Ошибка

Саша Every time I close my eyes It's like a dark paradise No one compares to you But that there's no you Except in my dreams tonight * Проснулся я всё от той же мелодии. Мой сон разлетелся на тысячи осколков. И я вскочил спросонья, ничего не понимая и вертя головой, словно танковой башней, выискивая пушкой противника. Музыка всё надрывалась, а я всё не догонял, где я и что здесь происходит? Тело болело нещадно. «Наверное, я все еще сплю, — решил я. — Потому что не могут быть в одной реальности вот это утро и то, что случилось вчера». Мысль, как спусковой крючок, запустила цепную реакцию воспоминаний. «Мы вчера с этим Бояриновым, то есть… я вчера с этим Денисом… он мне отсосал! И вчера это было просто волшебно. Мы не трахались — мы занимались любовью! И делали это так, как будто любим друг друга, любим по-настоящему. И это было хуже всего. Мне что, нравится этот гад? Нет! Не-не-нет! Такое вообще нравиться не может. Только извращенцам конченым! А я не такой! Или… Со стоном отчаяния я вцепился в дыбом стоящие вихры и повалился на бок, зарывшись горящим лицом в одеяло. — Бля, Масик! Может, хватит по мне скакать, — проворчало оно, злобно ткнув меня в бок и выпустив из своей утробы… бледного и помятого, но как всегда красивого Бояринова. Я откатился в сторону и распластался в позе морской звезды, потеряв дар речи. «Как?! Как это вообще возможно? Бояринов спал со мной в одной постели?» Пацан между тем хмуро нащупал свой айфон и вырубил в конец охрипшую Лану Дель Рей. — Чего разлёгся?! — обратился он ко мне, спуская ноги с кровати. — Поработать с утра надо. Видишь стоит уже?! — Чего стоит? — выдавил я, зачем-то прикрываясь одеялом. — Хуй! — пацан скинул с себя одеяло. Продемонстрировав свой напряжённый орган во всей красе, трусов на нём, кстати, не было. — Я не хочу! — Масик, мозги не иби, — красивые серо-голубые дали уставились с недовольством. — Давай перед школой быстро за щеку возьми, и пойду я. — Школой? — я потер лоб, будто мог таким макаром вправить извилины на место. — Да, бля. Мне сегодня в школу, а ты пока отдыхай. Тебя ещё легализовать надо. И резво вскочив, парень зажал мою голову у себя между ног. В рот мне ткнулось его достоинство. Смотрю ему в лицо и пытаюсь изобразить кота из «Шрека», чтобы хоть как-то пронять этого садюгу. Бесполезно! Началась жёсткая долбёжка моего рта. Никаких предварительных ласк, никаких поцелуев в подмышку и лёгкой щекотки. И уж тем более никакого минета мне, хотя мой член с утра тоже проснулся. Бояринова-младшего интересовало только удовлетворение себя любимого. Ему сейчас был нужен только один животный секс. Туда-сюда, туда-сюда, его елда сновала у меня во рту так, что я чуть не давился. Но моему мучителю на это было плевать. Разрядку в мой рот я, как ни странно, воспринял с облегчением. Сексуально-красивый подонок поводил членом мне по щекам и отправился в душ. Я же чувствовал себя, как использованный презерватив. Потом он заявил, что или я ссу и сру прямо сейчас, или он прикуёт меня к батарее и до его прихода я должен буду терпеть. После утреннего туалета сероглазая скотина «сжалился» и швырнул мне трусы, чтоб я совсем голый по дому не разгуливал, и мы отправились на кухню. Повариха тире уборщица тире служанка тире, я не знаю, что это за тётка, но явно прислуга, недовольно глянула на нас, но встретившись с взглядом Бояринова сразу изменилась в лице. — Ой, Денис Анатольевич, вы уже встали, а я покушать приготовила. Блинчики с джемом, сырники, овсянка на моло… — Нахрен овсянку! — этот паршивец махнул в сторону женщины рукой так словно муху прогонял. Тётенька кивнула и постаралась вжаться в стену, пропуская нас на кухню, однако взгляд её заискивающий тут же испарился, как только Денис повернулся к ней спиной. Видать, не один я терпеть не могу этого гада! Стол был уже накрыт, поэтому мы сразу принялись за еду. — Денис Анатольевич, мне тут Леночка написала, у вас сегодня сдача лабораторных, которые вам на каникулы задавали по физике, но она всё сделала. И ваш вариант тоже, и ещё, возможно, самостоятельная будет по… — Не сейчас! Оставила нас, ясно! — в голосе парня явно звякнул металл. Женщина снова кивнула и скрылась за дверью. — Зачем ты так с ней? — А чё? — Ну, она женщина немолодая уже и… ну готовит вам тут, убирается. — Она прислуга! Понимаешь? Просто прислуга, и за это она бабки нехилые получает. — Это не значит, что можно так разговаривать с людьми! — Да ладно?! — серо-голубые глаза уставились на меня с любопытством. — А, по-твоему, я ей в ножки падать должен? Запомни, Масик, бабы — это паразитки, которые всегда хотят устроить свою жизнь за счёт мужиков! И не важно сколько им лет, важно им лишь жопу свою в тепло засунуть и придурку какому-нибудь на уши петь «Я несчастная», пока он будет бабосы зашибать! А по разводилову они ваще самому гениальному Оушену миллион очков форы дадут! — Но… — начал было я, но он перебил. — Чё, но? Ты думаешь эта лучше? Ты спроси для начала, кто такая эта Леночка? — Кто? — Дочурка её и моя одноклассница. Сидим за одной партой. Ботанка конченая, плюс страшная. Мне даже минета от неё не охота. Ваще на неё не стоит! — А мама знает? — Знает?! Да, она вообще мне, как устроилась к нам, только стала втирать: «Ой, какая хорошая пара бы вы были, Денис Анатольевич, с моей Леночкой!». Только меня забыли спросить: оно мне надо! А эта шкура старая думает: Ленка от меня залетит, и можно от бати бабла потребовать и жизнь свою никчёмную обеспечить. Только хуй ей на рыло и залупу за воротник! Мне она на хрен не упала эта Ленка! — А почему? — всё же задал этот вопрос я. Парень перегнулся через стол и вцепился мне в шею, уткнулся лобешником мне в голову и, глядя в глаза, с жаром произнёс: — Потому что я никого не люблю! Никого! Любовь — это сказочки! На самом деле её нет! Просто нет и всё! Есть максимум симпатия и гормоны, ну желание потрахаться, и всё! ПОЭТОМУ Я НИКОГО НЕ ЛЮБЛЮ!!! — отпустив меня он достал телефон и коротко буркнул. — Жри давай быстрее! Глядя на него, хотелось крикнуть: «Что же ты мне вчера говорил? Что любил, какого-то Славу вспоминал, а теперь…» — но я промолчал и продолжил уплетать такие вкусные ещё пять минут назад, а теперь совершенно пресные, блинчики с джемом. — Сёдня дома побудешь, а там решим, — заявил он, как только я навернул полную тарелку овсянки. Хотелось добавки, но я почему-то застремался, а этот мистер «Не люблю» стал торопиться. Вещи самых разнообразных брендов летели из шкафа на кровать так, что я отошёл в сторонку. Ещё мне не хватало, чтоб в меня какой-нибудь «дольчегаббановской» майкой запустили, а потом сказали, что я её обслюнявил и буду до конца века отрабатывать её цену. Блин, ну вот, что за мысли у меня сейчас в башке? Денису на тряпки вообще по… барабану, да и на всё остальное вроде тоже, и на любовь, в том числе. Эх, вот не понимаю я его! — И долго мне так сидеть? Ты так-то обещал, что я дядю увижу. — Потом. Всё потом и, Масик, а чё это ты у нас права тут начинаешь качать? А? Забыл, чё у меня есть на тебя?! Хочешь быть школьным пидором? Да и подох он, наверное, уже, дядя твой! От этой гаденькой улыбки меня почему-то переклинило, сердце застучало, как приближающийся локомотив, на глаза упала красная пелена, и я кинулся на него: — Сука! Удар. Ещё удар. Ещё. Бью, куда придётся, куда могу дотянуться и тут. Бам! Мы оба оказались на полу. Я прижал его всем телом так, что на секунду увидел, что в глазах этого гада мелькнуло сожаление о сказанном, и ещё… мой стояк упёрся в его! Но адреналин в крови делал своё дело, и я хотел было уже вцепиться ему в глотку, но… страшный шум в ушах, перед глазами вспыхнули искры, и я провалился во мрак. Сознание вернулось ко мне не сразу. Сначала я открыл глаза, увидел над собой знакомый потолок, потом «подтянулись» слух и обоняние, потом я забыл обо всём разом и схватился за затылок. Дзинь! Схватиться не получилось. Руки опять были скованы наручниками. Затылок болел. Одна радость — я был в трусах, а на полу виднелись маленькие красные пятна. От отчаяния захотелось закричать, но я помнил, что это бесполезно. Дядя всегда любил говорить: «Злость — полезней, чем отчаяние! Лучше разозлиться на себя, на всех вокруг, на мир, НО делать что-то, чем просто лежать камнем и ныть!». От воспоминания тёплых дядиных рук слёзы тихо покатились по щекам, и я сжимаю зубы со всех сил и, глядя в окно, шепчу сам себе: — Я отсюда выберусь! Дверь распахнулась, и в комнату вошла та самая повариха-уборщица. Лет сорок-сорок пять на вид, измученное бледное лицо, волосы аккуратно уложены, униформа сидит как влитая. Я чуток поёрзал ногами, всё же непривычно сидеть в одних трусах перед взрослой женщиной, а она подошла ближе. Сейчас я заметил в её руках тюбик с перекисью водорода и бинт. — Прости, мальчик. Это я тебя огрела по голове. Просто Анатолий Борисович всех со свету сживёт, сгноит заживо, если с его сыном что-нибудь случится. Поверни голову! — Помогите мне, а? Этот Денис — настоящий отморозок! — кожу на затылке защипало. — Нет! Ты что? Меня же с работы выгонят! — Но… — Никаких «но»! Наиграется он с тобой и отпустит. Лучше скажи: ты ведь из его школы? Леночку Старшинову знаешь? Она в десятом «А» учится. Умная такая девочка! — Нет, не знаю, я из Бэ. — А она, бедняжка, любит этого Дениса. Ах, как было бы хорошо, если б они были вместе! — не слушая мой ответ, продолжила она. — А он её нет. Он вообще никого не любит! Бух! Мне прилетело по губам, а злые глаза излучали ненависть. — Полюбит он её! Ясно! Полюбит! Дверь за женщиной закрылась, я снова остался один. Не знаю, сколько я так просидел. Голова болеть перестала, но начали затекать руки. Потом начал ныть желудок, потом захотелось в туалет, но я терпел, а потом задремал, а в голове всё вертелось: «Быстрее бы появился этот гад, и уж тогда я постараюсь его уб…!» — и как же медленно тянется время. — Да, бля, что за хуйня здесь?! Бояринов споткнулся о коврик и растянулся, матерясь, на полу. Видок у пацана был — не передать. Пока он, заплетаясь, силился встать, я разглядел заплывший глаз, багровые полосы на щеке, напоминающие засохшую кровь и разбитую губу. Рубашка высунулась из джинс, на ней не хватало половины пуговиц, а один рукав печально свисал с плеча — нитки там переплетались, как провода в сгоревшем электрощитке. Штаны были порваны на колене и покрыты грязью, похожими на отпечатки подошв. Блин, его что, ногами пинали?! — Масик! Ты где, сука? — глаза Бояринова нашли меня. — А-а, дрыхнешь! А я тя разбудил? Я поморщился — разило от него неповторимой смесью: наверное, не только пил, но, может, ещё и блевал. Когда он в таком состоянии, даже не знаю, что от него можно ожидать? — Ну ладно-ладно, сорри, бля, икх — пацан икнул и наконец встал. И тут же принялся шарахаться вперёд-назад, махая руками, будто бы изображая вертолёт. Спустя пару десятков «сук», «блядей» и «я их выебу», он стал более подробно рассказывать: — Короче, прикинь у школы как раз Ирку ждал, пока она там соберётся. И чо ты думаешь?! А? Тут подскакивает чёрт какой-то и в морду мне. Бац! — правый кулак Бояринова звучно впечатался в левую ладонь. — Я в непонятках и с копыт. Кто такой? Чё хотел? И Ренат, как назло, свалил сегодня. Вон, дали вместо него старого пердуна какого-то, а он, пока из тачки вылазил, этот гандон меня месить начал! Но я ему тоже въебашил! У него, кароч, ещё рожа коцаная такая. Ну, я ему по ней и ухуярил! Шрамина там такая. Ты слышишь? Нет? Масик… Я втянул голову в плечи, а пацан подошёл ко мне. Не дай Бог сейчас опять ремень достанет. — Ну ты не бойся, икх, я его тоже… — А напился где? Там же?! — подал голос я. Всё-таки амбре от него шло ещё то. — Да не, это потом. Этот как его, ну э-э-э… кароче, охранник вылез, хотел этого гопаря отпинать, а тот нож достал. Руку ему порезал и съебал, икх, вот. — Денис присел на корточки передо мной и задышал перегаром прямо в лицо. — Я потом отцу звякнул, чтобы нашли его, а потом в «Арену» рванул. Раны залечить. А там, короче, девочку встретил, в туалет затащил, икх, хотел ат… атъебать и… и тебя вспомнил. На мгновение показалось, что серо-голубые глаза смотрят трезво, чёрные зрачки смотрели не с угрозой, с сожалением. Или даже с болью. — Ты мне с неохотой даёшь, а она сама присосалась! И не любишь ты меня, и дерёшься постоянно… — от отвёл взгляд. — А потом, прикинь, ОМОН влетел и всех мордой в пол. Ещё какие-то левые суки нарисовались, икх: вы, говорят, имущество испортили, икх, ой, бля! Уморили, ёпт, а вискарь там всё-таки гав-но, с него только блева… икх, икх, ой… — и первый красавец выбежал из комнаты.