, отойдя, кажется, от контузии, вдруг стал цвести и пахнуть — если так можно сказать о человеке, копающемся в трупах. — Почему ты так смотришь? — Я ожидал от тебя большего. — Что, прости? — Дофламинго нахмурился, спрыгнул с подоконника и пружинистой походкой подошёл напротив Ло, согнувшись и заглядывая в глаза. «Нихуя себе заявления у сопляка», — подумалось ему. Подумалось и мгновенно захотелось открутить голову — от любви до ненависти, как известно, грёбаный шаг. Дофламинго сделал только что целых три. — Ты манипулировал королями, выгораживал убийц, братался с мошенниками — я был уверен, что ты сможешь меня переубедить. Ты же, блядь, сказал тогда, что просто должен будешь заставить меня поверить, что я должен умереть. Ну так я верю, Доффи, а вот ты сам к этому готов? Отпустить и не обернуться, не кричать потом во сне, видя моё лицо? Ты же точно как Роси — сентиментальный ублюд… Кулак, налитый Волей, заставил пацана замолчать. — Я не мой брат, глупый мальчишка, — от ярости дрожал голос. Ло, всё ещё не восстановивший дыхание, повернув голову вбок, нагло улыбался и глотал воздух, как рыба на суше. — Я, может, и облажался с планом, но ты куда как сильнее меня дал маху, Доффи. Я не буду твоим никогда. Никогда, слышишь? Ни-ког-да! — Значит, я в тебе ошибся, — Дофламинго выпрямился в полный рост, смотря на Ло сверху вниз. Он чувствовал себя обманутым. Как будто Коразон только что назвал ему свой кодовый номер. — А ещё это значит, что Роси был прав. И что из всей колоды карт у тебя на руках остался только джокер, а это значит, что ты проиграл. — Ещё не вечер, щенок, — фыркнул Дофламинго, забираясь на подоконник. Лицо обожгло горячим южным ветром с запахом крови и металла. Где-то недалеко заорал Мугивара. Ло, услышав это, мгновенно успокоился и перестал паясничать. Ещё не вечер. Дофламинго предстоит один очень долгий и нудный день.