Ошибка

Денис Уроки всё же кончились, а я в задумчивости сижу на подоконнике второго этажа у кабинета физики и смотрю во двор. Мыслей, как искать Масика дальше, нет. И вот странно даже разборок с самим собой тоже нет, только бы найти его, вот единственное, о чём могу думать. Только бы найти! — Денис. Денис! Денис, ты чего? — А? Напротив стояла Ленка Старшинова, соседка по парте. Правда сегодня мне было не до неё, и я со второго урока перебрался на «камчатку». — Чё те? — Ты просто сегодня сам не свой! Может, случилось что? Может, помочь надо? — и она щурит близорукие глаза. — Да чем ты можешь пом?.. Ты знаешь такого Савельева из Бэ? — Ну так. Умный такой мальчик. Не крутой, ботаник. А тебе зачем? — Ты в курсах, что он пропал? — Нет. — Короче, мне нужен чел, с кем этот Савельев корешился. Знаешь таких? — Ну Игорь Базитов. Рэпер. Кудрявый такой. Он ещё у нас на дне учителя выступал. Помнишь? — Да, то есть нет. Кудрявый, говоришь? — Ну да, — она глянула в окно, ещё сильнее щурясь. — Да вон, кажется, он идёт, видишь? Я быстро срисовал фигуру с шапкой кудрявых волос и рванул на выход, попутно распихивая всякую мелюзгу, которая путалась под ногами. Но во дворе уже никого не было. Да ещё и так не вовремя нарисовался этот Николаич, и я с недовольной рожей, плюнув в сторону «Renault», который забирал Ирку, поплёлся к машине этого лысоватого. Единственным плюсом было то, что теперь я знаю, с кем Масик корешился, — осталось только пробить этого кудряша. В больнице, как обычно, было многолюдно. Народ сновал туда и сюда, а я, как придурок какой-то, в грязно-белом уёбищном халате и в узких и скользких резиновых перчатках, мыл пол. В этот раз Николаич не стал сидеть и молча караулить меня, а сразу пошёл в палату. Да и пох на него! Грязная вода становилась всё чернее и чернее, разводы на полу становились всё больше и больше. Хотя я вроде стараюсь, быстрее вымою здесь, быстрее перейду в другое место, а потом домой. — …а-а-а-а, буга-га-га! АУЕ, бля! — пролетело мимо меня тело лет тринадцати и, чудом не врезавшись в стену, по инерции задело моё ведро с грязной водой. Шварк! И грязь разлилась по всему коридору. В глазах и носу сразу же защипало. Да, бля! Старая бабка вроде санитарка или медсестра, что-то жуя на ходу, подошла ко мне, как утка раскачиваясь, и выхватила швабру. — Чаво раззявился? Мыть надо лучше! Куды смотрел? Иди за водой опять, только добро на тебя переводить! Неумеха, кто тя учил только? Терь всё перемывать бушь! — Вы ж видели, что это не я! — Кака мне разница! Ты — не ты, мыть всё равно ты бушь, а не я! Меня переклинило. Я и раньше, конечно, не отличался спокойным нравом, но уже больше года я живу по правилу: «Ни одна баба мне не указ! Ни одна сука никогда не будет указывать МНЕ, ЧТО ДЕЛАТЬ!» Хватаю ведро с остатками зловонной жижи и выплёскиваю её прямо в рожу этой старой сучки. Потом хватаю швабру, хочу ударить, но вовремя останавливаюсь, сам не знаю почему, поэтому просто ломаю пластмассу об стену и разворачиваясь ухожу. — Сама домоешь! Похуй, пусть этот Николаич руки сломает, или, вон, в дворники пойду, ну нах эту больницу. Спускаюсь на пролёт пониже и вижу, как эта «сопля зелёная», что носится, как стадо слонов, стоит и курит внаглую прямо у окна, а всем проходящим насрать. Подхожу ближе. — Чё носишься, как псих? Форсажа пересмотрел? — Отвянь, мудак, иди дальше полы драй! Я аж замолк на секунду. — Знаешь, кто мой батя? Так что даже пасть не смей на меня разевать, поня-ял? — продолжил этот пиздюк. Снова какая-то пелена на глазах, и вот я уже тащу мальчишку в сортир, все кругом, видя нас, только округляют глаза и охают, но мне не до них. Пинком открываю дверь и тут же запихиваю трепыхающееся тело в первую же кабинку. — Полы драить? А? Папа крутой? И я окунаю малолетку в унитаз. Раз, другой, третий. Бешенство во мне клокочет, но в дверях уже появляются рожи любопытных. Отпихиваю придурка от себя и иду прочь. Прихожу в себя уже на следующем этаже, сижу у окна у какой-то палаты, рядом чья-то спина, но мне вообще ни о чём неохота думать. Вот, закинуться бы чем! Но… Это всё он виноват! Ну, Савельев, ну… — …всё не можешь себя простить? Да? — проговорил знакомый голос. — Да не то, чтобы, просто он… Он всегда будет в моей памяти! — ответил собеседник, и я, покосившись, увидел, что спиной ко мне сидит мой надзиратель, а рядом тот самый интеллигент — Евгений Сергеевич. Вот странно, но его лицо кажется знакомым. Где-то я уже видел этого русоволосого, улыбчивого мужика. — Десять лет ведь прошло, Жень! Или что? Время не лечит? — Как вам сказать, Константин Николаевич? — Да я давно уже не твой начальник, давай на «ты». — Давайте, — улыбнулся этот русоволосый, — то есть давай! — Ну так, что Жень? Может, попробуешь? Хороший оклад плюс премии я тебе обещаю. — Спасибо, но меня пока моя конторка устраивает. Да, и у вас, наверняка, много товарищей, агрессивно настроенных к представителям «радужного» сообщества! — А ты уже не скрываешь? — Нет. А зачем? После Буратино, я вообще все взгляды на жизнь пересмотрел. — Ну ты загнул. Ладно, пойду сопляка этого контролировать. — Что такой проблемный? Вы же по безопасности всегда были, ну как из органов ушли. — Нет, просто трудный, отцу особо не до него, мачехе откровенно срать, а мать с собой покончила год назад. А то, что по охране, так папенька этого оболтуса так и заявил, сделать из сыночка человека. Иначе… как говорится или грудь в крестах или… — Голова в кустах! Тяжело, наверное, с ним? — Да как сказать? Прикинь, пацана из параллельного класса похитил, трахал, дурью накачивал. Я когда про всё это узнал, почему-то тебя вспомнил сразу. А тут раз! И встретились с тобой! — судя по голосу, Николаич улыбнулся. — Да, весёлая нынче молодёжь. Но, с другой стороны, может, пацан реально влюбился? Сами понимаете: юность, гормоны, сегодня с девочкой, завтра с мальчиком и наоборот. Не надо осуждать! Хотя наркотики и похищение — это плохо. Очень плохо! Я бы такого постарался б посадить! Хотя если тот, ну, второй парнишка, не жалуется, может у них всё по согласию, а? — А у тебя как с Буратино было? По согласию? Он ведь тоже был далеко не пример для подражания. — Это да! Но иначе он не попал бы в разработку, и мы с ним не встретились. — Согласен. Но всё равно дурак он был, этот Буратино. Дурак! И по-хорошему заслу… Интеллигент тут же перебил Николаича: — Я дурак был. Но с ним мы счастливы были! — Как знаешь! Вот те телефон, если надумаешь — звони. Ну или просто поболтать, мало ли. Мужчина встал пожал руку собеседнику, а я пригнулся так, чтобы меня не было видно. Как только квадратная спина скрылась из виду, я тут же, сам не зная зачем, подсел к русоволосому. — Драсьте, сорри, я тут случайно типа подслушал. А вы тоже парня любили? — Да любил, — ответил спокойно мужчина, а я отметил, что у него тёмно-серые глаза. — А ты тот самый похититель одноклассников и наркоман?! — не спросил, не то констатировал он. — Я не наркоман, так чуток нюхал. А Масик, ну то есть Сашка он… ну вернее я его… бля, ну короче… не знаю, как сказать! — Понимаю. — Да вряд ли! Но я вас хотел спросить о том, как вы с тем буратиной, ну кто это и чего случилось? Расскажите, а? Он смерил меня взглядом. — Парень, а тебе это зачем? У тебя в жизни вроде всё есть, а ты лезешь к первому встречному, чтобы тебе рассказали историю из жизни! Займись своими делами! — Сам знаю, чё мне делать! И вообще, вы ничего про меня не знаете! — я встал и уже собираясь уходить бросил. — Похитил одноклассника, трахал, употреблял — да всё правда! Просто он такой… такой… су… — Необычный, да?! — ответил за меня этот интеллигент. — Буратино тоже был необычным! — Расскажите? — Чёрт с тобой! Ну слушай, — вздохнул он и начал свой рассказ. — Десять лет назад я с отличием окончил школу милиции и мог выбирать, где служить. Выбрал наркоконтроль, потому что, как это ни странно бы звучало, хотел бороться с заразой, от которой умирает так много людей. Хотел давить тех выродков, что сажают на наркотики детей. Ну и раз отличник, то сказано — сделано! Правда в ОБНОНе* приняли меня не с распростёртыми объятиями, но всё же быстро стали вводить в курс дела, хотя до реальных заданий не допускали. Три месяца был мальчиком на побегушках. А потом… — он снова вздохнул и мне показалось, что он чуток улыбнулся. — Потом наш отдел вышел на нового крупного поставщика. Взять его не получалось никак, наши завербованные наркоши никакой информации дать не могли, и всем стало понятно, что единственным способом что-то найти и доказать, прищучить эту суку, было — внедрение! Ну, а я оказался единственным, кого в тех кругах не знали в лицо. Инструктировали меня недолго, но тщательно, казалось бы, чего проще втереться в доверие к бармену в одном клубе, раскрутить его на инфу о поставщике, так как он сам торговал прямо на работе, и всё! Так я встретил его — Буратино! По паспорту он был просто Егор, двадцать два года, студент третьего курса экономического, родители в Богом забытой деревне за сотню километров от города. А в жизни, — мужчина снова вздохнул. — В жизни это был человек-праздник! Хотя поначалу я его возненавидел, ведь он на иглу подсаживал даже некоторых своих сокурсниц и сокурсников. Короче, совсем не пример для подражания! Я заглядывал к нему каждый день, изображал мажористого торчка, который ищет у кого достать, но эффекта не было. Сам понимаешь, внаглую не пойдёшь, ведь и не спросишь: «Почём доза?» и тогда мне в голову пришла идея. Нас с ним типа вместе задержали мои коллеги, внаглую напихали обоим пакеты с порошком и велели доставать круглую сумму, иначе срок. Разводка детская, но играли все натурально! Я тогда типа спас его, отдал деньги за двоих, и с тех пор мы стали тусоваться вместе. Как я уже говорил, он был человек-праздник! Мы постоянно пропадали по всяким тусам, клубам и подозрительным хазам. Сколько я тогда влил в свой организм отравы, я точно не скажу, но перепробовал почти всё. Оперативная работа, понимаешь ли, если ты среди чужих не будешь выглядеть своим, то долго не проживёшь! Закон жизни. Так вот, со временем я стал замечать, что он смотрит на меня не так, как обычно, да и я на него тоже. Мы стали становиться больше, чем друзья, я дневал и ночевал в его маленькой студии, что он снимал. Я знал о нём почти всё, и всё же понимал, что передо мной преступник. Наркоман и продавец наркотиков. Но писать отчёты о его преступлениях почему-то с каждым разом становилось всё трудней и труднее. В тот день, восемнадцатого июня, мы пошли в клуб, не помню уже, как он назывался. Помню, что нажрались мы тогда знатно какого-то дерьма, и вот я уже лапаю какую-то блондиночку с выдающейся грудью и в очень обтягивающих шортиках. И тут меня на разборку потащили три лица кавказской национальности, оказывается «я дэвюшку Вахи лапаю». За ближайшим углом мне стали отбивать внутренности ногами, а я даже сопротивляться не мог. Даже на помощь позвать! Мысль, что меня запинают насмерть, тонула в алкогольно-наркотическом угаре. Думаю, убили бы меня с вероятностью процентов девяносто девять, но тут из клуба вышел Егор. Он искал меня. И нет, он не забросал в одиночку этих мудаков. Нет! Он достал неведомо как спрятанный ТэТэшник и выстрелил в одного из этих троих. Потом подхватил меня, и мы обдолбанные, обкуренные, пьяные ползли, а думали, что бежали, по дворам до его квартиры и возбуждённо пересказывали друг другу произошедшее. Так у меня появился второй день рождения. Весь следующий день я провёл у него, а он залечивал мои раны, поил-кормил и дал поиграть в стрелялку на приставке. Под вечер, когда я вроде бы оклемался, к счастью серьёзного мне ничего не отбили, я сказал ему, что теперь обязан ему, ведь он мне жизнь спас, а он ответил. Знаешь что? — Нет! — я даже потряс головой. — Жень, я кажется тебя люблю! Тогда у нас с ним случился первый секс. До этого у меня были только девушки, ну женщины, да и то немного, уверен твой счёт в амурных делах куда круче моего, но с Егором… С ним у нас был не просто секс. Мы вели себя просто, как полоумные. Могли не вылезать из кровати все выходные, пробовали всё что подсказывала фантазия, потом ели, пили, мылись, играли, смотрели киношки вместе и снова оказывались в кровати. Которую мы, кстати, всё-таки сломали, а соседка справа, устав долбить в стену, однажды даже участкового вызвала из-за наших криков и стонов. В те моменты я понимал, что когда-нибудь это кончится, и я сам буду вынужден сломать своё счастье, но делать этого я не хотел. Да, что там делать, даже думать о том, что мы с Егором будем не вместе, мне не хотелось, почти до физической боли. В управлении тем временем наседали, единственный, кто за меня более-менее заступался был наш зам — Константин Николаевич, и я был ему благодарен. С Егором я был абсолютно счастлив. Казалось, иногда мы понимаем друг друга с полувзгляда и притом мы не всегда употребляли. Он часто рассказывал о родителях, о том, что любит их, но не может жить в деревне; о том, что здесь в городе всё хорошо, но нет звёздного неба такого, как там; о том, что он вряд ли сам всё бросит, так как его уже затянуло; о том, что ни с кем ему не было так хорошо, как со мной. Незадолго до его… — тут мужчина запнулся, но вскоре продолжил: — в августе мы выбрались к нему на родину. На машине, на два дня. Родители, святая простота, люди уже немолодые жили в своём мире. Верили в крах Америки и рядом с иконами держали портрет Путина. Они не поняли бы сына, но, к счастью, он ничего не рассказывал им. А они или догадывались, но не говорили, или просто не хотели знать, КТО их сын. В ту ночь мы не трахались, а просто лежали на сеновале и смотрели на звёздное небо. Такое, которое на самом деле не увидишь в городе. Оно вот просто огромное и великое. Как океан и красивое такое же. Егору нравилось звёздное небо, вот просто так смотреть на него и молчать. Мне тоже оно нравилось. Потом он взял меня за руку и прошептал, что самый счастливый человек на свете и улыбнулся! — и тут мужчина замолчал, одинокая слезинка всё-таки покатилась по его щеке. — Извините, но, что было дальше? Красивые глаза устало посмотрели на меня. — Кончилось всё как это бывает совершенно неожиданно. Однажды он поехал забирать новую партию и взял меня для подстраховки. Ну, а я просто всё запоминал и передал все данные. А дальше дело техники и… В тот день я был у себя, приходил в себя после очередной бессонной ночи, как мне позвонил Константин Николаевич и сказал, что на сегодня назначена операция, вышли на всех и будут брать. Буратино, в том числе. И услышав это, я совершил преступление. Я поехал его спасать! Егор почти не расставался с пистолетом, когда продавал. На работу и учёбу, конечно, не носил, но с наркоманами всегда надо быть настороже. Мало ли, что взбредёт в их разжиженные дурью мозги! Я не успел! Выбежал из машины за несколько секунд до появления СОБРа, бросился к нему, кричал «Беги!», развернулся лицом к спецназу и уже хотел кинуться на них, но он опередил. Оттолкнул меня и достал пистолет. А дальше… В него выстрелили сразу из трёх автоматов. Грудь в кашу! Он умер у меня на глазах, а я лишь, как дурак, шептал: — Прости! Я ведь его даже обнять не смог, скрутили! Буратино ничего не сказал, улыбнулся только, как тогда на сеновале в деревне, и всё. Потом об этом моём поступке, естественно, доложили. Банду взяли, верхушку позакрывали на долгие годы, правда парочку самых главных так и не нашли. А меня из органов попросили по-хорошему. Я сначала попробовал перевестись в другое место, но слухами земля полнится, а с такими данными в биографии я в органах оказался не нужен. Последний мой начальник вообще заявил, что так как я — пидор, то должен работать больше других и чуть ли не пятки целовать всем в округе за то, что держат тут. Да и закрывать людей нужно было по первой же команде, да и освобождать тоже. Правда, очень часто за решётку попадали совсем невиновные, а на свободе оказывались конкретные подонки. Ну я и не вытерпел там больше месяца. Ушёл. Теперь вот адвокатом в одной конторе. Вот, сам не знаю почему столько лет держал это в себе, а сейчас рассказал по сути первому встречному. — А почему, почему его Буратино звали? — задаю я совсем глупый вопрос. — Он весёлый был всегда, любил носить полосатые майки, и был похож на Диму Иосифова. Это тот, который в советском кино играл деревянного мальчика. Ну ещё он любил на нос всякие штучки вешать и народ веселить. Извини! — мужчина поднялся и стал шарить в карманах пижамы. — Вот ведь, курить бросил, а сейчас потянуло опять. У тебя случайно нет? — Нет. Простите, не знал, что… ну… кароче, извините ещё раз… Я пойду. Надо подумать — мямлю я. — Да, парень, это правильно. Думать надо всегда, особенно о тех, кто тебе дорог, чтобы не получилось вот так, как я тебе рассказал. Он протянул мне руку на прощание, она оказалась маленькой, холодной, но неожиданно сильной. — Запомни: сначала не веришь, потом ненавидишь, потом уговариваешь себя, затем сходишь с ума, ну, а потом… просто любишь. Реши, что ты испытываешь сейчас к этому мальчишке! Особенно, после того, как ты так по-скотски поступил! В дверях появился Николаич с перекошенным от злобы лицом, а я тихо сказал: — Не могу я без него! Едва первый подзатыльник прилетел мне по черепу, я в последний раз глянул на спину уходящего интеллигента и вдруг понял, где я его видел. Год назад в суде, он был адвокатом, и юристы отца и прокурор его в порошок стёрли. А я? А я радовался.