Крестный сын

Рауль вернулся к себе в отвратительном настроении. Не смотря на всю свою эмоциональность и экспрессивность, которые блонди и не пытался скрывать, блефовать он, в случае необходимости, умел не хуже Консула, но не любил. Он едва сумел дождаться, пока Минк наиграется в свой биллиард, поддерживая светскую беседу, а сам, в мыслях, возвращаясь к одному и тому же. Он и сам был не рад этому, но это был тот редкий случай, когда Советник поделать с собой ничего не мог. Он сам толком не понимал почему и это не добавляло ему хорошего настроения. Катце. Маленький живой огонек в апартаментах у Консула. Почему он выделял его, ведь ему никогда не было свойственно обращать внимания на мебель? Среди фурнитуров было немало любопытных, живых и ярких мальчишек. Никаким воспитанием не скроешь живость юности, горящую во взгляде, даже если при этом держишь «никакое» выражение лица, не убьешь улыбку, когда они думают, что хозяева не видят или не смотрят на них. Но это никогда не трогало его. Почему именно Катце так… запал ему в душу. Может, потому что он сам выбрал его? Заметил еще тогда, на аукционе. Просто как красивую и необычную зверушку. А потом эту зверушку сам окрестил, дав имя. Но, в общем, тоже ничего особенного. А, может, потому, что после этого, приходя к Ясону и видя там Катце замечал с какой теплотой мальчик смотрит на него? Но в этом тоже не было ничего нового – многие фурнитуры не просто хорошо относились к хозяевам и их друзьям, но даже влюблялись в них. Обожали и преклонялись. Но во взгляде Катце не было влюбленности. Это было что-то другое. Словно он видел в блонди… друга? Но вот уж в чем в чем, а в дружбе мебели Рауль нуждался в последнюю очередь. Но почему же тогда тепло этого взгляда согревало его, заставляло заговаривать с ним, шутить и улыбаться, в ответ на улыбку в глазах мебели? Словно в эти минуты протягивалась какая-то тоненькая ниточка, делавшая невозможное – объединяя высшего из высших и того, кто был никем? Эта мысль должна была быть просто оскорбительна, но почему-то не была. Элите не запрещены прикосновения. Это ошибочное мнение сложилось из того, что они просто не любят их. Даже более того – не терпят. Объясняется это просто – у них нет родителей. И даже воспитатели касаются их исключительно в случае необходимости. Даже когда малыши учатся ходить – они держатся за специальные приспособления, а не за чужие руки. Когда они начинают общаться с себе подобными – начинает действовать этикет, который для малышей не менее строг, чем для взрослых. Не обниматься, не пожимать руки, не совершать фамильярных жестов – типа похлопывания по плечу. Это все для низших. Таким образом, они просто не имеют привычки к прикосновениям. Конечно, подрастая, запреты нарушаются, но не сильно. Например, в разговоре один элитник может положить руку на плечо другому. Но и тут перчатки и несколько слоев ткани надежно защищают их от контактов непосредственных – кожа к коже. Да и то, такие жесты свойственны только между друзьями или приятелями, от остальных, даже равных не потерпят подобного. Однако остаются прикосновения фурнитуров, причем самые что ни на есть прямые – массаж, то же мытье головы, помощь в одевании. И не реагировать на эти прикосновения элите помогает почти инстинктивное восприятие фурнитуров именно как мебели, а не как живых людей. Не дергаешься же ты от того, что садишься в кресло или от прикосновений простыней к коже. Но и не наслаждаешься ими – они есть и все. Рауль, как никто другой, в силу своей специализации, отлично знал природу данного явления. А еще знал, что человек или элита, в данном случае это было неважно, с такой конституцией психики, не вынося чужих прикосновений тем большее удовольствие и даже необходимость будет испытывать от прикосновений того, к кому чувствует глубокую симпатию или же что-то большее. И потому никак не мог забыть два случая. Случая, показавших ему, что Катце для него почему-то не просто симпатичная зверушка. Случая, которые ни тогда, ни сейчас он просто не хотел анализировать, потому что в глубине души знал, о чем они говорят, не желал этого признавать и теперь не мог не вспоминать. Первый был тогда, когда он заночевал у Консула и тот прислал Катце сделать ему массаж. Ничего необычного, нормальная практика. Ненормально было то, что Рауль получил удовольствие не только от массажа, как такового, но и просто от прикосновений молоденького фурнитура. Ненормально то, что ему хотелось шутить, смеяться, дурачиться с ним и поддразнивать. Не как со зверушкой, как с человеком. Воспринимай он Катце как мебель – ему бы такое и в голову не пришло, кто будет дурачиться с тумбочкой, например. Ненормально то, что ему самому захотелось прикоснуться к нему – взъерошить волосы, что он и сделал и что это ему понравилось. Наблюдать за реакциями мальчишки и видеть, как за фурнитурской выучкой проступают человеческие реакции на его выходки. Ненормально было то, что, проснувшись и увидев, что вытворил с его волосами фурнитур, он улыбнулся этой заботе, восприняв ее не как должное. Ему было приятно. Ненормально было жаловаться на волосы, дергать Катце за прядки, а потом сидеть в кресле и довольно жмуриться от его прикосновений к голове и радоваться, что мальчишка решился на это. Улыбаться, глядя на то, как сосредоточено Катце возится с его одеждой, прической, старательно закалывает шарф, рассказывать ему про символику. И благодарить его после – тоже было ненормально. Искренне благодарить. А второй случай… второй случай произошел чуть позже, где-то через месяц. Рауль заглянул в апартаменты в поисках Консула – они должны были вместе ехать на очередной раут, устроенный для внешников, который должен был продлиться всю ночь. Но генетик засиделся в лаборатории, задержался, потом фурнитур приводил в порядок его одежду и волосы… В общем, Советник безбожно опаздывал. Встретивший блонди Катце, сообщил, что господин уехал один, напоследок заметив, что его друга только за смертью посылать. Рауль уже, было, развернулся, собираясь отправится вслед за Консулом, но заметил, что у мальчишки какой-то, несколько расстроенный, вид. - Катце, что случилось? Господина рассердил? - Нет, все в порядке, господин Эм. - Вот только не ври мне. Что произошло? В общем, ничего особенного и не случилось. Это было даже смешно и несколько нелепо. Ясон, который, как и Рауль, весьма уважал бумажные носители, то есть попросту, книги, что-то читал, потом отложил книгу в сторону, а, уходя, видимо, даже не заметив, случайно смахнул ее. Книга не была раритетом, но и новой не была тоже и у нее порвался переплет. Никто в этом виноват не был, кроме самого Консула, но Катце знал, что господину будет неприятно. А ему, как и всякому фурнитуру, не хотелось его расстраивать. Блонди покачал головой. - Нашел, из-за чего переживать. Отдаст он ее в мастерскую и все. - Знаю, господин Эм. Но все равно… расстроится. Он ее любит, я знаю. Я даже знаю, как ее починить, но у меня нет материалов, так бы сам сделал. - Знаешь, как починить? – удивился генетик, - Вот уж не знал, что фурнитуров учат подобному. - Нет, я в сети нашел. Раулю стало любопытно. На раут он уже все равно совершенно неприлично опоздал, плюс-минус уже роли не играли. Тем более, ему вовсе не улыбалось туда идти – та еще скука. - А ну, идем, - приказал он, решительно перешагивая порог, - покажешь мне в чем там дело. Катце вышел и вернувшись, протянул Раулю книгу в темном потертом переплете. Советник прочел название и усмехнулся, а после и тихонько засмеялся. Да, это он. «Государь» Макиавелли. Катце вопросительно посмотрел на него. - Нет, ничего, - ответил биотехнолог на немой вопрос фурнитура. Открыл книгу – переплет и впрямь был порван. Посмотрел с другой стороны – еще немного и оторвется вовсе. Видно было, что друг не раз читал эту книгу – пролистнув страницы Рауль увидел многочисленные заметки на полях и между строк. Не выдержал, почитал и еще раз фыркнул. Глянул на Катце – было видно, что тот еле удерживается от вопросов. Блонди закрыл книгу и положил ее на стол. - Видишь ли, это… очень старая книга. Нет, не сама книга, как носитель, а то, что в ней написано. Когда-то ее называли настольной книгой государей, но то, что в ней изложено, считалось устаревшим еще несколько тысячелетий назад, когда обитатели Старой Терры еще в космос не летали. Хотя… есть некоторые вещи, которые актуальны и по сей день. Несмотря на то, что вдохновлена она была весьма спорным историческим персонажем*. Твой господин и впрямь ее любит, я помню ее в его руках еще лет с десяти. Тогда же он начал делать в ней заметки – писать на полях, споря или соглашаясь с автором или записывая какие-то мысли и соображения. Если почитать их, то видно, как он взрослел, потому что дальше идут комментарии к комментариям, где он пишет, например, что был… хм... не очень умен. Или, напротив, ловит какую-то смутный полудетский еще аргумент и развивает его. Иногда идут просто рассуждения, не связанные с тематикой книги, которые, видимо, приходили ему в голову, когда он сидел над ней, задумавшись и мысли его уносились совсем в другую сторону. Какие-то идеи или проекты. Так что ты был абсолютно прав в своем желании починить ее самому. Вряд ли твоему господину понравится то, что его мысли будет иметь возможность прочитать кто-то другой. Что там надо для ремонта? Катце протянул ему наладонник. Рауль просмотрел его, отложил в сторону, снова взял книгу, внимательно рассматривая. Еще немного и листы посыпятся – клей на корешке уже начал крошиться. Да и каптал начал отваливаться. Конечно, она надежна прошита, но это только ненадолго продлит ее целостность. Блонди снова отложил книгу, взял наладонник, еще раз просмотрел и набрал на собственном комме пару сообщений. - Ну вот, улыбнулся он Катце, - подождем немного и мой фурнитур принесет все, что надо. - Спасибо, господин Эм, - подросток наклонил голову в поклоне, а затем задумчиво посмотрел на книгу. Видно было, что Катце находится в некотором недоумении. Рауль уселся в одно из кресел и поманил фурнитура к себе. - Ну, что тебе не понятно? Катце сосредоточено помолчал, видимо, формулируя интересующий его вопрос, а затем ответил. - Я не понимаю смысла. Электронные носители куда долговечней и надежней. И писать на них тоже можно, да еще и куда больше. Вон там уже на некоторых страницах текста за записями не видно. Если с ним случится что – можно вытащить карту памяти и переставить в другой. Рауль откинулся в кресле, положил ногу на ногу, обхватив колено. - Ты прав. Но прав чисто технически. Книги несут то, что не сможет дать тебе твой наладонник – отпечаток времени и ощущение жизни. Это все равно, что фотография и оригинал, - он улыбнулся, - цифровой носитель и аналоговый. Что лучше – музыка в записи или исполнение вживую? Фурнитур слегка пожал плечами. - Не знаю, господин, - признался он, - никогда не слышал музыки вживую. - Тааааак, - протянул Рауль, - случай тяжелый. Он снова вытащил свой комм, задал вопрос, дождался ответа. Ему в голову пришла совершенно озорная идея. - Пошли, - сказал он, вставая, - Сами заберем, что надо, так будет быстрее. И он быстро вышел и направился к своим апартаментам. Недоумевающий Катце поспешил за ним. Заказ блонди еще не был доставлен, что, в принципе, было неудивительно – времени прошло еще немного. Но Рауль был даже доволен. - Иди за мной, - приказал он. В помещении, куда привел Катце блонди стояло пианино из красного дерева. Каждому свои увлечения и Раулю нравилось размышлять, наигрывая что-то. Ему это помогало сосредотачиваться. - Садись, - кивнул он подростку. Сел сам, откинул крышку, снял перчатки. Из-под его пальцев полились нежные звуки шубертовской «Серенады». Играл он превосходно, не только технически, но и с большим чувством и выражением. Краем глаза он заметил, что Катце сидел, едва только рот не открыв. Мелодия, наконец, замолчала и Советник повернулся к фурнитуру. - Ну, что, - усмехнулся он, - понравилось? Его действительно интересовал этот вопрос. Классику, пусть даже такую легкую, могли понять далеко не все. Даже из так называемых образованных людей. Сможет ли понять ее это порождение Гардиан? Вряд ли, конечно, монгрел… Слишком примитивные мысли, чувства и реакции. Но, к его удивлению, Катце энергично закивал. - Да, очень. Я никогда такого не слышал. Правда. Блонди внимательно посмотрел на него. В нем, внезапно, проснулся исследователь. Похоже, действительно понравилось. Рауль был искренне удивлен и решил, что надо бы поближе заняться изучениями в данной области. Не в области Катце, конечно, а в области исследования того, что делают в Гардиан. Потому что по всем параметрам такого быть не должно. Ну или перед ним очень редкое исключение. - Еще сыграть? – спросил он. Фурнитур снова энергично кивнул. Рауль задумался. Конечно, для исполнения на пианино это была не самая удачная мелодия, зато для голоса – самое то. А ему уже стало очень интересно. - Cortigiani, vil razza, dannata per qual prezzo vendeste il mio bene?** Катце чуть не подпрыгнул, а затем вжался в стул. Но затем, когда вдруг после резкого крещендо раздались непонятные слова, казалось, полные мольбы, он подался вперед. У Рауля был глубокий, мягкий, полный обертонов и чувства отлично поставленный баритон, который великолепно подходил для произведения подобных вещей. И исполняемое им произведение чутко откликалось в душе мальчишки, хотя понять в деталях, о чем оно он, конечно, не мог, зато отлично чувствовал эмоции. Его бы крайне удивило (а блонди, напротив, нет), что фурнитуры Советника ненавидели, когда он поет в полный голос. Потому что тогда он был слышен почти по всем его апартаментам и спастись от него было невозможно. А они терпеть не могли подобную музыку. Блонди допел, немного посидел молча, глядя перед собой, а затем обернулся к Катце. - И как тебе? – хотя ответа и не требовалось, глаза у фурнитура подозрительно блестели, он явно проникся исполняемым произведением. Рыжий задумался. Ему очень понравилось, даже больше, много больше, но он решил сказать, как есть, потому что толком сформулировать свои ощущения не мог. - Сначала страшно было, а потом… грустно… жалко как-то. Но понравилось очень и то и другое. - И то, что страшно тоже? - Да. И…, - он осекся, испугавшись, что зашел слишком далеко и такой фамильярности блонди не потерпит. - Говори, - подбодрил его Рауль. - Голос очень красивый, - тихо, с осторожностью произнес фурнитур. - Что, еще спеть? - Если можно. - Почему нет? Арию Надира, конечно, блонди пришлось транспонировать. Может, он и смог бы исполнить ее в оригинальной тональности, диапазона хватило бы, но не любил высоких голосов. После Катце не раз доводилось слышать это произведение в исполнении самых разнообразных певцов, в том числе и именитых, в самых разнообразных театрах различных планет, но исполнение Рауля ему навсегда запомнилось самым прекрасным. - Что скажешь, - закончив петь, спросил блонди, - живая музыка или запись? - Я понял, что Вы хотели сказать, - опустив глаза в пол ответил Катце. - Я рад, - пристально глядя на него, ответил блонди, - Правда рад. Не все… понимают. Да что они там все, заснули?! Катце недоуменно вскинул голову, а Советник уже нажал кнопку вызова фурнитура. Мебель явилась через несколько секунд. - Неужели мой заказ до сих пор не доставили? – в голосе блонди ощущалось угрожающее недовольство, которого Катце в нем еще никогда не слышал. У него невольно мурашки побежали по спине – так был велик контраст между Раулем, которого он только что видел и слышал и тем, что видел и слышал сейчас. Он внутренне собрался, почувствовав, что слишком расслабился рядом с блонди, но тот ничего не заметил. - Доставили, господин, - тихо ответил фурнитур. - И почему я об этом до сих пор ничего не знаю? - Прошу прощения, господин. - Я после с тобой поговорю. Неси. Наверное, если бы Рауль понял какое впечатление произвел на Катце этот коротенький диалог он бы не удивился тому, что произошло позже. Но он ничего не заметил и потому, даже потом, вспоминая о произошедшем, продолжал удивляться. Когда фурнитур принес пакет, Катце поспешил его перехватить, но не успел - блонди опередил его. - Господин, - едва ли не взмолился рыжий, - позвольте мне. - Не выдумывай. Он легкий – в чем тут помогать. Пошли. Они вернулись в апартаменты Консула и Катце принялся, было, благодарить Советника за помощь, как тот начал расстегивать застежки верхнего сьюта. - Что стоишь? Подготовь стол, постели что-нибудь, еще клеем заляпаем с непривычки. И принеси ножницы и канцелярский нож. И что-нибудь, на чем можно резать, не боясь повредить столешницу. - Господин… - Что? - Простите… а что Вы собираетесь делать? - Помочь тебе. - Помочь? – пролепетал Катце, - Не надо, я сам, правда, сам. Там лист приклеить и все. - Послушай, - усмехнулся Рауль, - а ты не думаешь, что мне это тоже интересно попробовать? Это, во-первых. А во-вторых – посмотри, обложка и со второй стороны скоро оторвется. Да и вообще скоро развалится. Твой господин все равно заметит, что книгу ремонтировали, так давай сделаем это полностью. Он с интересом смотрел на подростка. Обычно Катце хорошо владел собой, но все происходившее этим вечером было фурнитурским уставом никак не предусмотрено, и он глядел на блонди во все глаза, забыв приличия и не зная, как реагировать. - Ну, и кого мы ждем? – поинтересовался блонди. Катце, наконец, решился. Не знаешь, что делать – в первую очередь помоги господину. Он подошел, помог Раулю расстегнуть и снять верхний сьют и браслеты, а затем лишь отправился выполнять его приказание. Принес все требуемое, а еще салфетки и полотенце. - А это зачем? - поинтересовался блонди. - На колени Вам постелю, чтобы брюки не запачкали, - ровно отозвался фурнитур. - А сам? - Я отстираю, если что, а Вам еще ехать. Блонди подумал, что меньше всего ему хочется куда-то там еще ехать – он давно так не развлекался. Но резон в словах мебели был. - Спасибо. Рауль уже удобней устраивался за столом, как Катце зашел ему за спину и принялся заплетать волосы в косу. Это тоже было разумно, но волосы держались не очень хорошо. Мальчишка постоял, что-то соображая, а затем ушел и вернулся с какой-то, достаточно широкой зеленой с золотым узором лентой. - Это что? – полюбопытствовал Рауль. - Волосы Вам заплету, чтобы не мешали. Вообще-то ей подарки перевязывают, у нас ее много – господин вечно кому-то что-то презентует. Но ничего лучше нет, уж простите, - голос Катце был все так же спокоен, - Не ленточки же петов Вам в волосы вплетать. - Юпитер упаси! – с шутливым ужасом воскликнул Рауль. Катце собрал его волосы, вплетя ленту от самых корней и оставив пышный хвост на конце. Блонди перекинул косу через плечо. Вместо банта, который был бы неуместен, мальчишка завязал какой-то хитрый красивый узел и длинные концы ленты красиво переплелись с вьющимися волосами Рауля. Советник усмехнулся. Эстет. И ленту в цвет подобрал. А ведь всего-то и надо было - собрать волосы. Элитный фурнитур. Ему захотелось кое-что проверить. - Хочешь, я включу музыку? - Как будет угодно господину, - ровно ответил слуга. - Я твое желание спрашиваю. - Нет, спасибо. - Почему? Ты же сказал, что тебе понравилось. - Вот потому и не хочу, - тихо ответил Катце. Заметил внимательный взгляд блонди и решил, что лучше пояснить, - Не хочу цифровое, после… аналогового, - и он неожиданно лукаво улыбнулся. Рауль удовлетворенно кивнул. Мальчик не хочет перебивать впечатления. Жаль, что он тогда позволил забрать его Ясону. Такой забавный объект для наблюдений. Генетик всегда был твердо убежден, что монгрелы – существа не просто низшие, а примитивные и не способные к серьезному развитию. Это была аксиома и никто никогда не пытался ее опровергнуть. Но реакции Катце свидетельствовали об обратном. Катце, тем временем положил планшет на стол, развернул голоэкран, чтобы было удобней и постелил полотенце на колени блонди. И направился к двери. - Ты куда? - Линейку забыл, - отозвался фурнитур. - Зачем она тебе? - Ну как, зачем, - растеряно спросил тот. - Зачем тебе линейка, когда у тебя есть я, - терпеливо произнес Рауль. Он сказал эту двусмысленную фразу намеренно. Генетик мог перефразировать свою мысль как угодно – напомнить, что у него идеальный глазомер и твердая рука хирурга. Но смотреть как Катце дергается, было так увлекательно. Да, блонди развлекался от души. - Ну, чего застыл? Иди сюда и садись, - он похлопал по соседнему стулу. В принципе, все участие Катце, в этом довольно несложном, процессе, ограничилось в «подай-принеси». Вернее, в первой части этого выражения. Закончив с тканевой проклейкой, блонди вытер руки и откинулся назад. Согнул ногу в колене, подложив ее под себя. - Ну вот, подождем, пока подсохнет и продолжим, - удовлетворенно сказал он и процитировал со смехом: Тогда сказал бы я: мгновенье! Прекрасно ты, продлись, постой! И не смело б веков теченье Следа, оставленного мной! В предчувствии минуты дивной той Я высший миг теперь вкушаю свой. - Что? – не сдержался фурнитур. Во время работы было видно, что Катце уже смирился с происходящим. На господина Советника напала странная блажь, но он, фурнитур, не должен ей сопротивляться. Он немного пришел в себя и снова начал замыкаться в своей фурнитурской скорлупе. Рауля это категорически не устраивало, и он собирался это исправить. - Это цитата, Катце. Есть такое произведение «Фауст» называется. Суть его в том, что, испытав в жизни все возможные наслаждения и удовольствия, человек понимает, что высшее счастье и наслаждение заключается в созидании и его результатах. Понимаешь? Хотя, вряд ли. - Ну почему же, - рискнул возразить подросток, - удовольствие от хорошо выполненной работы… - Ну… что-то вроде, да. А ты сам любишь читать? - Любил… в академии. Сейчас времени особенно нет. - А что именно? Фурнитур смутился. - Да так… Приключения разные. Фантастика. - Произведения данных жанров тоже разные бывают. Бывают и очень хорошие, ставшие классикой. Ты что именно читал? Катце смутился еще больше. - Не помню. Авторов не помню. Курс литературы не входил в обучение, так что… ну иногда советовали друг-другу что-то на форумах. Технических. Было что-то такое прикольное про покорение людьми Марса и о Третьей мировой войне на Старой Терре, - он внезапно оживился, - А еще про то, как запрещают читать книги и сжигают их. И один из тех, кто сжигает их тайно собирает. - Брэдбери, - улыбнулся Рауль. «Прикольное». Ему нравилось в Катце то, чего бы он никогда в жизни не потерпел у другого слуги – наивность и доверчивость, то, что он не боялся Рауля, то, как легко он забывал о субординации, причем забывал только с ним. Блонди был в этом уверен. Он никогда не замечал, чтобы Катце смотрел на Ясона так, как на него самого – с господином это был идеальный фурнитур, но и только. - Да, кажется так, - неуверенно отозвался мальчик. - А еще что? - Очень давно, на Старой Терре… Там был… ну, типа солдат, но не солдат. Его отец выгнал, потому что он в какую-то девчонку влюбился, а его отцу не понравилось. - Погоди, солдат, не солдат, это как? - Ну они там еще в железной броне бегали и оружие у них было железное. И на животных ездили. - Рыцари? - О, точно! - И что дальше с ним было? - А этот рыцарь и его господин… ну он был типа как господин Минк, Консул страны… - Король, император? - Король, да. Ну и они с тем рыцарем и армией уехали на войну, а когда вернулись – брат короля власть захватил. И король случайно встречает одного преступника и его банду, которые в лесу живут… а, а начинается все с того, что к этому отцу, который рыцаря выгнал, приезжает тоже какой-то рыцарь, только он та еще сволочь, его потом тот первый убил… - «Айвенго»? - прервал сумбурный рассказ мальчишки Рауль, не без труда догадавшись, о каком произведении идет речь. - Да, - облегченно выдохнул фурнитур. - Катце, учись формулировать свои мысли. Излагать их внятно и последовательно. И запоминай термины и названия. Словарный запас надо расширять. Хотя, допускаю, что ты читал эти вещи не в лучшем переводе. Рыжий сник и опустил глаза, мгновенно растеряв всю свою живость. - Простите, господин. - Я не сержусь. Это просто совет. Или рекомендация. Это хорошие вещи и, если он тебе понравились – это замечательно, - блонди не стал говорить, что данными романами зачитывались мальчишки сотен поколений и не только потомков обитателей Старой Терры, - А не из фантастики или приключений ничего не нравится? - Был один, - Катце нахмурил брови, вспоминая, - у него такое короткое имя… Рассказы страшные. Но не про убийства… ну, то есть там это тоже было… - он постарался собраться, учитывая слова блонди про формулировку мыслей, - это фантастика как раз. Например, как один человек убил старика, разрезал его и спрятал под полом. А потом ему казалось, что его сердце стучит и все это слышат. О, вспомнил. У него еще есть рассказ – «Маска Красной смерти», - и он с надеждой посмотрел на блонди. - По, - качнул головой Руль, - а детективы ты его читал? - Да, но не понравилось. Слишком предсказуемо. Фантастика лучше. - Почему? - Не знаю… цепляет. И красиво. Про маску – там так комнаты описываются, все эти цвета. - А стихи ты его читал? - Он и стихи писал? Рауль откинул голову, закрыл глаза и начал читать. Декламировал он, так же, как и пел, превосходно. Катце слушал, затаив дыхание. Позже, проходя обучение в организации, он, в отличие от своих собратьев, никогда не протестовал и не роптал против того, что их заставляли читать огромное количество разнообразной литературы. И после читать не переставал. Пусть ему далеко не все нравилось, но он помнил слова блонди с одной стороны, а с другой… он уже тогда, мальчишкой, хоть смутно, но осознал, что культурный уровень помогает найти общий язык даже самым разным людям. А тогда он просто сидел, восхищался декламацией Рауля, стихотворением, и тихо радовался, что блонди оценил и одобрил его крошечные знания. И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья, С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор; Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте, И под люстрой, в позолоте, на полу, он тень простер, И душой из этой тени не взлечу я с этих пор. Никогда, о, nevermore!*** завершил стихотворение Рауль и, наконец, открыл глаза, всматриваясь в личико фурнитура. Тот уже успел понять, за вечер, что означает это взгляд. - Круто, - искренне сказал он, - и жутко. Но это… - он, вдруг, сообразил, что говорит языком Гардиан, то есть, по сути, монгрелов, - но это замечательно. Только… не совсем понятно. Рауль в изумлении уставился на подростка. Как существо, получившее блестящее образование, всю жизнь вращающийся в соответствующем обществе, никогда не знавший общества другого, некоторые вещи, термины и понятия он воспринимал как сами-собой разумеющиеся и совсем упустил из виду, что Катце их не знает и знать не может. - Что же тут непонятного, - недоуменно спросил он. - Nevermore это ведь «никогда»? Блонди кивнул. - Я так и понял. Нет, ясно, что он переживает о своей любимой, что она умерла, и о том, что никогда ее не увидит и не забудет, но дальше… Слишком много слов, которых я не знаю. - Каких же это? - Эээээ… - рыжий припомнил последнее из незнакомого, - Паллада, например. - Богиня мудрости, военной стратегии и тактики. Но, в данном случае, именно мудрости. Намек на то, что герой произведения студент, учится. Но я, кажется, понял. Подсядь поближе, - блонди вытащил из-под себя ногу, сел ровно и достал комм. Нашел стихотворение, открыл, - Давай по порядку, с самого начала. Катце пододвинул стул ближе, и они вдвоем склонились над коммом. Этот разбор, в общем-то простого стихотворения, занял около часа и блонди с некоторым удивлением понял, что раньше и не задумывался над тем, сколько же надо знать, чтобы полностью понять его. Ему пришло в голову, что в тех книгах, что прочитал фурнитур и что ему понравились и запомнились, он понял, в лучшем случае, две трети. А то и меньше. Слишком много отсылок и аллюзий. Даже сейчас биотехнологу приходилось регулярно обрывать себя, чтобы не углубиться в дебри литературы и, главное, мифологии. - Ох, как лекцию прочитал, - полушутливо простонал он, разгибаясь. Катце тут же подскочил, но блонди успел ухватить его за руку, чуть дернув. Рыжий не удержался и снова шлепнулся на стул. - Сиди. Клей уже высох, давай закончим работу, - он с удовольствием потянулся, выгибаясь и закидывая за голову руки. Фурнитур не посмел ослушаться. - А тебе вообще стихи нравятся? - спросил Рауль, вновь принимаясь за книгу. - Они мне… не часто встречались, - Катце внимательно наблюдал за руками блонди, который на этот момент обрезал листы канцелярским ножом – без линейки и разметки, - То, что господин сейчас прочитал – понравилось. - Это я и так уж понял. А то, что не часто встречалось – нравилось? - Когда как, но вообще-то да. - А наизусть помнишь что-нибудь? - Одно только, - почему-то смущенно ответил фурнитур. Блонди оторвался от работы. Интонации Катце от него не укрылись. - Прочитай. - Я не умею так, как господин. - Как? - Красиво. - А ты прочитай, как сумеешь. Видно было, что подростку очень не хочется этого делать. Но генетик приказал… или попросил? В любом случае не откажешь. Он вздохнул и негромко начал: Только змеи сбрасывают кожи, Чтоб душа старела и росла. Мы, увы, со змеями не схожи, Мы меняем души, не тела…**** Если что-то и могло еще сильнее удивить блонди, кроме того, что Катце знаком с таким стихотворением, так это то, что ему оно явно очень нравилось. Может, даже, было любимым. Скорее всего так, раз запомнил. Скованно начав, он увлекся, расслабился, читал увлеченно и с выражением. - И что, ты все слова понял в нем? - изумленно спросил блонди. - Да. Я специально смотрел в сети. - И чем же оно тебе так приглянулось? Катце помолчал, ведь Рауль уже один раз упрекнул его в косноязычии. А внятно объяснить все то, что будили в нем все эти странные слова он не мог. - Господин не поймет, - наконец произнес он, имея в виду именно это, что он не в силах все высказать. - Что?! – брови блонди в шутливом гневе сошлись на переносице, - То есть ты хочешь сказать, что я, с моим IQ за триста не смогу понять какого-то фурнитура? Он и впрямь просто шутил, но Катце было не до смеха. Мальчик отлично помнил, как Рауль недавно рассердился на своего слугу и сейчас видел именно рассерженного элитника, а не то, что гнев этот напускной. И в самом деле – что он ляпнул? Это было не просто оскорбительно, а просто за гранью всего. Он мгновенно вскочил и упал на колени, в стандартной позе фурнитура, вымаливающего прощения. - Прошу прощения, господин, - он низко склонил голову. Рауль изумленно замер. Он никак не ожидал, что его слова произведут такой эффект. - Катце, ты… - Господин желает, чтобы я принес хлыст или что-то другое? – его голос был абсолютно лишен каких-либо эмоций – серый и пустой. Блонди резко встал и шагнул к сжавшемуся мальчишке. - Катце, ну что ты, я же пошутил, - пробормотал он. В такой ситуации он очутился впервые в жизни и совершенно растерялся, - Встань немедленно. Если бы Катце был чуть старше, с большим опытом, или если бы Рауль догадался произнести стандартную фразу прощения – ничего бы не случилось. Но Катце пока мог руководствоваться не своими житейскими знаниями, а лишь фурнитурским уставом, который был напичкан именно стандартными, принятыми формулировками, а блонди, разумеется, этого знать и понимать не мог. Он видел лишь, что крайне испугал мальчишку и абсолютно не знал, что делать. И ему почему-то стало страшно, тем сильнее, что он не понимал, что случилось и отчего это произошло. - Ну что ты, встань, - Катце не реагировал и блонди опустился на колено, чтобы поднять его – с его ростом и размерами Катце это просто было легче, чем наклоняться. Он обхватил руками плечи подростка – кожа к коже, фурнитурский костюм не предусматривал рукавов, потянул вверх, заставляя выпрямиться и встать. Катце подчинился, но голова его оставалась опущенной, а тело – все таким же напряженным. И тогда Рауль, даже не думая, что делает, быстрым движением притянул его и крепко обнял, заставляя положить голову себе на плечо. Он совершенно не знал, что делать в подобных случаях и его движения были практически инстинктивны. - Ну что ты, - повторял потеряно блонди, поглаживая узкую спину, - ну успокойся, это была всего лишь шутка, ну извини… Тонкое тело в его руках все не расслаблялось – Катце словно закаменел. И тогда Советник, не зная, что еще предпринять, сказал: - Обними меня. Тонкие руки мебели помедлив нерешительно поднялись и обхватили тело элитника – легко, почти невесомо. Рауль прижал его чуть сильнее. Он чувствовал, как шелковистые гладкие волосы Катце щекочут его щеку, его запах, тонкий, едва заметный – именно его, фурнитурам было запрещено пользоваться парфюмом или средствами с отдушками. И еще дыхание на своей шее, горячее, даже сквозь воротник-стойку нижнего сьюта. Блонди все гладил мальчика по спине, плечам, голове, обнимал, чувствуя выступающие позвонки, хрупкие ветки ребер и то, как заполошно колотится сердце фурнитура, уговаривая успокоиться. Наконец постепенно, почувствовал, что Катце расслабляется в его руках, начинает дышать реже. Советник вслушивался в успокаивающееся биение сердца у его груди, отсчитывая пульс. Рауля внезапно охватило чувство нежности к этому практически ребенку в его руках, щемящее, почти до слез. Он прижался губами к гладким медным волосам в целомудренном, невесомом поцелуе и слегка покачал Катце в объятиях. - Вот и хорошо, - тихо сказал он, - все в порядке. Наконец он чуть отстранил Катце, придерживая его за плечи. - Успокоился? Тот несмело кивнул. - Веришь, что я не сержусь? Снова легкий кивок. - А сказать? - Да, - негромко произнес фурнитур. - Ну… улыбнись тогда, - Рауль улыбнулся сам, подавая пример и ответная робкая улыбка тронула губы Катце. - Вот и славно. Давай, доделаем уж то, за что взялись. Рыжий кивнул, и Рауль легко поднялся с колен. Они снова уселись рядом, блонди принялся за дело и, продолжая прерванный разговор, спросил: - Это твое любимое стихотворение, верно? Катце на мгновение снова напрягся, но затем улыбнулся и ответил: - Верно. - Но ты не можешь объяснить почему? - Да, - удивленно ответил мальчик. - Не удивляйся. Я именно так это и понял. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь рассказать мне о том, что тебе в нем так нравится. - Я постараюсь, - серьезно кивнул Катце. - Я буду ждать, - улыбнулся элитник, еще раз разгладил форзац, закрыл книгу и протянул ее мальчику. - Держи. Положи ее под гнет, пусть схватится получше. Перед приходом господина достанешь. Фурнитур осторожно взял книгу. - Спасибо, господин Эм. Я бы так быстро не справился. И так… аккуратно. Можно… я скажу господину, что это Вы сделали? - Меня только позвать не забудь, - усмехнулся Рауль, - я еще никогда не видел, как элита в обморок падает. Не хотелось бы пропускать столь уникальное зрелище, тем более в исполнении Консула, - он фыркнул, - Нет, Катце. Скажи, что сам. Мол, я приходил, ты рассказал, я достал тебе все, что необходимо, а там дальше ты своими руками. - Да, господин, - он осторожно отложил книгу на край стола, - Давайте я помогу Вам привести себя в порядок. Насчет порядка возникли некоторые сложности. И Рауль и помогавший ему Катце все же перепачкали руки в клее, который никак не хотел отмываться. - У вас тут есть растворитель? - задумчиво спросил блонди. - Есть. Только он… у него такой запах. - Воняет, - резюмировал блонди, - ясно. Нет, под перчатками этого безобразия не будет видно, но само ощущение… Катце в отчаянии обвел взглядом ванную комнату и вдруг встрепенулся. Потянулся за куском пемзы и потер ею пальцы. - Смотрите, вроде оттирается. Только осторожнее, до крови не пораньтесь. Блонди одобрил идею фурнитура и довольно быстро оттер руки почти дочиста. Катце справился гораздо быстрее – благо был меньше перепачкан. - У вас крем для рук есть? - Конечно. Катце достал тюбик, блонди потянулся было за ним, но фурнитур осторожно взял его руку, выдавил немного крема и начал осторожно втирать его. У блонди были большие, сильные, но изящные ладони с длинными пальцами и по сравнению с ними руки Катце казались почти детскими. Рауль смотрел как сосредоточено фурнитур занимается его руками и у него мелькнула мысль, что когда Катце повзрослеет, у него будут красивые руки – меньше чем у него самого, более хрупкие и тонкие, то, что раньше называлось точеные. Уже сейчас в них чувствовалась сила – блонди помнил ее по тому вечеру, когда фурнитур делал ему массаж. Вот только вряд ли он сильно вырастет. В лучшем случае будет по плечо Раулю. Если бы он не был фурнитуром может быть они бы почти сравнялись, а так… От прикосновений рук Катце к его рукам по телу разливалось приятное тепло. Так же, как в прошлый раз, когда они касались его спины, а затем и головы. Меж тем фурнитур закончил свою работу. - А ты? Катце покачал головой. - Позже. Ваш крем мне не подходит. Кожа другая. Да, разумеется. Почему-то Раулю стало немного неуютно от этого замечания. Тем временем они покинули ванную и Катце помог блонди одеть верхний сьют, подождал, пока тот наденет перчатки и застегнул массивные браслеты. Принялся завязывать шарф, как и в прошлый раз, привстав на цыпочки. - Погоди, - блонди устроился на стуле, чтобы мальчишке было удобнее. Катце закончил с шарфом, напоследок сколов его массивной затейливой брошью. Затем зашел за спину и начал приводить в порядок волосы. И вновь тонкие пальчики вплелись в густые кудри биотехнолога, лаская кожу головы, расслабляя и посылая умиротворяющие волны по всему телу. Движения Катце теперь были гораздо уверенней, чем в прошлый раз, он уже понял, что генетик не против его самоуправства. Рауль закрыл глаза, бездумно отдаваясь во власть этих ощущений. Идти никуда не хотелось. Хотелось снова забраться в гостевую спальню Консула, приказать… попросить сделать Катце себе массаж и уснуть. Ну, ничего. Все это еще успеется. Перетерпит он как-нибудь этот раут. Не в первый раз. Тогда он не знал, что еще долго, очень долго не почувствует этих прикосновений… Катце закончил расчесывать и укладывать волосы генетика, а тот, меж тем, задумчиво крутил в пальцах ленту, которую Катце вытащил из его них. Шелк, затканный золотой канителью, да, Консул не мелочился. - Что ты собираешься с ней делать? Фурнитур растеряно пожал печами. Он как-то пока не задумывался над этим. - Я заберу ее? Катце кивнул еще растерянней. Зачем эта ерунда Советнику? - Как господин пожелает, - он осторожно потяну ленту из рук биотехнолога, аккуратно свернул ее и вернул генетику. - Спасибо еще раз, господин. За все, - немного смущенно добавил он, - Вы мне очень помогли, а еще совершенно опоздали, - сокрушенно заметил подросток. - Ерунда, не за что, - отмахнулся Рауль, - Скажу, что в лаборатории задержался, эксперимент был важный. Консул сам виноват – надо осторожнее обращаться со своим имуществом. Что-то подсказывало Катце, что биотехнологу не впервой использовать эту отмазку, прячась за ней от обязанности присутствия на скучных светских мероприятиях. - А вот ты не выспишься – три часа ночи, - продолжал меж тем генетик, - убирай здесь все и беги спать, - и он уже начавшим становиться привычным жестом потрепал подростка по волосам, получив в ответ легкую улыбку, вспыхнувшую в карминных глазах теплыми искрами. Когда все изменилось? Руль не мог сказать. Первое время он еще улыбался Катце, иногда даже заговорщицки подмигивал, напоминая ему об их общем маленьком секрете и получал в ответ теплую улыбку подростка. Но беседовать им больше как-то не доводилось. Даже более того - чем дальше тем больше мальчишка отдалялся от него. Рауля это где-то даже немного огорчало. Да что там - серьезно расстраивало. Он все собирался исправить данную ситуацию, но случая не выпадало. Да и времени у Советника Консула и главного биотехнолога и нейрокорректора планеты было не так уж много. И становилось все меньше – работы было невпроворот. А, со временем, поведение Катце стало таким, что потрепать его по волосам, улыбнуться или просто заговорить, казалось элементарно неуместным. Мебель. Не более того. Он перестал смотреть на Рауля – глаза в пол, стандартная поза фурнитура, безэмоциональный голос. Нет, огонь Катце не погас, просто он больше не показывался биотехнологу. Убедиться в этом Советник смог, как-то раз случайно увидев Катце, беседовавшего с каким-то другим фурнитуром. В общении с собратом по профессии у подростка вновь была видна привычная живость и быстрая, теплая усмешка по которой, не отдавая себе отчета, так скучал генетик. Эти наблюдения настолько выводили блонди из себя что он даже однажды рявкнул на Катце, когда тот замедлил выполнить его приказ. И дело тут было не приказе, а в том, что Раулю показалось, что Катце вообще перестал замечать его – как человека, конечно. Блонди не мог понять, что именно его работа, точнее влияние, которое она постепенно оказывала на него, и послужила причиной той стены, что верно и не так уж медленно, становилась между ним и молоденьким фурнитуром. Между этими двумя было гораздо более много общего, чем кто-либо из них мог себе представить. В том числе строение нервной системы. Рауль, так же, как и Катце, отличался высокой впечатлительностью. Именно поэтому работа нейрокорректора так быстро меняла блонди. Изначально в природе Рауля не было заложено ни жестокости, ни беспощадности, ни склонности презирать окружающих. С юности он считал, что вразумить любое, мало-мальски сознательное существо, а уж тем более, представителя элиты, можно, обратившись к его разуму и доводам логики. Но его работа довольно быстро убедила его в обратном. Как врач, постоянно сталкиваясь с больными, начинает видеть вокруг исключительно их и привыкает подмечать признаки болезни там, где о них не подозревает даже сам человек, так и нейрокорректор, постоянно сталкиваясь с пороками себе подобных, постепенно начал замечать в своих собратьях даже самые незначительные искажения личности. Конечно, он не занимался каждым элитником в отдельности, но все дела, связанные с вопросами нейрокоррекции проходили через него. Он быстро убедился, что проводить душещипательные беседы бесполезно, а вот угрозы действуют просто отлично и это не прибавляло ему веры в людей и уважения к собратьям. Его опасались – все знали, что, не смотря на молодость, Рауль Эм два раза не повторяет и снисхождения от него ждать не приходится. Даже Гидеон Лагат, который был старше Советника более чем на двадцать лет и вступил в должность еще при предыдущем Консуле, притих, кода Рауль намекнул ему на то, что излишняя жестокость с прислугой – это ненормально. То же его отношение начало распространятся и на обычных людей – федералов и граждан. Если уж элита не в состоянии внимать голосу разума, понимая лишь язык силы, что говорить об обычных людях. В разговорах с Консулом он все чаще рассказывал о глупости и нелогичности окружающих, поначалу с возмущением, а затем – с глубоким презрением. То же холодное презрение наполнило его взгляд и интонации. Он сменил прическу – если раньше полные восхищения взгляды людей на его лицо вызывали в нем в лучшем случае улыбку, то теперь это было отвращение, потому что он видел стоящую за восхищением похоть. У него, как и у Катце, был огненный темперамент, но там, где красноволосый монгрел изо всех сил старался унимать себя, не давая эмоциям вырваться на поверхность, Рауль не считал нужным сдерживаться. Его «милую» манеру в минуты сильного гнева или огорчения крушить все, что попадется в руки, знал весь Эос. Но не нашлось бы ни одного настолько безмозглого живого существа, даже пета, который посмел бы смеяться над ней. Те, кто когда-либо оказывались ее свидетелями даже вспоминать об этом не любили – гнев Советника был страшной вещью. Рауль даже не задумывался над происходящими с ним изменениями. И не понимал, что именно они отталкивают Катце от него. Подросток больше не смел вести себя по-прежнему с таким блонди. Стоило бы ему только поднять глаза, по-прежнему взглянув на Советника с теплотой и доверием и стена между ними разрушилась. Но он не мог, а Рауль представления не имел, что делать и что происходит. Он все хотел выкроить время и поговорить с фурнитуром, но так и не нашел его. Тогда, когда он отчитал его, то сразу спохватился, ведь было очевидно, что парень устал до полусмерти и реакции у него заторможены. Еще год, полтора назад он бы не задумываясь попросил прощения и предложил Консулу отправить мальчишку спать. Но тот, кем он стал, застеснялся такого поведения. Он хотел извиниться перед Катце позже, но все как-то не получалось. А теперь… Нет, когда он настаивал на том, чтобы Консул отправил Катце на утилизацию, то был совершенно искренен. До глубины души возмущенный поступком юноши, его глупостью и наглостью, тем более непростительными, что Катце был далеко не дурак, он негодовал и злился. К тому же, как бы он не относился к парню, государственная безопасность всегда была для блонди превыше личных чувств. Но Консул не послушал его и Рауль, остыв, был этому, пожалуй, рад. Сегодня же, услышав о случившемся, он с удивлением почувствовал, как больно сжалось сердце. Он и не думал, что успел так привязаться к этому фурнитуру. То, что он сказал Консулу было ложью от и до, но сказать что-либо другое, означало не просто открыть свои чувства – это было просто неразумно. Это говорил Советник, но не Рауль Эм. Он стоял у окна, крутя в пальцах шелковую зеленую ленту и вспоминал. Не хотел, но не мог не вспоминать. У него была превосходная память, в том числе и тактильная, и ощущения тонкого тела в объятиях, шелковистой горячей кожи плеч и рук под ладонями, выступающих позвонков и крылышек лопаток под пальцами, биения сердца у его груди, мягкой гладкости волос, тепла дыхания и легкого запаха подростка были свежи так, словно все это произошло только что. И мысль о том, что сделали с этим хрупким телом, что пришлось ему пройти перед концом… а, может, происходит до сих пор, заставляли его задыхаться от гнева и чего-то еще, чему бы он не мог дать определения. У людей это называется душевной болью, но Рауль не признавший существование бога и души, не мог понять, что с ним происходит. Он был уверен, что злится из-за того, что какие-то грязные твари посмели прикасаться к тому, к чему прикасался он – это было мерзко и отвратительно. В его отношении к Катце никогда не было и намека на сексуальный подтекст. Он был для него всего лишь ребенком, едва шагнувшим в подростковый, а, затем, в юношеский возраст и блонди относился к нему скорее, как старший товарищ, если только допустить, что элита может стать старшим товарищем фурнитуру. Но в этом чувстве было очень много нежности. Гораздо больше, чем позволено испытывать элите по отношению к кому-бы то ни было. И он, всегда равнодушно наблюдавший за тем, как калечат на шоу петов, с ужасом представлял себе ту картину, которую нарисовал ему Консул. Блонди отошел от окна, присел за стол и уткнулся лбом в сплетенные в замок пальцы, которые все еще сжимали зеленую ленту. - Юпитер, - пробормотал он с болью и горечью, - бедный ребенок…