Воля и Душа (книга третья)

Судьба человечества — в руках человека.

Вот в чём ужас.

Владислав Гжещик

Несколько секунд Скугга не мог заставить себя сдвинуться с места. Он ждал чего угодно — крови, вооруженной охраны, запертых дверей, ещё одного боя, в конце которого придётся выгрызать пленницу у Рафаила зубами. К чему он не был готов — так это к тишине. К ровному писку приборов, к будничному, почти больничному покою, посреди которого на каменном столе, под капельницами, лежала Ани — бледная, неподвижная, маленькая, — а рядом, закинув ногу на ногу, с видом скучающего посетителя в приёмной, сидел тот, кого он много лет звал хозяином. — Я опоздал? — выговорил он наконец. Голос вышел чужой, сиплый, будто им давно не пользовались. — Смотря к чему ты планировал успеть. — Локи не обернулся; он разглядывал что-то на просвет — стеклянную ампулу с желтоватой маслянистой жидкостью, которую держал двумя пальцами, как сомелье. — Впрочем, не кори себя. В нашей с тобой власти всегда было прийти лишь вовремя. Скугга шагнул ближе. Половицы — нет, не половицы, древние каменные плиты — отозвались под его весом гулким, нежилым звуком. Он смотрел на Ани и заставлял себя не обращать внимания на трубки, тянувшиеся к её запястьям; на синяки в сгибах локтей; на то, как неестественно ровно лежали её руки. — Что это за место? — спросил он, чтобы не спрашивать о другом. — И что они с ней сделали? — Это? — Локи наконец соизволил обвести зал ленивым жестом, в котором присутствовало больше хозяйской небрежности, чем было уместно для простого гостя. — Зал тишины, я полагаю. Попросту говоря, усыпальница. Здесь когда-то отправляли павших ангелов в их сомнительный последний путь — со всей подобающей случаю торжественностью и скукой. А ещё раньше, если углубиться в историю, тут были винные подвалы: Всеотец держал в них запасы браги для своих бесконечных пиров. — Он чуть склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то в самих стенах. — Признаюсь, подвалами это место мне нравилось куда больше. От браги хотя бы был толк. Он поднялся со стула — неторопливо, будто у него в запасе была вечность, — и кончиком ампулы указал на россыпь таких же пустых склянок на придвинутом к столу хирургическом подносе. — А что до твоего второго вопроса… Её пытались привести в сознание. Крайне старательно, надо отдать им должное. Эпинефрин и та дрянь, которой они накачивали нефилимов. — Ампула звякнула, вернувшись к своим товаркам. — Совершенно бесполезно в её нынешнем положении, разумеется, — но кто я такой, чтобы мешать науке биться головой о собственные пределы. Полагаю, замысел Рафаила был незатейлив, как и всё, что он делает: вынудить Алессандру поделиться с ним своей душой, а заодно — получить послушную Ипостась в качестве, так сказать, премии за труды. — Локи коротко, сухо усмехнулся. — Идея, в сущности, недурна. Жаль, что осуществиться ей не суждено. Что-то в том, как он это произнёс — «не суждено», легко, как о сорванной встрече, — заставило Скуггу вскинуть голову. — Что ты сделал? — Слова вышли ниже и глуше, чем он хотел. В горле снова заворочался зверь. — Я? — Локи изобразил удивление так искусно, что на долю секунды почти убедил своего бывшего телохранителя. — Ровным счётом ничего. Просто он опоздал. На пару часов, не больше, но в таких делах и минуты бывает довольно. — Он мягко развёл руками. — Ани уже стала Ипостасью. Сама. Без печатей, без ритуалов, без всей этой его старательной алхимии. Вот только с изъявлением собственной воли в письменной форме у неё нынче, как ты можешь заметить, наблюдаются некоторые затруднения. — Взгляд бога скользнул по неподвижному лицу девушки и тут же ушёл в сторону — слишком быстро, чтобы это было случайностью. — Да и вся премудрая химия, на которую наш новоявленный мессия угробил столько времени, теперь подействует на неё не лучше, чем на гранитную плиту. — То есть ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, — перебил Локи, и впервые за весь разговор в его голосе не было ни тени игры, — что разборки с очередным сбрендившим архангелом интересуют меня сейчас в самую последнюю очередь. Не он первый возомнил себя новым Икаром, не ему последнему предстоит от этого сгореть. Пусть им займутся те, кому за это платят. К тому же ребятки собрали весьма неплохую команду, а со всеми подсказками, которые я им оставил, мотивации, думаю, им будет не занимать. — Он шагнул к столу и остановился над Ани, глядя на неё сверху вниз с выражением, которого Скугга никогда прежде на этом лице не видел и оттого не сумел прочесть. — Куда интереснее то, что происходит сейчас вот здесь. И, не глядя, протянул руку, касаясь пальцем лба Алессандры. Скугга дёрнулся всем телом, прежде чем успел сообразить зачем.

***

Подобраться к Иеремиилу показалось ангелу задачей и простой, и страшной одновременно: Уриил все еще испытывал смешанные эмоции по отношению к собственным крыльям и основательно подзабросил летную практику, так что он с удовольствием бы уступил этот акт отчаянного героизма кому-нибудь другому. Но никого летающего, как назло, вокруг не оказалось, агенты Астарота были заняты тем, что пытались отвлечь Михаила, а вернее сказать — того, что уцелело от некогда бывшего первым среди равных архангела, — от разрушения остатков Эдема, так что Уриил, смиряясь, прикрыл глаза, секунду спустя ощутив знакомую до дрожи тяжесть в лопатках. Распахнув иссиня-черные крылья, ангел свечой взмыл в воздух, тут же начав забирать влево, намереваясь по дуге облететь парившего над развалинами города Иеремиила. С такой высоты становилось заметно, что Эдему, простоявшему до этого в неизменном виде несколько столетий, порядком досталось за последние дни. Большую часть города активно поглощала вездесущая растительность, пожирающая дороги, мелкие строения и древний камень городских стен как ржавчина. А то, до чего не смогло дотянуться наследие Зорки, теперь с энтузиазмом разрушалось бывшими правителями города. На мгновение у Уриила даже промелькнула мысль, значит ли для него это хоть что-то, но в ту же секунду он едва не пропустил очередной направленный в него снаряд и был вынужден, заложив головокружительный вираж, камнем спикировать вниз, надеясь, что его противник не сможет разгадать смысл маневра. Позади Уриила как раз в этот момент с грохотом сложилась пополам и устремилась к земле очередная башня. Вырулив на более-менее безопасную траекторию, ангел поспешил переключить все внимание на противника: Иеремиил, упустив из виду свою цель, все также висел в ореоле собственного нездорового свечения в нескольких десятках метров над землей, не обращая на снующих внизу букашек почти никакого внимания — бил по площадям, наугад, упиваясь не столько целью, сколько самим разрушением, и это его отрешённое, нечеловеческое безразличие напугало Уриила сильнее любой прицельной атаки. К существу, которое хочет убить именно тебя, можно хотя бы подготовиться. К тому, для которого тебя попросту не существует, — нельзя. Следующие минут пять Уриил и так, и эдак пытался подобраться к своей цели лишь для того, чтобы снова и снова второпях уносить от нее ноги или, вернее было бы сказать, крылья. Несмотря на то, что сам по себе Иеремиил не производил впечатление существа разумного или хотя бы до какой-то степени живого, реакции мятежного архангела можно было лишь позавидовать. Стоило Уриилу лишь приблизиться к тому ближе, чем на сто метров, как в него тут же начинали лететь молнии, любая из которых, в случае попадания, сделала бы ангелу, по его прикидкам, неприемлемо больно. В какой-то момент, отчаявшись, он даже попытался взлететь настолько высоко, насколько хватало сил, после чего спикировал на Иеремиила практически вертикально, но и тут его постигла неудача — Уриила попросту отшвырнуло в сторону потоком воздуха, который стал закручивать вокруг себя архангел. Выругавшись и чувствуя, как начинает сводить от усталости спину, ангел вновь отлетел в сторону, лихорадочно соображая, какие еще фокусы были у него в запасе. По всему выходило, что оставалось их до обидного немного. Соглашаясь на эту авантюру, он в основном в тайне надеялся на магию Уорвика, поскольку тот хоть и был проходимцем, но дело свое знал прекрасно, и, если что-то, по его словам, должно было взорваться, этому стоило верить. Уриил же лучше других знал о том, что остановить на полном скаку впавшего в кровавую ярость архангела может разве что ядерный заряд в лоб. Даже его мечи, способные нанести Иеремиилу реальный урон, были бесполезны, поскольку для нанесения этого урона следовало, во-первых, каким-то образом подобраться к ублюдку, а во-вторых, превратить его в сашими, прежде чем тот перестал бы представлять опасность для окружающих. Поток мыслей Уриила прервало неожиданное появление нового действующего лица, а вернее морды. Или клюва… Так или иначе, ангел заметил, как откуда-то справа на его противника несется маленькая черная точка, разбрасывая вокруг себя перья и оглашая округу чем-то, что по всей видимости являлось самым отборным вороньим матом. До того не замеченный в особом героизме Мунин каким-то образом умудрился миновать защиту Иеремиила и со всего размаха врезался тому в висок, когтями раздирая лицо архангела. Тот, ошалев от боли и неожиданности, завертелся волчком, теряя концентрацию и чуть не рушась на землю. Поняв, что более удачного момента не представится, Уриил из последних сил рванул вперед, развивая всю скорость, на какую только были способны его немеющие от усталости плечи и сведённые судорогой мышцы. Когда до архангела оставалось всего двадцать метров лету, тот наконец смог извернуться, одним взмахом руки отшвыривая ворона и разворачиваясь лицом к лицу с Уриилом. Впервые получив возможность так близко разглядеть соперника, с которым они, вероятно, еще и были знакомы в их прошлой жизни, ангел успел лишь поразиться безумной улыбке и абсолютно пустым глазам своего собрата, после чего резко выкинул вперед ладонь с зажатым в ней непонятным магическим снарядом. Сфера, попав прямо в грудь архангела, разбилась с едва различимым звоном, выпустив на волю невзрачное на вид серое облачко то ли дыма, то ли застарелой пыли. В ту же секунду последние силы Уриила оставили его, и он, кое-как умудряясь корректировать собственный полет, стремительно превращавшийся в падение, спланировал на крышу ближайшей уцелевшей башни. В тот самый момент, как ноги коснулись сероватой черепицы, а сам он в изнеможении рухнул всем телом на землю, до ушей донёсся душераздирающий рёв. Обернувшись, Уриил во все глаза наблюдал за эффектом, который оказала на Иеремиила магия Уорвика: вопя то ли от боли, то ли от ужаса, архангел взмыл еще выше в воздух, и так же резко камнем устремился вниз. Рухнув на каменную плиту с остатками мозаичных узоров, бывшую когда-то полом одного из многочисленных дворцов, — Иеремиил выгнулся дугой, после чего снова душераздирающе заорал. Крик, вырывавшийся у него из груди, не только не походил на человеческий, но и в целом был мало похож на крик живого существа. А в какой-то момент, по прикидкам Уриила, у него и вовсе должен был закончиться воздух в лёгких. Но вместо этого крик лишь продолжал нарастать, превращаясь в подобие ураганного воя. С ужасом Уриил наблюдал, как кожа на лице архангела натянулась с такой силой, что на ней стали образовываться разрывы, обнажая окровавленные кости. Челюсть Иеремиила открывалась всё шире и шире, далеко за пределы физиологических возможностей его тела. Внезапно голова того, что ещё секунду назад было архангелом, фактически вывернулась наизнанку, принявшись поглощать остальное тело. Вой моментально стих, сменившись чавкающим звуком, вызвавшим у Уриила практически неудержимый порыв выблевать собственные внутренности, но и этот звук вскоре стих, оставив после себя лишь расплывающееся на камнях кровавое месиво. Стараясь сдержать подступавшую к горлу рвоту, ангел, хромая и оскальзываясь, поднялся на ноги, после чего, кое-как разбежавшись, сиганул с парапета, надеясь, что сил хватит для того, чтобы добраться до остальных. Пролетев на последнем издыхании метров двести, он каким-то невероятным усилием дотянул до груды камней, служившей все это время укрытием для прочих членов их отряда. Сложив крылья, Уриил практически кулем рухнул вниз, но за пару метров до земли оказался подхвачен демоном, умудрившимся перехватить его в прыжке. Приземление на жесткую гриву Андраса мало чем отличалось от приземления на острые камни, но ангел сейчас был рад и такому. — Что я, блять, только что в него швырнул? — едва ворочая языком, пробормотал Уриил, глядя на то, как корчится перед ним — корчилось ещё мгновение назад — одно из самых могущественных созданий, когда-либо ходивших по земле. — Безумие, — благоговейным шёпотом произнёс подобравшийся сзади Уорвик, с ужасом взирая на последствия своих действий. — Ты швырнул в него моё безумие. На мгновение над Эдемом повисла тишина, уже секунду спустя сменившаяся далеким карканьем, новым взрывом и криками солдат. Бой даже не думал прекращаться, но впервые за этот бесконечный день Уриил почувствовал, что у них, кажется, появился шанс.

***

— Ей ничего не угрожает, — ровно заметил Локи, замечая нервную дрожь своего бывшего подчиненного и отступая от тела Ани на несколько шагов. — По крайней мере физически. Можешь в этом не сомнева… — Я хочу знать правду. Слова вышли тихими — слабее, чем он хотел и чем заслуживал этот разговор. Где-то на дне ещё ворочалась злость, последняя, выпитая почти до конца, и Скугга ощутил, что у него почти не осталось желания спорить. Преодолевая внезапно одолевшую его апатию, он все же продолжил говорить: — Ты достаточно веков держал меня в рабстве. Так что я заслуживаю хотя бы такой малости. Он и сам не услышал в собственном голосе ярости, — только глухую, до костей промёрзшую усталость человека, у которого осталось слишком мало сил даже на ненависть. Он смотрел на живого бога, стоявшего перед ним с привычной ухмылкой, и не чувствовал почти ничего. Внутри было пусто и звонко, как в выстуженной комнате. Локи не ответил сразу. Он оглядел того, кого столько столетий считал плотью от плоти своей, — медленно, с каким-то новым, непривычным вниманием, будто видел его в последний раз и хотел запомнить. А потом, так ничего и не сказав, неторопливо двинулся в дальний конец комнаты на другой стороне от входа, с преувеличенным, как показалось Скугге, вниманием рассматривая мозаику у себя под ногами. Тонкая вязь, повествующая о героической жизни ангелов, от времени вся покрылась трещинами, некоторые фрагменты и вовсе были утеряны и вместо них зиял в полумраке голый камень. В какой-то момент телохранитель обратил внимание, что трещины в полу возникли там как будто бы не случайно и разбегались от одного-единственного места — оттуда, где сквозь толщу гранита пробивался на свет тонкий зелёный росток, наглый в своей хрупкости, образуя в строгом геометрическом узоре лишнюю, непредусмотренную завитушку. Маленькую, случайную на вид. — Что ж, — обронил Локи, останавливаясь над ростком. — Показывай. Раз уж сам всё это затеял. Скугга не сразу понял, что слова обращены не к нему. Бог говорил с растением. И растение — к ещё большему смятению телохранителя — откликнулось. Листики побега задрожали, словно под ветром, которого здесь, в наглухо запертой крипте, быть не могло, и потянулись вверх. С каждой секундой росток разрастался, наливался, грубел, всё меньше походя на сорняк и всё больше — на молодое дерево. Изогнутый ствол рвался из-под земли, кроша гранит, вспарывая древнюю мозаику пола, и каменная крошка летела во все стороны — присыпала бороду оцепеневшего от происходящего Скугги, осела на плечах самого Локи, который наблюдал за этим буйством с равнодушием человека, дождавшегося давно обещанного дождя. За пару минут — всего за пару минут — дерево вымахало так, что упёрлось кроной в сводчатый потолок усыпальницы. Скугга невольно сжался, ожидая треска, грохота, обвала. Вместо этого потолок просто исчез. Не проломился — исчез, растворился, будто его никогда и не было, и на его месте раскинулось багровое небо с тяжёлым, низко осевшим над землёй солнцем. Скугга моргнул. Крипты больше не было. Он стоял — нет, теперь уже полулежал — на склоне холма, заросшего жухлой, выгоревшей травой, а под ним расстилалась долина, перечёркнутая руслом давно пересохшего ручья. Всё вокруг будто только что выгорело дотла; в воздухе висел едкий, маслянистый запах гари, горьким налётом оседавший на языке и саднивший в горле после каждого вздоха. — Где мы? — просипел он, беспомощно озираясь. Оцепенение, в котором он находился до этого, никуда не делось, он не сдвинулся ни на миллиметр — мир просто сменился вокруг него, как меняются декорации вокруг забывшего свою роль актёра. — Там, где всё началось. По крайней мере, для тебя. — Бог обмана стоял рядом, ничуть не удивлённый внезапным изменением обстановки, словно только ее и ждал. — Идём. Я тебе кое-что покажу. Скугга и не заметил, как Локи очутился вплотную — только что был в трёх шагах, а вот уже без спросу подхватил его под локоть и рывком вздёрнул на ноги. Ноги, к счастью, держали. Не дав ему опомниться, Локи развернулся и зашагал вниз по склону, не оглядываясь, — то ли уверенный, что Скугга пойдёт следом, то ли просто равнодушный ко всему. Скугга пошёл. Их путь вдоль мёртвого ручья тянулся в молчании — только пепел поскрипывал под ногами, резко и сухо, как старый снег. Откуда-то спереди, из деревни, проступавшей на горизонте, долетали крики. Над деревней в раскалённый, дрожащий от жара воздух уходили столбы чёрного дыма. Чем ближе они подходили, тем отчётливее становились звуки и тем меньше Скугге хотелось идти дальше; но ноги несли его сами, и остановиться он не мог — то ли от чужой воли, то ли от собственного, проснувшегося вопреки всему любопытства. Когда до бревенчатых ворот оставалось всего ничего, можно было уже различить отдельные горящие дома и мечущиеся между ними фигурки. Локи остановился и кивнул на пожарище — буднично, как указывают на занятный пейзаж. — Полюбуйся. Это то самое место, где тебе вот-вот предстоит родиться. — Что? — Скугга замер. Он не успел ни возмутиться, ни переспросить — над одним из домов с треском просела прогоревшая кровля, и следом, перекрывая гул огня, в небо ввинтился истошный женский визг. Тело сработало раньше головы: великан рванулся на крик — и тут же был осажен стальной, немыслимой для такого тщедушного на вид существа хваткой. — Да какого!.. — Он рванулся снова, всем весом, всей яростью — и не сдвинул Локи ни на сантиметр. — Там же… — Там случается прошлое! — оборвал бог, и в голосе его впервые лязгнул металл. — И никто из нас — ни ты, ни я — не способен его изменить. Так что лучше смотри. Смотри дальше. И, словно повинуясь этому приказу, мир поплыл. Пространство потекло, будто нагретый воск, мазнуло по лицу жаром и снова застыло. Там, где секунду назад бесновалось пламя, теперь чернели угли да покосившиеся обожжённые скелеты домов. Криков больше не было. Тишина стояла такая, что у Скугги зазвенело в ушах. — О, а вот и главное действующее лицо, — негромко произнёс Локи, и впервые в его тоне не было ни тени издёвки. Он указал куда-то в сторону. Скугга повернул голову — и едва устоял. По тропе, приближаясь к ним через пепелище, брёл… Локи. Тот же — и не тот. Помятый, осунувшийся, сменивший свой вечный, сидящий на нем второй кожей костюм на драное рубище, а привычную усмешку — на выражение такой смертельной, выпитой до дна усталости, какой Скугга не видел на его лице ни разу за сотни лет. Двойник прошёл совсем близко, не удостоив ни единым взглядом ни себя нынешнего, ни оцепеневшего рядом великана; мрачно оглядел остывающее пожарище и двинулся дальше, к одному ему ведомой цели. — То был первый из целой череды раз, когда я нашёл тебя, внук. — Голос Локи за спиной звучал тихо, ровно, без выражения. — Через пару минут там, среди обгоревших поленьев, я потеряю своего сына. И обрету тебя. Скугга обернулся. Что-то — он сам не понял, что именно, — в этой фразе, в её страшной простоте, заставило резь в горле, мучившую его с самого спуска в крипту, вспыхнуть с новой силой. — Первый? — выговорил он, неверяще глядя богу в спину. Спина была прямая. Настолько, что казалось, еще немного — и даст трещину, как пересохшее полено. — Их потом было ещё много. О каких-то тебе уже известно, не так ли? — Локи пожал плечами, и небрежность вышла почти убедительной. — Всякий раз, как ты погибал — от болезни, в сражении, от старости, неважно как, — я снова оказывался здесь. Чтобы вернуть тебя в мир и начать всё сначала. В иных из твоих жизней мы и знакомы-то не были — я нарочно держался подальше, наблюдал издали, убеждал себя, что хватит, что в этот раз обойдётся без меня. — Повисла короткая пауза. — Но всякий раз всё кончалось одинаково. Я оказывался здесь. И снова вкладывал душу в твое тело. — Зачем? — только это и сумел выдавить Скугга. И, помолчав, добавил тише, потому что разглядел наконец то, чего раньше за богом не водилось: — Ты говоришь так, будто делал это против собственной воли. Локи обернулся. Усмехнулся — привычно, краешком рта, — и подмигнул внуку. Но глаза при этом остались неизменными: тёмными, древними, бесконечно усталыми. — Никто не потрудился предоставить мне выбор, знаешь ли. Он отвернулся первым. — Идём. Я покажу тебе ещё кое-что.

***

Уриил, кое-как утвердившись на подкашивающихся ногах за грудой камней, что ещё недавно была чьим-то парадным крыльцом, наблюдал за тем, как его бывшие коллеги из Центра загоняют второго архангела. На помощь им он сейчас вряд ли был способен, да она и не требовалась, а вот посмотреть там и впрямь было на что! Три ангела кружили над фигурой Михаила достаточно высоко, не давая тому набрать высоту, — стоило ему рвануться вверх, как на него тут же обрушивался дружный шквал огня, загонявший его обратно к земле. Причём в ход шли как сферы чистого света, похожие на те, которыми отстреливались сами архангелы, только менее мощные, так и тривиальные гранаты, эффекта от которых было будто бы даже больше. Внизу же, на земле, его уже поджидали демоны. Сальвин и Кагарат заходили с боков, методично, раз за разом оттесняя обезумевшего архангела в каменный мешок меж двух обрушенных стен, параллельно не давая ему приземлиться; с третьей стороны путь Михаилу преграждала махина самой башни Творения, которая, будучи слишком массивной и прочной, лишала его поля для маневра и возможности вывернуться из-под града сыплющихся на него ударов. Михаил огрызался редкими вспышками огня, но вспышки эти с каждым разом выходили всё короче и бессильнее — то ли архангел начал уставать, то ли оказался совсем дезориентирован светошумовыми гранатами, о существовании которых он до сих пор, вероятно, даже не догадывался. Развязку боя Уриилу удалось наблюдать воочию. Далила, до того державшаяся позади основной группы, вдруг сорвалась с места — стремительно, по-кошачьи низко, — и в длинном, неправдоподобно длинном для её сложения прыжке оказалась прямо напротив лица Михаила. В руке у неё мелькнуло что-то бесформенное, напомнившее ангелу чью-то застиранную футболку; в следующий миг это «что-то» легло архангелу на лицо — и Михаил рухнул, как подкошенный, разом, всем своим исполинским весом, так что под ним хрустнул камень. Когда Уриил, прихрамывая, доковылял ближе, всё было кончено. На лице спелёнатого, как бабочка, архангела лежала какая-то тряпка с грубо намалёванным на ней кругом и вписанными в него символами. — Печать умиротворения, — пояснил подоспевший на место Астарот, не дожидаясь готовых посыпаться на него вопросов. — Будет паинькой, пока не снимем. Ну и пригодится, чтобы предъявить его на суде. — Так вот что за «подарок Марууны» ты имел в виду… Еще одна соломонова печать? — пробормотал Уриил, разглядывая жалкую с виду тряпицу. Сам исполин лежал совершенно смирно, будто ему разом отключили все тело, и казалось, даже не дышал, чему Уриил был втайне немного рад. Он уже и успел забыть, каких впечатляющих размеров был этот легендарный архангел, валяющийся сейчас перед ним горой перьев и мускулов. Прикинув, что росту в нем было никак не меньше, чем в Андрасе, если бы тот в своей боевой форме решил встать на задние лапы и изобразить из себя дрессированного тигра в цирке, то есть не меньше трех с половиной метров, Уриил на всякий случай отошел подальше, в который раз порадовавшись, что биться с ним выпало не ему. — Точно так, — отозвался Астарот, отряхивая с рукава несуществующую пылинку. — Грех было не воспользоваться наконец тем, что доставило нам в свое время столько головной боли. Подоспевший Вир, успевший где-то по дороге обзавестись свежей ссадиной через всю щёку, окинул распластанного архангела профессиональным взглядом и присвистнул. — Здоровый, зараза… Не оживет? Кого ещё нам ожидать? — спросил он, перезаряжаясь на ходу. — И что не так с этими двумя, почему они такие шалелые? — Рафаил! — отдуваясь, в конце концов выдал Ури, как будто это имя объясняло всё от начала и до конца. — Этот мудак промыл им мозги. Плюс потеря памяти. И я даже боюсь предположить, что еще они могли с ними тут делать! Но теперь всё: из всех возможностей у него — только он сам. Ещё где-то там, вероятно, мечется Рагуил. Может пребольно метнуть в тебя степлером, если подвернёшься ему под руку. — Всё ясно, — кивнул Вир, по цепочке передавая полученную информацию остальным боевым подразделениям. — А что Локи? — Не появлялся, — покачал головой ангел. — Но нам тут и без него… Он не договорил. Что-то изменилось в самом воздухе над мёртвым городом, в пыльном, прогорклом запахе вдруг проступила незнакомая, стерильная нота, от которой по хребту Уриила пробежал холодок. Истеричная радость в его голосе, вызванная адреналином, улетучилась, и он медленно поднял палец, указывая куда-то вверх, в сторону центральной башни. — А вот и гости, — глухо процедил он, напряжённо переглядываясь с Андрасом, утробно зарычавшим в ответ на его слова. — Приветственную речь все подготовили? Высокое общество как-никак, без реверанса срать не сядешь!

***

По воле бога пейзаж вокруг них в очередной раз неуловимо изменился. Теперь это был невероятных размеров лес — массивные стволы деревьев, казалось, подпирали небо, а где-то в недосягаемой вышине грозно шумели ветви, нависая над двумя крошечными в этом царстве вечности фигурами. Посреди небольшой поляны вновь стояло то самое странное дерево — в один и тот же миг цветущее, увядающее и возрождающееся плодами. Оно не было ни самым высоким, ни самым мощным среди окружавших его исполинов; скорее уж оно казалось гибким и не лишённым изящества. И при этом Скугга откуда-то точно знал, что именно из-за него существует все остальное вокруг — деревья, земля под ногами, а может, и остальная вселенная. Единственно для того, чтобы оно могло вечно цвести, усыхать, вырастать вновь и ронять плоды оземь. Локи без слов подошёл к дереву и, отточенным за целые тысячелетия движением, опустился под ним, привалившись спиной к стволу. Двигался он тяжело — не как тот лёгкий, насмешливый повеса, которого Скугга знал все эти годы, а как смертельно уставший старик, наконец добравшийся до места, где можно не держать спину. Жестом он указал Скугге следовать его примеру. — Где мы? — Горло почему-то пересохло, сделав голос телохранителя сухим и надтреснутым. Локи качнул головой. — Неверный вопрос. Мы не «где». Мы «когда» — и, быть может, самую капельку «почему». — Он помолчал. — Когда-то это место называлось долиной Вигридр. Позже — лесом Таррадимов. — Великий Лес… — едва прошелестел губами Ску. Но Локи услышал и согласно кивнул. — Да. А ещё это место и время, когда ты прожил свою первую жизнь, став моим учеником. — Он смотрел не на Скуггу, а куда-то вверх, в кроны, будто читал что-то в переплетении ветвей, и в голосе его не было ничего от прежней игры — только ровная, выхолощенная усталость. — Я взялся тебя обучать после того, как провёл в забвении в этом месте несчётное число лет. Поначалу думал, что делаю это ради себя. Что Ясень и сама вселенная попросту следят, чтобы я не заскучал и не перестал за ними приглядывать. А потом… — Локи сделал небольшую паузу. — Потом начал догадываться, что у них имеются большие планы. И не только на меня — на тебя тоже. — Он наконец перевёл взгляд на внука. — А что до твоего вопроса — неужели ты сам ещё не догадался? Скугга не ответил. Догадка была — ужасающая, огромная, не помещавшаяся в голове, — и он не желал придавать ей форму даже в мыслях, не говоря уж о том, чтобы высказать вслух. По мановению руки Локи пространство вокруг сжалось. Сквозь белёсую дымку вновь проступили, словно соткавшись из пустоты, стены усыпальницы. Дерево, к удивлению Скугги, никуда не делось — оно продолжало подпирать потолок крипты своими мощными ветвями, и на некоторых из них, несмотря на отсутствие солнца, уже наливались первые, готовые расцвести бутоны. Бог обмана дождался, когда иллюзия прошлого окончательно развеется и, встав на ноги, вновь подошёл к постаменту, где всё так же сломанной куклой лежало бездыханное тело Алессандры, и пристально вгляделся в её лицо. — Ты ведь умный мальчик, Ску. Уже должен был понять, кому по силам провернуть такое… — выдохнул он едва слышно. И вдруг сгорбился, нахохлился, как воробей, — разом став совершенно не похожим на свой привычный самоуверенный образ. Теперь он казался Скугге каким-то разбитым и… смертным. — Она? — Скугга проследил за его взглядом, и внезапное озарение чуть не лишило его сознания; он едва устоял на ногах. — Я не понимаю. Она ведь всего лишь человек! — Уже полчаса как нет. — Локи пожал плечами. — И какими насыщенными были для неё эти полчаса! Не всякий способен за столь короткое время перекроить историю мира от зари времён. — Он попытался усмехнуться — по старой привычке, по которой губы сами складывались в знакомую кривую линию, — но усмешка вышла блёклой, неживой, как жест, повторённый слишком много раз, чтобы хоть что-то значить. — Вы все рано или поздно начинали гадать, откуда я столько знаю о будущем и как умудряюсь так точно предугадывать грядущие угрозы. Вот тебе и ответ. Алессандра — вернее, то, чем она стала, — навещала меня уже не единожды, каждый раз делясь крохами своих знаний. — Зачем? — Только это и сумел выдавить Ску, окончательно потерявший ключи к происходящему. — Для чего ей это? — Тебе нужны веские причины, чтобы объяснить поведение влюблённой девчонки? — Локи горько усмехнулся. — Удивлён? Непросто выдержать любовь бога. А она им стала, не сомневайся: самая полная интеграция, какой не снилось даже Люциферу. Лучшей могли похвастаться разве что сами гримтурсены, породившие Ипостась. Так что проникнуть на пару миллионов лет в прошлое для неё — детская забава. Ей очень нужен был я — чтобы всякий раз возвращать тебя к жизни. А ради этого она готова была поступиться многим. — Он помолчал. — В конце концов, что такое крохотный риск переписать историю и ненароком уничтожить вселенную для существа, способного в любой миг состряпать новую? Повинуясь какому-то порыву, Локи протянул руку к дереву и сорвал один из плодов, прямо на глазах наливавшихся спелостью. Странный фрукт фиолетово-чёрного цвета, едва оторвавшись от ветки, тут же начал гнить, превращаясь у бога в ладони в бесформенную кашу с копошащимися в ней личинками. — Плод познания всегда червив, ты знал? — Локи брезгливо стряхнул червей на землю. — Поневоле задумаешься: счастлив ли стал Адам, вкусив от подобного? Ден Варга, с омерзением наблюдавший за этой демонстрацией, дёрнулся и с ужасом уставился на мерно шелестящее листвой дерево. — Что оно такое? — Хочешь услышать научное объяснение? — хмыкнул Локи. — Изволь. Это тоже Ипостась. Вернее — отображение двенадцатимерной, ограниченно разумной сущности в нашем трёхмерном пространстве. Или какой-то малой её части. Полагаю, будучи деревом, оно понимает, в какую сторону должно двигаться во времени, а обретая живого носителя — получает возможность влиять на происходящее. — Объясни. — Великан потряс головой, пытаясь уложить в ней поток новой, совершенно безумной на первый взгляд информации. — Могу попробовать. Не уверен, что выйдет. — Локи откинул голову и прикрыл глаза. — Ипостась — лишь отражение того, что стоит за ней. Первозданной силы. Бога в его изначальном виде, если угодно. Нечто, существующее за пределами нашей реальности и неподвластное никаким её законам. Для нее нет пространства, нет прошлого и будущего, нет самого времени. И, как всякий идеал, она абсолютно неспособна меняться. Он открыл глаза. — А вселенная требует дисбаланса. Колоссальное давление в одной точке, безграничный, требующий заполнения, вакуум вокруг — и вот уже большой взрыв расшвыривает вокруг будущие галактики. Первыми, ещё до того, как зажглись звёзды, появились гримтурсены. Осознали себя — а после осознали и силу, их породившую. — Первые великаны, — тихо сказал Скугга. Он не спрашивал. — Они самые. — Локи качнул головой. — У современных астрофизиков почти не осталось нерешённых загадок. Одна из немногих — что же заставило однородную молодую вселенную сбиться в комки горячего газа, обернувшись тем, что мы видим теперь: планетами, звёздами, галактиками. Так вот, это были они. Первые. Следы их существования сейчас называют тёмной энергией. — Он усмехнулся углом рта. — Создали всё это — а затем решили обречь себя на забвение. Скугга молчал, и Локи, помедлив, продолжил — уже тише, будто говорил не с внуком, а с самим собой: — Поначалу я не понимал. Бесился даже. Считал это предательством в своем роде? Думал — они сдались. Как можно было вот так просто взять и уйти, бросив за спиной полыхающий дом, в котором родился и вырос. — Он замолчал. — А потом понял. Не сразу, конечно. Чем глубже постигаешь изначальную силу, чем лучше осознаёшь её — тем больше сам становишься на неё похож. Эдакий квантовый эффект: наблюдатель меняется под действием наблюдаемого им объекта. Где-то наверху, в башне или рядом с ней, глухо ухнуло — отголосок боя, докатившийся даже сюда. Ни тот, ни другой даже не обернулись. — Все это, разумеется, работает совершенно не так. Вряд ли вообще возможно объяснить словами суть происходившего. Тем не менее гримтурсены получали всё больше власти изменять мир — и всё меньше в них становилось воли это делать, — продолжил Локи. — Ведь воля есть следствие побуждений и чувств. А значит — несовершенства. Первые же оказались очень прилежными учениками. Постигли вселенную слишком хорошо — и однажды, обратив взгляд на самих себя, не нашли причин длить своё существование. Познав вечность, в вечность и обратились. — Он покачал головой. — Пафосное определение добровольного геноцида, не находишь? Но суть от этого не меняется. — Но не все, — медленно проговорил Скугга, чувствуя, как догадка снова подбирается к горлу. — Не все, — согласился Локи. — У некоторых остались сомнения. Крохотная складка на идеальной картине мира. Дух, вечно мечущийся от носителя к носителю. Овеществлённая мысль о том, что кто-то, кроме самих Первых, мог бы справиться с их работой лучше. — Ипостась… — Браво. — Локи обвёл рукой полутёмный зал. — Всё, что ты видишь, — результат сомнения и несовершенства. И Ясень, и Ипостась. И даже сама вселенная. — Что? — Почему тебя это удивляет? Наше существование — такая же ошибка, как и всё прочее. Отклонение от идеала, со временем подлежащее исправлению. Скугга смотрел на него — и не узнавал. И от этого незнакомого, выпотрошенного Локи становилось страшнее, чем от всего сказанного. — Ты поэтому хочешь уничтожить Ани? — выговорил он. — Боишься, что Ипостась и сила за ней решит исправить свои ошибки? — Я никогда не хотел уничтожить девчонку, внук. — Бог покачал головой, глядя на оборотня как на неразумное дитя. — Да это теперь и не нужно… — Она не очнётся. — Это уже был не вопрос. И всё же что-то в Скугге отказывалось верить, прорываясь наружу. — Почему?! Она же всесильна! Он заметался по комнате, распаляясь тем сильнее, чем безразличнее смотрел на него тот, кого он когда-то считал самым близким существом. — О, да. — Тон ответа был скучающим. — В попытке спасти тебя — снова и снова — она охватила сознанием миллионы лет. Скажи, ты можешь представить в голове стакан воды? — Локи неожиданно подался вперёд, и Скугга замер, тяжело дыша, как загнанная лошадь. — Не просто представить — осознать его полностью? Каждую молекулу, каждый атом. Проследить их прошлое и будущее: от падения на планету ледяным космическим камнем до схлопывания в сингулярность. А как насчёт озера? А океана? — Хватит! — едва слышно прохрипел Скугга и в бессилии рухнул на колени. — Я только начал, — пожал плечами бог. — А она почти закончила. С каждой секундой её суть всё ближе к идеалу — и всё дальше от себя самой. И от жизни. — Она обречена? — Да, — просто ответил Локи. — Со смертью оболочки сила первозданного творения, запертая в её душе, навсегда уйдёт туда, откуда явилась. Чем не изящный выход? Никаких больше демиургов с их коварными замыслами, никаких ключей от мира. Творцы наконец отправятся на покой — а вселенная снова будет в ответе сама за себя. Взревев, Скугга кинулся вперёд — раз за разом нанося беспорядочные удары, всякий раз замиравшие в считаных миллиметрах от тела Локи и так ни разу его не коснувшиеся. Сам бог даже не шелохнулся, молча наблюдая за вспышкой безумия своего внука. — Ты ведь дашь ей умереть, так? — Обессилев, Скугга снова осел на каменный пол. Сил не осталось даже на злость. На что он надеялся? Уж точно не одолеть живого бога когтями и кулаками. — За этим ты и пришёл? Убедиться… — Что ж, в одном ты прав. Я действительно пришёл убедиться. — Локи помолчал. — Но не только. Ещё — понять. И сделать выбор, как теперь его придется сделать тебе. Он шагнул к Скугге. — Поднимись. Тот не шевельнулся. Тогда Локи сам потянулся к нему — рывком вздёрнул на ноги и, словно куклу, протащил несколько шагов к постаменту, где разбитой фарфоровой статуэткой лежала девушка. И прижал ладонь Скугги к её животу. — Что ты?.. — Ску вскинул на него больной, ничего не понимающий взгляд и попытался отдёрнуть руку — но замер, наткнувшись на ледяное пламя в глазах бога. — Ты! — Голос Локи изменился — в нём не осталось ни иронии, ни усталой скуки, только что-то яростное и почти первобытное. — Тот, ради кого она зашла так далеко. И ради кого сумеет вернуться — если сможешь ее позвать. — Я… — В груди у Скугги что-то оборвалось и забилось. Не вера ещё — но уже и не отчаяние. Тонкая, отчаянная, невозможная надежда. — Зови! — громыхнул бог, и его внутреннее пламя, казалось, выплеснулось наружу, подавляя волю Скугги, заставляя подчиниться. И Скугга позвал. Не словом — он не знал нужного слова. Всем, что в нём было: сотней прожитых и отнятых жизней, именами людей, которых больше не знал, столетиями, которых не помнил, и теми немногими месяцами, что помнил слишком ясно. Он звал её так, как тонущий зовёт воздух. Под его ладонью медленно разгоралось холодное синее сияние. Через пару минут всё было кончено. Бог обмана отступил на шаг, вглядываясь в мертвенно-белое лицо Скугги. — Ты справился. — Он перевёл дух, и в этом коротком выдохе было больше, чем во всех его прежних речах. — Она очнётся через пару часов. — Как мне это удалось? — Скугга не отрывал глаз от девушки, боясь, что стоит моргнуть — и всё исчезнет. — Ты её якорь. Её несовершенство. Единственный порок, что держит её на земле. — Локи помолчал. — Во имя всех нас, я надеюсь, ты будешь хорошо справляться со своими обязанностями. — Он чуть помедлил, прежде чем добавить — тихо, почти ласково, столь непривычно для себя: — Её имя в переводе означает «защитница человечества», ты знал? — Бог посмотрел на спящую. — Может статься, это и впрямь окажется правдой.

***

— Довольно! — над полем боя раздался бархатистый голос, словно бы заполонивший всё пространство вокруг ангела и его товарищей, а уже через секунду к ним откуда-то сверху спикировал тот, чьё лицо Уриил не перепутал бы ни с кем другим, даже случись с ним ещё одно Схождение. Рафаил — а это без сомнения был именно он — выглядел, за неимением лучшего способа описать увиденное, спустившимся с небес. Первейший из ангелов пребывал в своей боевой форме, отчего и без того благородные черты его лица заострились, придавая ему хищный и царственный вид. Глаза архангела светились синеватым светом, а за спиной у него взмахивали в сложном танце четыре кипенно-белых крыла, столь ярких, что при взгляде на них у Уриила начало слезиться в глазах и появилось нестерпимое желание нацепить солнцезащитные очки. Едва поспевающий за архангелом Рагуил на фоне своего патрона выглядел как муха: крылья секретаря в его истинной форме оказались довольно маленькими и с редкими перьями, отчего ангел был вынужден махать ими с утроенной частотой, обливаясь потом и дёргаясь из стороны в сторону, как очень настырный пингвин, решивший в одиночку противостоять законам физики и биологии. Наконец Рафаил и его помощник — первый плавно, а второй тюком, едва не сверзившись с парапета от усталости, — опустились на крышу одного из зданий, после чего Рафаил обратился к застывшему в метрах двадцати внизу Уриилу, радушно улыбаясь и разводя руки в приветствии: — Добро пожаловать домой, Уриэль! — И дом хуйня, и на пороге насрано! — хмуро сплюнул Уриил, чувствуя, как внутри закипает вся тщательно сдерживаемая им ярость. — Предложу один раз: или ты сейчас утыкаешься мордой в пол и притворяешься очень вежливым придверным ковриком, или я из тебя сам всю пыль выбью! — Не забывайся, Уриэль! — глаза Рафаила сверкнули, но он тут же взял себя в руки. — Впрочем, я не питаю надежд убедить тебя в истинности моего пути и не жду одобрения своих действий. Ты всегда предпочитал сначала делать неверный выбор, а потом жалеть о его последствиях. Как в тот день, на перевале. Напомни, сколько ангелов погибло тогда благодаря тебе? — Тридцать, — рявкнул ангел. Его бывший соратник и руководитель, лично занимавшийся воспитанием и обучением Уриила после спасения из приюта святой Анны, а после сделавший его своим приближенным генералом и военачальником, всегда умел напомнить подчиненному его место и ударить всего раз, но именно туда, где было больнее всего. — И я помню имена каждого из них. А вот ты, гнида просветленная, уморил уже сотни людей, которых даже в глаза не видел. Демоны за чужие души хоть размер члена увеличить могут, а ты даже на это не расщедрился! — Я дал им возможность принять участие в чём-то большем, чем они сами, — отмахнулся Рафаил, отметая оскорбления ангела так, словно они были не важнее пыли на его столе. — В большой такой горе трупов, да? Меня только одно впечатляет — как ты с таким дерьмом в башке до сих пор не обуглился до головешки? Или ты перья в хлорке вымачиваешь? — Святотатство! — пискнул со своего места Рагуил, удостоившись предостерегающего жеста со стороны начальника, и тут же сдавленно утих. Рафаил, впрочем, вновь проигнорировал направленную в его адрес грубость. Скользнув взглядом мимо Уриила, он отыскал в общей сумятице того, кого, по-видимому, считал более достойным своего внимания, — и лицо его приняло выражение почти светской любезности. — А, Владыка Астарот. Добро пожаловать. — Он чуть склонил голову. — Кажется, в суматохе дел я забыл передать вам свои поздравления. Как ваши ощущения от новой должности? — Смешанные, — вскинув брови и прищурившись, насмешливо отозвался демон. — Было бы значительно проще, если бы не приходилось тратить время на заговоры всяких безумцев, не находишь? — Полагаю, это камень в мой, как это говорится… огород? — Рафаил произнёс последнее слово с лёгкой запинкой, как иностранец, с опаской примеряющий чужую идиому. — Впрочем, не вижу ничего плохого в том, чтобы использовать во благо ваши же методы. В конце концов, я не желаю для себя и своего народа ничего иного, помимо равных возможностей, коими вы, замечу, пользовались все эти годы. — Реваншизм? Вот прям настолько все скучно? — Астарот развёл руками с искренним, кажется, разочарованием. — Я думал, ты изобретёшь что-то более талантливое, чем сведение старых счетов. — Мои планы… не подлежат обсуждению с вами, я боюсь. — Улыбка Рафаила не дрогнула. — К тому же слабым умам не требуется понимание. Достаточно лишь нескольких намёков, пары-тройки брошенных в нужное время слов — и вот перед вами уже стоит ваш бывший военачальник, решивший, что вы являетесь злом во плоти, и планирующий ваше убийство. Уриил, до того молча кипевший, не выдержал. — А, так это я адресом, выходит, ошибся? — злобно прошипел он. — Ну пардоньте тогда, пойду за собой полы помою! А то уж я было решил, что делать себе армию ручных зомби, чтобы с их помощью воровать детей-полукровок, — это не для всеобщего блага, а чисто отпуск скоротать. Моя вина, исправлюсь! Ты под перезвон собственных мудей совсем в черепной коробке с мозгом разминулся, что ли? — Как я и сказал, я не жду твоего понимания, Уриэль… — Да, конечно, блять, такие мы все загадочные! — взревел ангел, на полуслове обрывая речь Рафаила. — Один мудак-экспериментатор себе личной прислуги без мозгов, но с огнём в глазах наклепал, теперь второй в тот же лес, тем же курсом! Ты, оригинал-затейник, хоть бы для приличия не всё подряд у Люцифера списывал! — Люцифера? — задумчиво протянул архангел, впервые проявляя интерес к сказанному и словно пробуя на вкус давно забытое слово. — Вы коммуницировали? Занятно, но не имеет особого значения. — Что-то едва уловимое мелькнуло за стеклянной синевой его глаз и тут же пропало. — Впрочем, быть может, ты и прав, дорогой Уриил, достаточно с нас любезностей. — Рафаил раскинул руки и, прикрыв глаза, распахнул крылья. — Закончим на этом! — Ури! Обернувшись на крик Андраса, ангел за мгновение понял причину паники напарника. Воздух вокруг Рафаила сгустился, поплыл — и уцелевшие наёмники Мнишека, ещё минуту назад жавшиеся к стенам в надежде уцелеть, начали оседать на землю. Беззвучно, без крика, без какого-либо сопротивления — просто рушиться на месте грудами серого праха, как догоревшие поленья. Уриил рывком обернулся к спелёнатому Михаилу: тот тоже задрожал, по телу архангела прошла судорога, кожа на руках и шее стремительно подёрнулась пеплом, пошла чёрными трещинами, как прогорающая бумага, — Рафаил тянул жизненную силу и из него тоже, не делая отличий между ним и прочими своими марионетками. Но печать на лице поверженного архангела вдруг полыхнула тусклым, упрямым светом, и хватка сорвалась: незримая нить, по которой по капле утекала жизнь Михаила, лопнула где-то на полпути. Тот обмяк и так и остался лежать — еле живой, с обугленной кожей, иссохший, будто из него разом выпустили всю кровь, и всё же — целый. А вот Рагуилу повезло меньше. Ури успел заметить, как секретарь вскинул руки к лицу — в немом, беззвучном ужасе, не сумев выдавить из себя ни звука, — прежде чем и он осыпался пеплом следом за наёмниками, до последнего, кажется, не веря, что покровитель, которому он служил верой и правдой, расправится с ним столь буднично. От Рагуила осталась лишь горстка пыли да нелепо звякнувший о камень планшет. Наступила тишина. И в этой тишине вокруг фигуры Рафаила, вобравшего в себя все отнятые жизни разом, начало разгораться ослепительное голубоватое сияние. — И правда, пора с тобой заканчивать! — процедил Уриил, после чего в несколько взмахов крыльев взлетел над головой своего противника и резко спикировал на него, выхватывая из воздуха свои боевые клинки. Уже на подлёте ангел ощутил, как начинает увязать в ауре, собранной Рафаилом вокруг себя, — воздух сделался плотным, как смола, а каждый взмах крыла давался с боем и выворачивал наизнанку суставы. Сцепив зубы от боли и понимая, что не успевает, что вот-вот завязнет окончательно, Уриил из последних сил рванул вперёд, со всей мочи нанося удар рукоятью одного из мечей куда-то в район подбородка. Ошеломлённого Рафаила отбросило метров на двадцать назад, и тот едва успел скоординироваться перед падением с крыши. Схватившись за челюсть, архангел с какой-то детской обидой уставился на стоявшего перед ним Уриила: — Да как ты!.. — Всегда ты был слюнтяем, Рафи. Но я тебя поздравляю, тебе все же удалось меня выбесить! — покачал головой Уриил и, видя, как вокруг старшего ангела вновь начинает собираться его ослепительная аура, распахнул два своих чёрных, как ночь, крыла, резко контрастирующих со стерильной белизной противника, и гаркнул, насколько хватило сил: — На колени! Глаза Уриила полыхнули красным, и Рафаил, к собственному ужасу и помимо собственной воли, тут же рухнул на камни. — Правильно ты падших боялся, паскуда, — подойдя почти вплотную, прошептал Уриил, после чего ухватил Рафаила за его безукоризненную шевелюру и вздёрнул его голову, заставляя заглянуть себе в глаза. — Но одного пропустил, обленился. А теперь — увидь! Не в силах ослушаться приказа падшего собрата, Рафаил вскинул голову, неотрывно вглядываясь в лицо Уриила. На лице архангела выступили слёзы, быстро ставшие кровью. Отступив назад, Уриил почти мимоходом отметил, что крылья Рафаила оплавились, словно воск, после чего вспыхнули, обдав владельца и всех вокруг нестерпимым жаром. Спустя всего полминуты от них не осталось и следа, кроме зловонного пепла в воздухе и четырех еще дымящихся обрубков за спиной у Рафаила, похожих на те, какие заимел когда-то сам Уриил. — Что с ним? — подлетевший к ним Селафиил в ужасе уставился на неподвижного архангела. Тот даже не кричал, безвольно свесив голову на грудь и не подавая признаков жизни. О том, что их враг все еще жив, свидетельствовало лишь его поверхностное рваное дыхание. — Совесть проснулась, — брезгливо процедил Уриил, осторожно отступая от скрюченной фигуры бывшего начальника и, возможно, даже друга. — Арендованная. Лучше вам его скрутить, пока не очухался. Без понятия, сколько он пробудет в этом анабиозе. Скручивать, впрочем, взялись и без его напоминаний. Астарот, мельком оглядев некогда первейшего из ангелов — теперь жалкого, обугленного, с залитым кровавыми слезами лицом, — распорядился коротко и деловито, как человек, привыкший, что его распоряжения исполняются прежде, чем он успевает произнести их вслух, а иногда и подумать: — Мои парни остаются здесь — присмотрят. Стеречь обоих — и этого, и того, что под печатью. — Он кивнул на Михаила. — А мы? — выдохнул Вир, которому, кажется, меньше всего на свете хотелось сейчас ломиться куда-то еще. — А мы, — Уриил уже разворачивался в сторону центральной башни, чей зелёный купол всё так же безмятежно отблёскивал в предзакатном небе над всей этой бойней. — Мы вниз. Скугга там один. И, сдаётся мне, не на именинах. Он оттолкнулся от земли — спина отозвалась тупой, выматывающей болью, но крылья ещё держали, — и первым двинулся к башне Творения, туда, где под её массивным основанием, в темноте и тишине, как раз сейчас вероятно решалось то, ради чего всё и затевалось.

***

Уриил и Андрас возникли в ещё недавно отсутствовавшем проёме, как две статуи возмездия. Демон с порога метнул свой светящийся алыми рунами меч в сторону того, кого он посчитал врагом. Руки и часть лица демона были в крови — своей ли, чужой, не разобрать. Глаза Уриила полыхали раскалёнными углями, ещё не остывшими после короткой схватки с Рафаилом; одно крыло, перебитое где-то на подлёте, висело за спиной чуть ниже другого и отзывалось тупой, дёргающей болью при каждом движении. Они ввалились сюда, готовые к чему угодно — к новому ритуалу, к армии архангелов, к стене огня, к мёртвой Ани и живому богу, которого за это придётся убивать голыми руками… …и замерли. Следом, грохоча ботинками по древним ступеням и едва не впечатавшись в застывшие спины напарников, ссыпался в крипту и весь остальной отряд: Вир с автоматом наперевес, за ним пыхтящий Уорвик, а следом — бойцы, рассыпавшиеся было по залу в боевом порядке и так же недоумённо замершие, не обнаружив ни одной достойной внимания цели. В довершение картины меч, брошенный Андрасом, также не достиг своей цели, неподвижно зависнув посреди комнаты в облаке оседавшей вокруг них пыли. Когда поднятый ими шум немного улегся, а зрение привыкло к тусклому свету в помещении, Уриил в недоумении опустил мечи. Скугга сидел на парапете и баюкал голову Ани, которой — насколько ангел вообще мог судить с порога — уже ничто не угрожало: она просто спала, и грудь её мерно поднималась и опадала. А чуть поодаль, небрежно развалившись на обломках рухнувшей колонны под сводом невесть откуда взявшегося дерева с видом курортника, которому подали кофе чуть позже желаемого, сидел Локи и курил. Время от времени он выпускал струйку сизого дыма, который в мёртвой, безветренной тишине крипты ещё долго расползался вокруг, свиваясь в неторопливые призрачные кольца. Уриил открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — А… Ты… Мы… — Связные слова, ещё минуту назад готовые сложиться в боевой клич, куда-то подевались. Локи вынул изо рта сигару и, выпустив очередную струю дыма, улыбнулся ему — той самой улыбкой, от которой у Уриила всегда начинало ныть в районе затылка. — Прекрасный набор местоимений, друг мой, — одобрительно заметил бог обмана, вставая на ноги и с любопытством изучая висящий перед ним адский клинок, острием указывающий точно в то место, где минуту назад была его грудь. — Продолжай. У тебя определённо талант. Глядишь, к рассвету доберёшься и до глаголов. — Мы думали, ты их убьёшь! — выпалил наконец Уриил, и сам поморщился: вслух это прозвучало куда нелепее, чем у него в голове. — А я опять обманул ваши ожидания. — Локи развёл руками в притворном огорчении, едва не уронив при этом сигару. — Знаешь, в чём беда быть богом обмана, Уриил? Никто и никогда не верит, что ты можешь сказать правду. Даже несколько обидно! Неожиданно Локи поднырнул под лезвие плавающего в воздухе меча и, ухватившись за рукоять, сделал несколько позерских выпадов, явно красуясь перед собравшимися, после чего, невесть от чего ухмыльнувшись, перехватил его за клинок, протягивая оружие демону гардой вперед. — Возвращаю владельцу. В который уже раз? Андрас за плечом Уриила издал низкий, утробный звук — не то рык, не то очень усталый вздох существа, которое за последние сутки видело слишком много, чтобы удивляться хоть чему-то. Подхватив оружие, демон сосредоточенно пронаблюдал, как оно втягивается обратно под кожу, формируя татуировку на его руке. — Это что, он там… сигару курит? — нарушил повисшую тишину Вир, опуская дуло автомата с видом человека, явившегося тушить пожар на барбекю. — Мы, значит, наверху из архангелов пух выколачиваем, а тут, блять, перекур? — Дорогую… — завистливо протянул Уорвик, шмыгая носом и оценивающе щурясь на шефа. — Я этот запах из тысячи узнаю. Знаешь, сколько такая стоит? — Маг осёкся, сообразив, по-видимому, что вопрос в данных обстоятельствах звучит не вполне уместно, и закончил уже тише: — …Впрочем, неважно, наверное. — Так-так. — Уриил, прихрамывая, шагнул внутрь, не убирая, впрочем, клинки далеко — старая привычка не доверять хорошим новостям, особенно если их подносит этот тип. — Давай-ка по порядку. То есть, пока Рафи наверху равнял с землей Эдем и пускал на удобрения своих же приспешников, ты все это время что, просто торчал тут? Или ты хотя бы для приличия попытался спасти Ани? — Мне нужно было время, чтобы обо всем подумать. — Локи невозмутимо стряхнул пепел на землю. — Девушку спас вот этот заросший меланхолик. — Кивок в сторону Скугги, не поднявшего головы. — А вы, что-то мне подсказывает, прекрасно справились с проблемами наверху. Я лишь, как обычно, оказался рядом и придал процессу толику стиля и нужное направление. Мне всегда шла роль массовика-затейника. И скромность. Особенно скромность. — Массовика-затейника, — повторил Уриил без выражения. — Сто лет. Ты сто лет водил его за нос, гонял по чужим жизням, как пешку по доске, и теперь это у нас называется «оказался рядом»? Что-то мелькнуло на лице бога — на одно короткое мгновение, прежде чем привычная маска вновь встала на место. Уриил, повидавший на своём веку достаточно, чтобы узнавать это выражение, успел его поймать. И решил — не сейчас. Не ему и не здесь. — У каждого из нас, — преувеличенно мягко отозвался Локи, на секунду становясь серьезным. — Свой способ заботиться о тех, кто нам небезразличен. Мой просто длиннее прочих. — Он снова затянулся, и маска традиционной язвительности встала на место окончательно. — Но, если тебе так уютнее считать меня чудовищем — на здоровье. Чудовищем быть, признаться, куда проще, чем дедом. Уриил хотел ответить что-нибудь хлёсткое — наготове даже было несколько вариантов, — но в этот момент посмотрел туда, куда не смотрел всё это время. Скугга за все время их перепалки так и не поднял головы. Он сидел на каменном постаменте, огромный, перепачканный, в драной одежде, и держал голову Ани на сгибе локтя с такой осторожностью, будто та была сделана из стекла и грозила разбиться от любого неосторожного движения. Он не слышал их ссоры — или делал вид, что не слышит. Не видел ни опущенных мечей Уриила, ни ввалившегося отряда, ни сизого дыма, ничего. Весь его мир сузился до одного бледного, спящего лица и до едва заметного, ровного биения сердца под его рукой, которое он, кажется, готов был сторожить до скончания времён, лишь бы оно не прекратилось. И в тот самый миг, когда Уриил уже совсем было решил оставить их в покое, ресницы девушки дрогнули. Всё в крипте разом остановилось — даже дым, казалось, замер в воздухе. Скугга окаменел, не смея дышать. Веки Ани приоткрылись — медленно, с трудом, будто им приходилось поднимать неподъёмный груз прожитых ею за эти полчаса миллионов лет, — и мутный поначалу взгляд, поскитавшись по сводам, отыскал склонённое над ней огромное, заросшее, перепачканное чужой и своей кровью лицо. Она смотрела на него долгую, бесконечную секунду. А потом уголки её губ тронула слабая, едва заметная улыбка — та самая, ради которой стоило перекроить историю мира от зари времён. — Ты всё же нашёл меня… — едва слышно прошелестела она. И Скугга, за столько жизней так и не научившийся говорить о происходящем внутри него, не нашёлся, что ответить, — только сгрёб её, спящую и пробудившуюся, живую, в охапку и уткнулся лицом в волосы, и плечи его наконец-то дрогнули. Никто из стоявших вокруг него существ не произнёс ни слова. И даже Локи молча отвёл взгляд, адресуя усмешку куда-то в крону дерева, отозвавшегося ему тихим шелестом листьев.