Всех и каждого

Обладая возможностью по своему усмотрению манипулировать даже самым неуловимым для обычного человеческого уха звуком, Муза с детства слышит, как завистливо вздыхают все узнающие о её способностях знакомые. Подслушать, о чём говорят родные или любимые, и выяснить, о чём шепчутся за твоей спиной и о чём потом нагло врут в лицо, хотят, пожалуй, все без исключения, и Муза не осуждает их: свою магию первым делом, разумеется, стоит использовать себе же во благо. Не осуждает, но и не поддерживает никогда. Насыщенного не всегда правильными выходками детства с лихвой хватает ей для того, чтобы убедиться: каким бы благословением это ни казалось на первый взгляд, ты далеко не всегда захочешь знать, что на самом деле происходит за закрытыми дверьми. Особенно когда мать винит тебя в том, что твоё появление разрушило всю её блистательную карьеру. Особенно когда о дне твоего рождения она пьяным, заплетающимся языком отзывается как о самом проклятом дне в её жизни. (Но Муза всё равно любит её и, даже когда Ва-Нин умирает, продолжает любить всем сердцем, потому что взросление виртуозно отсеивает все печальные детские воспоминания, оставляя лишь светлую тоску по ощущению в доме ещё кого-то кроме неё самой и вечно хмурого отца.) Становясь старше, Муза делает «никогда не подслушивать» одним из главных своих принципов, и, надо сказать, соблюдает она его безукоризненно. Ощутимо проще становится в тот момент, когда она наконец-то осваивается со своими силами на все сто и перестаёт активировать магию случайно — в таких случаях хочешь не хочешь, а всё равно услышишь обрывок чьей-нибудь неосторожно брошенной реплики, и без этих инцидентов её статистика окончательно становится идеальной. Когда и как попытка узнать, всё ли в порядке с чересчур долго возящимися в пещере Блум с Текной, становится подслушиванием, Муза не понимает. Однако разговор их давно выходит за пределы простого обсуждения плана, и Блум вдруг несёт — она вываливает, кажется, всё, что гложет её уже не первый год, говорит, говорит, говорит, и Муза никак не может отключиться. — У меня не получается… принять, что кто-то может беспокоиться обо мне в той же степени. Будь то ты, родители или девчонки… Звучит как «я не понимаю, за что меня можно любить», и голос Блум дрожит — так откровенно и сильно, что Муза просто не находит в себе сил перестать слушать. Всегда сильная и волевая, не пасующая ни перед Советом, ни перед самыми разыскиваемыми тёмными магами Измерения, всему и вся, кажется, вечно бросающая вызов, обладающая столь выдающейся силой и в принципе удивительным характером Блум (как ни крути, а смелости и жертвенности ей не занимать) сейчас надломленно рассказывает о том, как не может смириться с тем, что другие люди тоже могут заботиться о ней, и от того, что позволила этим признаниям сорваться с языка, сама же приходит в ужас. «Это не жертвенность», — понимает Муза, и ей кажется, что когда-то подсознательно возведённый ей самой идол стремительно рушится, погребая её под своими обломками. — «Это стремление придать своей жизни хоть какое-то значение». Блум действительно хочет защитить всех и каждого, и этого у неё не отнять, но изначальный её мотив концентрируется в болезненном желании разменять свою жизнь на чью-то более достойную — о том, что такое не должен чувствовать никто и ни при каких обстоятельствах, Музе больно даже думать. Кажется, Стелла говорила что-то про её аномальные самоубийственные наклонности. Стелла и сейчас что-то говорит: спрашивает, всё ли в порядке внизу и не стоит ли им проведать припозднившихся девчонок, — но Муза впадает в транс, зачарованно слушая отнюдь не её взволнованную болтовню. — Боже, как же это глупо, — говорит Блум, и её слова эхом отдаются в черепной коробке. Это глупо. Глупо, когда ты калечишь себя только из-за того, что отец, кажется, никогда не поймёт тебя и твои возвышенные мечты. Глупо, когда ты спишь с мудаком Ривеном просто ему назло, а потом неожиданно понимаешь, что выбраться из этого болота самостоятельно уже не можешь. Глупо, когда ты лишаешь себя тысячи шансов подружиться с замечательными людьми по вине собственного бесконечного упрямства. Это глупо. Но точно не когда ты едва сдерживаешь слёзы, считая себя недостойной хоть чего-то хорошего. Музе хочется закричать: «прекрати» или, может, «хватит рушить мои идеалы» — однако из горла не идёт ни звука. После опустошающего заклинания сил в теле чрезвычайно мало, и она и без того с трудом цепляется за плечо не знающей куда себя деть Стеллы. — Прости, — повторяет Блум, отчаянно стараясь вернуть голосу былую твёрдость — фактически, заталкивая все плещущиеся внутри эмоции обратно в самое сердце, не желая обременять никого своими печалями и переживаниями. — Не знаю, что на меня нашло. Просто накатило. Просто вдруг пересилило. Ничего, такое случается — главное, снова нацепить на лицо жизнерадостное выражение и как ни в чём не бывало продолжить двигаться вперёд. Для Блум это ерунда, она привыкла к этому чувству — а у Музы целый мир рушится, забивая ей лёгкие клубами цементной пыли. Стелла продолжает щебетать, ужасно обеспокоенная случившейся внизу задержкой, и Муза молчит, закусив губу до крови. Уж лучше бы тысяча подобных скачущему внизу рычащих монстров. Лучше бы разрывающий барабанные перепонки снежный ураган. Лучше бы самая отвратительная симфония на самых расстроенных инструментах всего Магического измерения — что угодно, кроме заполняющего всю её голову монолога, ведь для того, чтобы услышать звенящее в голосе Блум неподдельное отчаяние, не нужно даже разбираться в нотах. Это неправильно. Блум должна быть сильной и решительной. Блум часто прогуливает уроки, легко заводится и чертовски много улыбается. Блум за эти два года успела натворить столько дел, сколько не уместилось бы ни в каких газетных заголовках, и сейчас снова рискует собой, чтобы вернуть из небытия королевство, которое никогда не знала. От того, что причиной всего этого является желание пожертвовать собой ради чего-то более значимого, становится горько. — Муза! — Стелла дёргает её за плечо и практически стряхивает с себя. — Монстр рассеялся! Как и в тот раз! У них получилось! Они пикируют в чернеющую яму, и, когда Блум приходит в себя после поглощения осколка, она снова сильная, решительная и улыбчивая, она беспокоится о том, что без огненной защиты они быстро замёрзнут, и велит Стелле скорее вернуть всех в Алфею. Ни слова про себя. Про то, как ей больно или грустно. Блум вообще всегда говорит про других. Они возвращаются, и Муза изо всех сил старается сделать вид, что ничего не произошло. Разрушенные идеалы — проблема исключительно её собственная, и не ей, игнорирующей всё живое с первого дня учёбы, лезть сейчас в чью-то душу. Она действительно вымотана слишком объёмным заклинанием и находится в лёгком шоке от несостоявшегося противостояния с монстром, и шутка о ночных кошмарах слетает с языка совершенно самостоятельно, но Блум снова думает о других: — Не захочешь повторять — я не обижусь, не переживай. А ведь довести это дело до конца ей действительно важно — и не только из-за того, что на кону стоят жизни абстрактных миллионов человек. Это её родной дом, колыбель её уникальной силы и ледяная могила для всей её биологической семьи — она имеет полное право ставить эти интересы выше прочих, она могла бы надавить, укорить, просто промолчать, но вместо этого незримо освобождает Музу от обязанности даже думать об этой проблеме, безропотно взваливая всё на себя, не держа никого силой и не играя на совести, просто потому, что другие, в отличие от неё… достойны? Чьей-то любви? Чужой заботы? Жизни? Музе хочется рассмеяться и расплакаться от отчаяния. От того, как сильно она, оказывается, зациклилась на себе, внутри чертовски жжётся. Стелла с Текной уходят. Блум сидит в углу дивана, и молчание её кажется ещё оглушительнее того стыдливого монолога, а выражение на её лице настолько потерянное, что Муза понимает абсолютно точно: слова о том, что всё в порядке и «она сама не знает, что на неё нашло», были ложью. Просто людей иногда прорывает. Слышится едва различимый вздох. Блум поднимается, собираясь уходить, и Муза категорически не может этого допустить, слишком напуганная перспективой остаться один на один со своими уничтоженными кумирами. — Вы с Текной… типа вместе? Блум вздрагивает и опускается обратно на диван — её лицо скрывается за волосами, но Муза всё равно видит, что вопрос её смутил. Она молчит, время утекает сквозь пальцы, и Муза понимает, что нужно срочно сказать что-то ещё. И её тоже несёт. — После того раза, когда ты застала меня… Когда ты полчаса провозилась со мной, как с ребёнком, великодушно не задавая никаких вопросов и просто терпеливо ожидая, пока мне не станет лучше. Когда ты смотрела, как я сдаюсь под натиском своей идиотской меланхолии, совершенно не заботясь о последствиях, не думала осуждать, была внимательна и ласкова — и не могла принять того же по отношению к себе по причинам куда более веским. Муза не может остановиться. Блум старается не смотреть на неё, и взгляд её блуждает где-то по полу: отсутствующий, всё ещё печальный, чертовски холодный. — Ещё раз прости. Клянусь… — Всё в порядке, — говорит Блум и улыбается. — Всегда рада разрушить свой идеальный образ. Её слова режут по живому. Разрушить, растоптать, плюнуть сверху и разметать пеплом по ветру — но по-прежнему не признавать, у кого из них двоих болит сильнее. Муза усмехается, потому что другой вариант — просто бессильно заорать. — И да. Мы с Текной типа вместе. Намёк Муза понимает сразу. Разговор давно ушёл в сторону от изначальной темы, отвечать на первый, призванный просто вовлечь в диалог, вопрос необязательно, но Блум всё равно это делает, мастерски переключая внимание на что-то куда более безобидное. Возможно, совершенно неосознанно: защитные механизмы вросли в разум слишком крепко, чтобы им можно было противиться. — Если у вас всё хорошо, я рада. — Муза откидывается на спинку дивана и даже не пытается больше давить из себя улыбку — слишком паршиво на душе. И сконцентрированный до этого на ней одной мир вдруг расширяется до немыслимых размеров, безжалостно впечатывая лицом в тот факт, что и у других людей порой могут быть свои проблемы. Улыбнувшись ей, Блум всё же уходит. Муза терпеть не может подслушивать, но в этот момент она будто полностью теряет контроль над своим способностями. Шаги Блум тихи и легки, она осторожно закрывает за собой дверь, доходит до середины комнаты, открывает дверцу шкафа, достаёт с приглушённым позвякиванием какую-то вешалку и вдруг затихает. Муза слышит, как ускоряется её дыхание. Как спазмом сжимает колотящееся сердце. Как вешалка с шорохом падает на кровать, а вслед за ней — и сама Блум, но уже на колени. Она плачет так, словно больше всего на свете не хочет того, чтобы кто-то её услышал, наконец-то сдавшись натиску накопившейся на душе горечи и сожаления, и Музе впервые в жизни очень хочется по-настоящему кого-то утешить. Обнять, неловко погладить по спине, сказать, что всё будет хорошо, — сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить чужое горе. Но она слышит шаги в коридоре и лишь спешно накладывает на комнату звукоизолирующее заклятие. Дверная ручка поворачивается. — Куда Блум делась? — вопрошает Стелла, вертя головой по сторонам, и с готовностью направляется прямиком к злосчастной двери, но Муза останавливает её — слишком быстро, если задуматься об этом хотя бы на мгновение. — Сказала, что хочет принять душ. Выйдет минут через пятнадцать. — Отличная идея! — жарко соглашается Стелла и уносится к себе без дополнительных разбирательств. Текна смотрит на неё внимательно и испытующе: знает, что без особого повода Муза предпочитает не говорить, а уж подобную резкость и вовсе должна была заметить даже спросонья. Делает шаг на пробу, не отрывая взгляда, и Муза только безмолвно качает головой. Взгляд Текны упирается в пол. Муза слышит, как сердце её ускоряет свой ритм, изнемогая от желания всё же войти в комнату и хоть как-то помочь Блум почувствовать себя лучше, но обе прекрасно знают: сейчас от чужого вмешательства ей станет только хуже. Особенно если это будет Текна. Иногда… нужно просто выплакаться.