Всех и каждого

Блум говорит: «Я понимаю», — и у Небулы внутри всё дрожит от едва сдерживаемой ярости. Девчонка, возомнившая себя мессией, поучает её с таким упрямым огнём в глазах, что стереть это выражение с её лица хочется не меньше, чем ухмылку у Огрона. — Я понимаю, — повторяет Блум. — Я знаю, что такое месть. Знаю о ненависти и потерях. «Едва ли не больше тебя самой», — добавляет весь её вид, и Небула в отчаянном бессилии взмахивает рукой. Блум не достигла ещё даже двадцати, в воспоминаниях Рокси она вспыльчивая, упрямая, совсем неопытная и слишком, слишком самонадеянная: влезать в чужую войну, не имея в ней ни малейшего права голоса, и слепо верить в то, что хоть кто-нибудь из них отступится от своих убеждений просто потому, что ей так захотелось (Диана не в счёт — она всегда была слишком впечатлительной), — поступок действительно достойный ребёнка. Блум плохо понимает, как работает реальная жизнь. В её девятнадцать лет ещё не существует ни мучительной боли, ни клеток, ни предательств — и это правильно, так и должно быть, вот только говорить об этом следует далеко не со всеми. — У меня был дом, — заявляет Блум, — и этот дом был разрушен. «В том возрасте я даже осознавать происходящее не могла, поэтому его потеря — определённо одна из самых страшных вещей, что со мной случались». Сердце Небулы громко бьётся где-то в висках, а Блум наконец-то опускает свой самоуверенный взгляд. В её стылом дыхании уже практически не различить ни единого облачка пара, ладони от длительного пребывания в снегу ярко-красные, всё тело заметно дрожит — холод в царстве Авроры не зря называют смертельным: протянуть на таком морозе без какой-либо защиты дольше нескольких минут невозможно даже самому тренированному человеку. Небуле правда хочется, чтобы хотя бы напоследок Блум поняла, что значит отчаянная безнадёга. Чтобы осознала, что, сколько ни ждать, на помощь никто не придёт — счастливые финалы существуют только в сказках, в которые люди однажды безжалостно превратили их всех. Небуле так много хочется — но вместо этого она вздрагивает, оглушённая собственной магией. В голове Блум проносится целый вихрь воспоминаний. Невыносимая боль от вступившей в реакцию с её силой колдовской печати; безграничное отчаяние из-за страха не суметь помочь похищенной сестре; споры с самой собой — отколовшейся частицей сознания, собравшей в себе весь плещущийся внутри негатив; безуспешные попытки сломить чужое заклятие и длительное залечивание ран после десятков сражений с теми, кому она не хотела мстить; смирение с тем, что из клетки уже не вырваться; снова боль — но на сей раз причиняемая какой-то безумно древней силой, удерживать которую её заставили без права на отказ; стремление во что бы то ни стало помочь не только тем, в ком нашли пристанище ведьмы-прародительницы, но и колдуну, который непосредственно участвовал в уничтожении её дома и родных, — по странному стечению обстоятельств Блум вообще всё время окружена теми, кто когда-то в далёком прошлом в одночасье лишил её всего. У Небулы всё внутри горит и содрогается: в свои девятнадцать лет Блум познала столько боли и разочарований, сколько у неё самой накопилось лишь к четвёртому веку жизни, — и ни словом про это не обмолвилась, приведя из всех имеющихся у неё аргументов наименее убедительный. Только соглашается смиренно: «Я действительно не тоскую по своей родной планете. Но всё же… я могу злиться». Небула видит это собственными глазами: по иронии судьбы все проблемы Блум начались как раз с того, что в момент праведного гнева она позволила эмоциям взять верх. В восприятии вдруг что-то громко ломается: призма самодовольства и самоуверенности, через которую Небула пропускала все слова противницы, разваливается на части. Процесс запущен. — Я всем сердцем люблю эту планету, — говорит Блум, и по щекам её текут отчаянные слёзы — Небула отчётливо чувствует, что боится она не за себя. — Люди не виноваты в том, что их заставили забыть о вас. — Её голос дрожит, но она изо всех сил пытается удержать его от окончательного срыва: Небула ещё не добита, не время всхлипывать. — Пожалуйста, если так ты сможешь унять свою боль, убей меня. Но, прошу, не трогай Землю. Каблуки никогда не доставляли Небуле особых проблем: спустя века тренировок она может хоть бегать на них, хоть сражаться и танцевать — но сейчас её ноги так отчётливо подкашиваются, что хочется всем весом рухнуть на лёд и незамедлительно прижаться к нему пылающим лбом. Реальность отказывается укладываться в голове. Образ дерзкой девчонки с раздутым самомнением рассыпается на куски, и от того, как сильно Блум хочет искупить свои собственные грехи, почему-то становится горько. В груди Небулы снова что-то трещит — но то, должно быть, просто пульсирующая в ожидании выпуска магия. Рука дрожит. И Блум дрожит тоже: всем телом, так отчётливо и забито, что от прежнего запала не остаётся и следа. Она садится на колени. До побеления сжимает губы. Закрывает глаза. «Пожалуйста, убей меня». Небуле всё ещё хочется верить в то, что всё это — лишь омерзительный обманный манёвр: стараясь разжалобить её своими словами, Блум просто ждёт, пока она отвлечётся, чтобы ударить со спины; но врать самой себе Небула не может: она не чувствует в теле напротив больше ни единой крупицы магии. Искусственно полученный Беливикс всегда грозил носителям тяжкими последствиями, и сейчас при всём желании Блум не смогла бы ни атаковать, ни банально согреться. За спиной её, на высоте доброй сотни метров, тела Рокси и Текны заботливо обнимают два защитных поля: они горят ярко, живо и слепят сейчас сильнее отражающегося во всех сугробах солнца — глаза Небулы слезятся от света и осознания. Этой частицы огня с лихвой хватило бы ещё на один удар, — Небула тоже выдохлась, у неё дрожит всё тело и подкашиваются ноги, он вполне мог бы стать решающим, — но в голове Блум нет ни единой мысли о том, чтобы забрать её себе. То пламя она поддерживает совершенно неосознанно. Добивать не приходится: Небула давится всхлипом, отступает на шаг назад и закрывает глаза. Сил удерживать разрастающийся на ладони вихрь больше нет — она отпускает его, рассеивая в воздухе тысячей чёрных искр, и медленно опускает руку. Вступать в заранее проигрышное сражение — тактика не самая лучшая даже для феи войны. Потому что девчонка возомнила себя мессией. И была права.