Ошибка

Дима — Ты хоть понимаешь, куда ты залез? А? Джо, ты совсем, что ли, ебобо? Ты ваще знаешь, с кем бодаться собрался, а? Знаешь чё это за люди? Знаешь, кто он такой? — у мужика глаза чуть квадратными не стали. — И кто он? Бля, я думал ты серьёзный чел, а ты! — мы буравим друг друга взглядами в кальянной, в которой теперь Сэм обустроил что-то типа своей штаб-квартиры взамен шиномонтажки. — Мудак! Это, бля, не какие-то пацаны с Кварталки, не урки, и даже не мусора. Сам знаешь, с ними я всегда договорюсь, там люди понятливые, а эти… — Чё эти? Сэм, у тебя и пацаны есть, и волыны. Я знаю. А тут какой-то мажорик. Ну да, лавандосов хоть жопой жуй, но просто встретить там, объяснить, кто он и чё он? — Дима-ан! — мужик аж за голову схватился. — У этого мажорика батя такой крутой, что с ним не договоришься. С министрами водочку жрёт за одним столом, а фээсбилы с рук едят. Вот насколько крутой этот мужик. А ты хошь его сынку рыло разбить, да ещё и на бабло поставить! Ты совсем, что ли?! — Я его не боюсь! И он обыкновенный гандон, который только и может беспределить, потому что бабки бати защищают. — Короче, — Сэм сделал пару затяжек выпуская приторно сладкий дым, — бесперспективняк! — Чё? — Гнилое дело. — Лады, — пожимаю плечами, хотя на самом деле ждал совсем другого ответа. — А с деньгами как? За хачей тех? — Хамид ещё на попятную не пошёл, так что сам понимаешь… Скорей всего стрелу забьет. — Воу-воу, мы с пацанами своё дело сделали, а то, что чёрные пока затаились, не я виноват! — Вы там одного конкретно так на больничку перевели, — хмыкнул он, снова выпуская клубы дыма. — Сам же сказал, понятно донести, ну чтоб сразу догнали на чьей земле живут. — Да-да. Ладно, Джо, только ради тебя, — он приподнял свою толстую жопу и извлёк из заднего кармана джинс тоненькую пачку денег. — На! А как там со своими рассчитаешься — сам решай! — Решу. Давай, — я уже встал, чтобы свалить, но он тут привстал снова и задержал меня. — Без обид, Джо, но имей в виду, всё серьёзно. — В курсах. А если так по мелочи помощь нужна будет, ну зашхериться там, на тя понадеяться в случ чего можно? — О чём базар, канешна! И кстати, скоро новая тема будет. — Лады, наберёшь меня как чё. — Давай. — Давай. Мы жмём руки, и я ухожу. На морозном воздухе дышать становится сразу легче. Дышу полной грудью и лезу за сигами. Да, не такой я себе представлял встречу с Сэмом, а ведь вчера в машине после того, как мы разъебашили эту шаурмичку Хамида, он такой довольный был. И на счёт этого Бояринова обещал всё пробить, узнать, помочь, а на деле — «Знаешь кто он?». Да! Зассал походу Сэм. Но похуй, сам решу. Внезапно возникает мысль: — А чё ты так носишься из-за этого Малого? Ну попал какой-то пацык в жопу! Ты ваще не при делах! Нах себя подставлять? — Потому что этот Бояринов — зажравшийся гандон! А я таких терпеть не могу! Да и этого жалко. — Только жалко? А с утра что было? В памяти всплыло сегодняшнее утро. Хотя я не спал полночи. Чувствовал, как парнишка дрожал рядом со мной, как его тело сотрясал кашель. И то каким он был то горячим, то холодным. Зачем я полез согревать его? Сам не знаю. Пахнет он как-то по-особенному, не так, как все. Ещё вчера, когда я его только-только к себе положил, заметил какой он… не знаю… необычный, что ли. Нет! Ахуенный он! Весь такой правильный, интеллигентный, запуганный и… и красивый! А ведь вчера я реально хотел его, ну в том обоссаном подъезде. И он не отказался бы, вот бля руку даю, ну или ногу, не отказался бы со мной! Но я ведь не пидор! Не пидор? А ночью вообще пиздец был! Еле-еле уснул. Утром, едва телефон показал начало седьмого, я встал, и вот прикол — второе утро подряд член мой стоял просто каменно, и всё это от ощущения, что рядом спит такой пацан. И не просто спит, а ещё и башку положил мне на грудак. И прикол не в том, что у меня стояк по утрам, это так-то обычное дело, просто на него стояло сильнее. Так что стоило только дотронуться, и всё — трусы загажены. А ведь как кайфово лежать рядом с ним. С таким классным парнишкой вместе! А я ведь поклялся себе! Поклялся, бля, что больше никогда! Ну с пацанами, точней на пацанов. С Гелькой, вон, замутил, а тут он… И пятно на трусах. Короче, я быстро слинял в ванную, мать уже пила чай на кухне и удивилась, чё это я в такую рань встал. А потом, проводив родительницу, начал жрать готовить, скоро мелкого поднимать и, пока варились яйца и сосиски, я курил прямо за столом на кухне, всё думая над вопросом: «Кто он такой? Этот пацан?», что я не могу просто выкинуть его из хаты, а стараюсь помочь. «Жалость!» — говорю себе в хрен знает какой раз. Но каких-нибудь нариков с района мне не жалко, вот вообще, алкашню опустившуюся тоже, да даже вон тех «чурок» Хамидовских. Поубивал бы их всех! А этот зеленоглазый, он… Он во мне будит то, что я в себе убил и забыл, причём ну очень давно. «Вот что с ним делать? Что с ним будет без меня?» — вопросы, на которые я не мог ответить. Проводив Лёшку в школу, я решил разбудить «спящую красавицу», но застыл минут на десять, глядя как он спит. Не знаю спал жар за ночь или нет, но сейчас он скинул оба наших одеяла и поджал под себя ноги в моих красных трусах и старой серой майке, чуток рваной и пиздец какой вытянутой. Я, наверное, извращенец, но залип я конкретно, тупо любуясь, как спит совсем мне чужой пацан. Вот есть в нём что-то беззащитно детское, как у Лёшки, и в то же время безумно притягательное, такое, что хотелось лечь рядом, обнять, поцеловать, по-взрослому так, эти каштановые волосы, эти щёки с лёгким пушком, этот нос, эти глаза с красивыми густыми бровями, эти губы, такие маленькие, но пухлые, а потом я заметил шрамы у него на спине… — Сука, блядь! — ругаюсь я в голос, и Малой проснулся. — О, привет. — Привет, как самочуха? Лучше? — Да, вроде, — он сел на кровати, но его повело так, что чуть не свалился. — Жрать хошь? Я принесу, если чё. — Спасибо. А потом он ел за нашим с Лёшкой столом, а я продолжал любоваться им. Да я этим только и занимаюсь, когда этот зеленоглазый рядом. Узнав адрес его матери и сказав, что идти ему всё равно не в чем, я свалил. Решил, что сначала с Сэмом перетру эту тему, потом за плащом и сумкой в контору свою жратву разносить, ну, а после двину по сказанному адресу. Бегу, бегу что есть силы. Дыхалка пока не подводит, но чувствую, что всё же надолго меня не хватит. И ветер ещё падла морозный прямо в рыло дует. Всё же это была дерьмовая идея. А ведь пять минут назад… Обычная девятиэтажка. Сначала подумал общага, что ли?! У Гельки в такой пара подруг живёт. Но нет: коридор хоть и длинный, но хаты отдельные. Вот нужная дверь, а за ней какие-то крики-стоны. То ли трахаются, то ли дерутся. На секунду задумываюсь, а потом резко стучу в давно не крашенную фанеру. — Хто? — Посылка, — надо бы, конечно, что-то умное пиздануть, но на ум пришло только это. — Какая, блять, посылка? — От вашего родственника! Послышалась шаркающая походка и дверь открылась. Опухшая рожа, мешки под глазами, вонища прямо с порога, понятно теперь, чего Малой так стремался. Не женщина, а прям наш ходячий Республиканский ликёроводочный завод. Рыгнув так, что у меня защипало в глазах, тётка спросила: — Хде посылка-то? — На почте! — я оттолкнул её и вошёл внутрь. Маленькая, какая-то вся убогая хата, даже хуже, чем у Гельки. Ноздри защекотал намертво въевшийся дух помойки и табачного дыма, словно это была не квартира, а большая загаженная пепельница. Заляпанные каким-то говном стены, грязный, почти чёрный пол, в комнате полуразвалившийся на два диван-кровать, на нём какой-то мужик в одних трусах, настолько дрищавый и дохлый, что я по сравнению с ним Шварценеггер, постельное бельё скомкано и валяется тут же, стол с кучей грязных тарелок и батареей бутылок, в углу зомбиящик орёт вовсю, на полу в луже собственной блевотины лежит ещё один какой-то хер, пузатый в трениках и майке, одна лапа у него почему-то в крови. Сначала возникает чувство, что вообще я не туда попал, но тут замечаю шкаф, чьи дверцы прислонены к стене и оттуда свисает школьная форма, на пацана лет семи-восьми, старая, вся в пыли. Но я помню, как сам одевал такую в том году на мелкого, а рядом мешок из-под сменки и криво вышитая надпись «Савельев А.» И как он тут жил? На кухне открытый холодильник отравлял запахом всё вокруг, перевёрнутая табуретка у крохотного стола, и какое-то непонятное варево на плите в закопчённой до черна кастрюле. Одинокая лампочка под потолком сиротливо освещала весь этот пиздец! — Ты кто такой? Ты? Э-э, — баба наконец отлепилась от стены. — Сашку давно видела? — Кого? — Сашку, говорю! Сына своего, пьянь! — вот ненавижу таких синячил, их и нариков. Отбросы, реально не люди, а грязь и говно. Хуже животных. — Нету его! Чё вам сем нада? То мажоры наехали, то ещё, блять, кто, а я женщина бедная, помочь некому и… — Какие мажоры? — не догоняю я. — Такие! — тётка пьяно икнула и продолжила: — Пошла к брату, а там эти. Тож усё Саньку ишут. А я знаю вот де он?! Не знаю я! Я женщина бедная, больная, никто не помога… — О, а чё тут происходит? — вылез жирный алконавт из комнаты. Я понял, что ловить тут нечего и Малой точно здесь жить не сможет, иду на выход, попутно выключив конфорку на плите. — Квартиру не спали, пьянь! В коридоре меня догнал тот алкаш. — Слышь, пацан, а сходи за пузырём, а? А то трубы горят! Улыбаюсь своей самой запоминающейся улыбкой, беру смятые купюры и прописываю этому синячеле в печень. — За что-о-о-о? — ноет он, оседая на пол. — Для профилактики. Я не Минздрав, не предупреждаю, говорю один раз: съебите с хаты, а лучше завязывайте бухать нах, а то с друганами вернусь! — снова скалюсь и сажусь в лифт. Едва я вышел из подъезда, как тут позвонил Лёшка. — Здоров, чё всё норм? Из школы пришёл уже? — Саша… — мелкий чего-то сопит в трубку. — Саша он… — Лёшк, тя не слышно. Что с ним? — Ему плохо, он умирает! — дальше я не слушал и рванул домой. Он лежит всё так же на моей постели. Бледный, как мертвец, кусает губы в кровь и стонет. Хватаю, его за руки, а он холодный, как лёд, и всё стонет и стонет, что жарко ему. Вот по-чесноку я испугался! Серьёзно. Да, я раньше видел, как ломает нариков, ну и всякую пьянь там, и сейчас это было очень похоже, что у пацыка ломка. Но Малой ведь не наркот! Его начало выгибать дугой, глаза слезились, дыхание сбилось. Сажусь к нему и заглядываю в лицо: — Малой?! Малой, ты как? А? — Всё, всё норм, просто… просто чуток жарко… стало, — а глаза его зелёные потускнели как-то. Сжимаю кулаки так, что даже ногти впиваются в ладони, потом резко вскакиваю и прописываю в стену со всей дури. Бац! Со шкафа падает какая-то рамка, бумажки, фотки, а я выпихиваю брата за дверь. — Сука! — и набираю скорую. Не знаю, как объяснить, поэтому просто быстро говорю адрес и что у несовершеннолетнего температура, жар и потеря сознания. Потом стою над ним, и просто смотрю, а он, придя из забытья, отвечает мне тем же. Зелёные, чуть мутные глаза говорили мне о боли. О страшной боли у него внутри, а губы шептали, что всё будет хорошо. — Держись, врачи едут уже. — Спасибо, Дим, — и он улыбается, сквозь боль. Я вот вижу, как его ломает, но он всё равно мне улыбается. И улыбка у него такая светлая. Спустя двадцать минут, которые мне показались двадцатью годами, приехали «айболиты». Быстро осмотрели его и тут же положив на носилки, потащили вниз, попутно расспрашивая меня «Кто он такой?». Я «нёс какую-то пургу» про младшего двоюродного брата, который потерял вчера паспорт на улице и простудился там же, и что его родители в командировке в каком-то Мухосранске, и ещё много чего. Но главное, я залезаю в куртку, уже выходя за дверь, оставил Лёшку, крикнув, что скоро вернусь, и чтоб ждал мать, и упрыгал вслед за врачами. Почему-то просто так отправить его одного в больницу я не смог. Вот кто он мне такой?