Море пело нам песни, укрывая волнами

Солёным ветром хлестает лицо, Каку опять задирает голову вверх. Вода. Солнце. Ватер 7. Но теперь этот город чужой. Теперь — у него нет ни одной причины оставаться. Каку по-прежнему смотрит только вверх и почти никогда — вокруг. Пока чего-то не замечаешь, можно притвориться, что глубоко в груди давно не болит. Но от звуков и запахов Каку беззащитен, даже высокий чёрный воротник не помогает избавиться от аромата специй возле базара, куда никогда и ни за что не ходил Луччи. Луччи чихал, волосы его сбивались и перекатывались смолью на глаза, а взгляд уничтожал на месте. Раньше кошачьи повадки Луччи были милыми в какой-то степени. Сейчас… ему не было нужды быть лучше и стараться. Сверху слышится чей-то громогласный окрик — Паули крепит важный груз, всем надо посторониться. Каку видит плотника с зажатой в зубах сигарой, белая майка Галелей Ла липнет к телу, а память швыряет на мгновение другой картиной. Каку передёргивает плечами, сжимает кулаки. Шрамы от шигана, точные до милиметра, не видны, но внутри Каку чувствует — они там есть, оставленные Луччи на память вместо открытки. Какая сентиментальность. Кошки любят метить свою территорию. Луччи, делая дыры в Паули, этого даже не осозновал, а, может, боялся, что ранее оставленные метки слезут раньше, чем он ступит на землю Эниес Лоби. А шрамы… Да. Шрамы останутся с Паули даже тогда, когда Луччи не сможет. Они напомнят, почему и зачем, даже если ни один из них этого не захочет вспоминать. Паули отирает тыльной частью ладони лицо, тоже задирая в голову. Морщиться, рявкает что-то злое и тянет верёвки, больше не поднимая глаз. Мерный стук молотков, глухой отклик обтёсанного дерева — всё точно такое же, как будто миссия по поиску чертежей была миражом. Или даже иллюзией. Так хочется думать, потому что ветер всё так же хлестает лицо, но, пролетая над городом в три по полудню, его наполняют запахи уходящего дня, Каку помнил до сих пор. До сих пор не забыл. Паули тоже. Паули, конечно же, тоже. Но сейчас можно было спрятаться в тени и просто посмотреть, надышаться деревянной стружкой, стать цельным с запахом смолы и растравить зажившую рану. Каку ведь плотник, как-нибудь да починит. Не даром же летал. Не даром же так легко без оглядки сорвался вниз… Каку опустил на глаза истрёпанную временем кепку с названием Галелей Ла, когда Паули выпрямился и огляделся. По спине неприятно передёрнуло тревогой, но лишь на мгновение, ведь эмоции — роскошь. Каку позволяет себе их редко, только по большим праздникам и очень дозированно. Вот только каждый его выходной, каждый отпуск проходят в Ватер 7. Неизменно — недалеко от своего станка и, конечно, Паули. Он всё так же играет в казино, но не столь отчаянно. Паули научился просчитывать ходы наперёд, его долг сильно уменьшился, Каку узнавал. Не то чтобы его это интересовало, но сам бы Луччи никогда так и не спросил. А Каку взял и рассказал. Не смог смолчать. И про ветер в три — тоже рассказал. Калифа смотрела на них странно. В уголках глаз ярко блестело и она сказала, что новые линзы вызывают у неё раздражение. У Каку раздражение вызывала ложь, но он молчал. В этот раз — молчал. И Луччи тоже не проронил ни слова. Он вообще был довольно неразговорчивым, но после Галелей Ла… Сложно болтать, когда в лёгких не хватает воздуха. Сложно болтать, когда сердце не может договорится с головой. Каку подстроился под проходящих мимо плотников, скрываясь сначала за корабельными материалами, потом — в толпе лиц и улыбок, потом — в знакомом запахе ветра. С того раза Каку по-настоящему так и не летал. Что смешно — Луччи, обрётший голос, по-настоящему не говорил. Они забыли, где была миссия, иллюзия и они сами. Потерялись. Потеряли. Каку только думал — хорошо, что Паули его не видел. Так он мог помечтать, что его всё ещё ждут — сорвавшегося с неба головой вниз.