Ошибка

Саша В который раз убеждаюсь, что всё же есть добро в нашем мире. И хорошие люди есть! По крайней мере нескольких я знаю точно. А вот один из них! — Зачем тебе это надо, Саш? Лежал бы в больнице и дальше, тем более швы пока ещё не зажили, — сказал мужчина, запрыгивая за руль. — Евгений Сергеевич, ну как вы не поймёте?! Дима мне не посторонний! — Да, понял уже: ради какого-то бандита ты меня бы просить не стал, — буркнул он, выезжая с парковки возле больницы. Всю дорогу до тюрьмы мы ехали молча, перебрасываясь дежурными фразами. Просто мужчина, как только я ему сообщил о наших планах и попросил помощи, сразу заявил, что это будет недёшево, но он не возьмёт с меня ни копейки. Смешно, конечно, ведь у меня за душой ни гроша, но я готов был отблагодарить его по-другому, правда сам не знал как. И вот тогда он меня удивил — после моего очередного: «Спасибо. Я вам всю жизнь обязан буду», он тогда произнёс, серьёзно так и с вызовом: — Запомни, парень! Просто запомни: я живу по принципу «можешь помочь человеку в беде — помоги»! Просто так! Без всяких благодарностей, без шуршащих конвертов и вымученных улыбок. Просто помоги! Вот если бы так не каждый второй, а хотя бы тысячный, стотысячный жил, представляешь в каком прекрасном мире мы бы жили? Это, именно это и делает нас людьми, на мой взгляд, — помогать другому и чувствовать чужую боль! Тогда я понял, что на таких Евгениях Сергеевичах и держится всё! Охрана Бояринова после побега Дениса вообще потеряла ко мне интерес. Да, тот лысоватый дядька Константин Николаевич ещё раз допросил меня, но я ведь правда не знал, только догадывался, где скрывается краса и гордость нашего 10 «А», так что со спокойной совестью отвечал, ничего не видел, ничего не слышал и вообще спал. Сегодня адвокат вот так просто сказал, что забирает меня на пару часов. Врач нахмурился, а новый охранник-шкаф созвонился с кем-то, а потом махнул головой. Правда, на выходе предупредил, чтобы вечером я был в палате. Но сбегать сегодня я и не планировал — нужно ещё кое-что обсудить и вылечиться до конца. Двор. Широкий такой, заснеженный. И снег здесь белый и чистый, наверное, потому что все машины стоят на стоянке, а не ездят вперёд-назад. Забор, кирпичный такой, высокий, метра три, а может больше, и сверху ещё колючая проволока намотана, а по углам стоят камеры. А в центре маленькая будка проходная и большие ворота, выкрашенные в зелёный цвет. За забором красно-коричневое здание, плохо видимое отсюда, но можно разобрать, что все окна закрыты решётками. После ухода Евгения Сергеевича время тянется безумно медленно, но сидеть в телефоне я не могу, радио слушать тоже, поэтому просто гипнотизирую взглядом дверь, через которую входят и выходят немногочисленные люди. Неожиданный шум привлекает моё внимание, и во двор въезжает грузовик. Обыкновенный ГАЗик, белый такой, фургон с зелёной надписью на борту «ФСИН РОССИИ». Надо будет потом спросить, что это значит, явно что-то не очень хорошее. А потом прозвучал резкий звонок, и ворота открылись; тут же залаяли собаки, с той стороны показались люди в камуфляже и с автоматами. Крики, в основном мат, и мне стало страшно. Я понял, что здесь происходит. И так больно в груди стало, что Дима сейчас там, и что он может оказаться там на годы. Годы! — А кто он тебе, этот гопник? — вылез молчавший до этого противный внутренний голосок. — Чего ты печёшься о нём? Ты уж если решил быть с Денисом, то и будь! А тут с двумя?! И рыбку съесть и на хуй не сесть?! — Дима — мой друг! — А он об этом знает? — Я считаю его своим другом, и я хочу, чтобы у него всё было хорошо! Если бы не он, я бы умер! — Во-во. Если бы не он, ты бы нож в брюхо не заработал. — Да заткнись ты, сука! — крикнул я в голос и ударил по приборной панели, даже глаза повлажнели. — Я его всё равно НЕ брошу! НЕ БРОШУ! При встрече парень обнял меня так, что у меня захрустели кости, и мужчина велел Диме перестать. А тот улыбался так искренне и даже виновато, и всё повторял: — Сорян, Малой, я — сука! Падла и тварь, я знаю! — а ещё он держал меня за руку всю дорогу и смотрел в глаза. И были это не глаза бандита или уголовника, это были глаза счастливого человека, которому наконец-то повезло в жизни. На прощанье он пожал нам руки и сказал, что если не посадят, то, наверное, уйдёт в армию. А я пожелал ему удачи, а Евгений Сергеевич предупредил о каких-то договорённостях, и мы уехали, оставив парня со шрамом в его дворе. Домой к мужчине мы ехать не рискнули, хотя там, я догадывался, Дэн с ума сходил. Звонить тоже не стали. Мужчина всерьёз опасался, что охрана Бояринова начнёт подозревать его, тогда всем нашим планам настал бы конец. Поэтому он даже телефон Денису не купил, мотивируя это фразой: «Заработаешь — купишь, а пока радуйся тому, что имеешь». Дэн сначала психовал не по-детски, но потом вроде одумался. Во всяком случае у них был серьёзный разговор, в суть которого меня не посвятили, но я понял, что мужчина просто поставил Дениса перед выбором. И Денис этот выбор сделал. Следующим вечером я перебирал вещи, оставленные мне Денисом. Ну те, которые были бы мне впору, и я бы в них не выглядел, как карандаш в стакане. Всё ж он покрупней меня. Сложив всё аккуратно в сумку, я хотел было уже позвонить Базу и поболтать о жизни, как в коридоре послышались голоса. Громкие такие. Ну, думаю, Игорёк подождёт, и я ползу на выход. — Вы понимаете, о чём просите? — Сан Саныч, мой врач, стоял в двух метрах от палаты, так что я мигом отпрянул от двери. — Да, понимаю. Но обстоятельства требуют немедленного решения! — Это! Это слишком! И я не про ответственность, это же… убийство. — Доктор, не забывайтесь! Не вы решаете, что будет с пацаном. — Зачем вам всё это? Вот просто зачем? — Анатолию Борисовичу не нужны неприятности. А пацан много видел, кое-что знает… В общем, если боитесь, то всё сделать могут мои люди, только приготовьте необходимые препараты! — Но… но это же статья… Это соучастие в убий… — Хватит! Вы лично получите очень хорошую сумму, а если сделаете всё сами, она удвоится. Но если не будете держать язык за зубами, то… — Я понял. Но у меня есть встречное предложение: может быть, я свяжусь с людьми, которые позаботятся о мальчике. Они дадут вам гарантии, что вам он не причинит никаких проблем и вы его не увидите никогда. — НЕТ! Это исключено! Готовьте инъекции и запомните: только мёртвые никогда не болтают! Причину смерти потом напишите, какую хотите. Они ещё что-то говорили, а я зажал рот рукой, чтобы не закричать, и сполз на пол. Меня хотят убить! Убить! Вот этот вот доктор в очках, который меня лечил и спрашивал про болевой порог! Вот этот вот лысоватый дядька-охранник, который помогал меня тащить до машины! И главное, это ведь отец Дэна — Анатолий Борисович, хочет меня убить! «За что? — чуть не закричал я в голос. — За что, суки? Что я вам сделал?» Слёзы полились ручьём, но внутри уже появлялся слабенький дух сопротивления. Вскакиваю, как псих, и тут же зашвыриваю все, что можно и нельзя в сумку, быстро одеваюсь сам. На тумбочке лежит нож. Тот самый Димин. Доктор тогда вернул. Беру его в руку. «Буду драться! Не умею вот совсем, но так просто не дамся!» — сжимаю его сильней, но у двери торможу. Блин, охранник сидит, те ушли, но этот «шкаф» сидит в телефоне, вон, зависает. Откуда только такие здоровые лоси берутся? Быстро пишу Евгению Сергеевичу, что да как и стираю номер. Хлоп! Дверь отворилась. И вошла… Надя! Самая весёлая, да и, наверное, самая красивая медсестра этого отделения, а может, и больницы. — Сан Саныч, велел проведать тебя и сказать, что назначил ещё кое-какие уколы. А ты? Куда это ты? Подбегаю к ней и хватаю за руки. — Помоги мне, пожалуйста! Помоги! Они убьют меня! Мне надо сбежать! В её глазах мелькает страх — я же, дурак, в руке ножик держу, но потом вдруг появляется понимание. Она знает! Она в курсе! В коридоре что-то шумит, мы синхронно смотрим на дверь, и я уже понимаю, что сейчас она закричит и тогда — мне конец. Пальцы, сжимающие нож, вспотели, и я уже не знаю, ЧТО делать! Но она кивает головой, зачем-то приспускает свои зелёные штаны на попе: — Должен будешь, симпатяжка! — и выходит из палаты, а через секунду там раздаётся: — Молодой человек, вы мне не поможете? Не веря в то, что происходит, я подкрадываюсь к двери и… Пустой коридор. Тихо, но максимально быстро, скачу по этажам, на ходу залезая в куртку и напяливая капюшон на самые глаза. Из здания выбегаю без приключений. Я знал, что Дима здесь. Догадался, что вряд ли вечером он будет дома сидеть, скорей всего захочет отпраздновать своё возвращение. Снова знакомый забор и лаз. В здании всё тот же запах сырости, помойки. Хорошо, что ветер выдувает всё. А сверху, на втором этаже, песни, крики, визг, весёлая матерщина. Снова становится страшно: «А вдруг я пришёл не туда? Вдруг я не вовремя?». Да, я должен скоро быть в условленном месте, где меня будет ждать наш адвокат, но я понимаю, если я сейчас не увижусь с Димой, то потом не увижу его, возможно, никогда. Поэтому какая-то неведомая сила заставляет меня идти вперёд. Я чувствую, просто чувствую — он там! Мы смотрим друг на друга. Нет! Не так. Глаза в глаза. И сейчас я не просто вижу, а буквально по биоволнам вокруг понимаю — этот парень тоже ко мне неровно дышит. Он оставляет своих друзей, берёт меня за руку, и мы просто уходим, не замечая и не слыша, как в спину несутся возмущённые возгласы и неслышимые мной никогда ругательства. — Ты чё… В смысле, что будешь? — спрашивает парень, изучая меню. Мы сидим в какой-то забегаловке, очень похожей на ту шаурмичную, которую Дима тогда разнёс с друзьями. Только тут места побольше, столики, стулья, молоденькая официантка ходит. — Не знаю, у меня денег нет, — дурацкая ситуёвина, но я даже не думал, что мне понадобятся деньги. — Хуйн… ну то есть решим вопрос, — и он достаёт пару смятых купюр из кармана. А потом мы едим что-то отдалённо напоминающее шаурму и бургеры и смотрим друг на друга. Затем мне приносят молочный коктейль, да зима на дворе, но что-то захотелось. Дима хотел заказать пива, но, глядя на меня, взял себе такой же молочно-белый напиток в высоком стакане. Правда, трубочку сразу выкинул. — Дим, ты, наверное, зря это всё! Ну, друзей бросил и вообще так… — Малой! Опять ты за старое?! — чуть громче обычного сказал он и потише уже добавил: — Я решил посидеть с человеком, с которым хочу пообщаться. Я хочу отблагодарить тебя хоть как-то! И я хочу с тобой пообщаться. Я хочу! Сам! А эти не пропадут. Чё я их не знаю, что ль?! Набухаются, а потом будут баб разводить, а те ныть, что холодно, и они типа не такие. Гондонов мало и вся остальная шляпа. Стандартная у них программа. Ты лучше скажи: сам как? Куда сейчас и потом чё делать будешь? — Ну, я сейчас к Евгению Сергеевичу, а потом у него план есть. Ну на счёт Дениса — как ему не попасть в руки отца. — Уёбок этот мажористый?! — Дим, он хороший. — Малой, я — Джо! Давай на будущее, ага?! — Ладно. Джо. Как индеец из Тома Сойера! — ляпнул я, а парень как раз делал глоток коктейля и поперхнулся так, что у него молоко пошло носом. Я прыснул, а он сначала злобно зыркнул на меня, но не удержался и сам засмеялся. — Какой ты нах Джо? Кинул пацанов и девушку свою ради какого-то чмырдяя! А Диман? Может, ты и сам чмырдяй? — в трёх метрах от нас стояла компания: два пацана и две девчонки. Один из них забирал заказ у стойки, а троица глядела на нас. — Ладно, пойдём! Оставим этих педиков вдвоём, пускай пососутся, — бросила брюнетка в зелёной куртке с меховым воротником. — Эх, бля, Диман! — высокий парень в красном пуховике и без шапки с сочувствием посмотрел на нас. — А ведь был когда-то норм пацан, а щас! Хватаю Диму за руку и едва успеваю произнести: — Не надо! Но уже поздно. Зрачки парня опасно сузились, а кулаки сжались, и он рванулся к ним. — Чё есть чё-то предъявить, Кот? Давай, ёпт! Давай! Или чё, шкур наслушался, смелым ся почувствовал? А? Я не успел заметить удара, но высокий парень сложился пополам, девчонки взвизгнули, а второй пацан бросился на Диму. Но тот видимо был готов. — Ты чё, э-э… — договорить он не успел, Дима ударил его ногой в грудь. А затем снова вернулся к первому. Ударил ещё несколько раз по лицу. — Поясни за пидора, Кот! Давай, бля, поясни! Девушки что-то крикнули, а Дима схватил со стойки какой-то стакан и плеснул из него прямо в ту в зелёной куртке. Снова визг: «Урод!» — они выбежали, а за стойкой женщина громко объявила, что сейчас вызовет полицию и ГБР уже едет. Подбегаю к парню, у него дрожат руки, а глаза налиты кровью. Быстро застегнувшись, я схватил его за рукав и что есть силы потянул за собой. Мысль о том, что мы так и не расплатились, пришла только, когда мы добежали до угла соседней хрущёвки. — Погодь! Погодь, Малой! — Дима остановил меня и прижал к стене. — Надо убежать. Подальше… Ох! — я перевожу дыхание. — О чём ты думаешь? Вчера выпустили — сегодня снова хочешь сесть? — Из-за тебя же всё! Из-за тебя! — с вызовом крикнул он. — Я… Я не знаю, как быть! Ты… ты во мне будешь такое, что я забыть давно хотел, но тебя вот вижу и… И не могу, бля! — с жаром произнёс он. — Нам надо возвращаться, Джо! Тебе — домой, мне — к Евгению Сергеевичу! Он улыбнулся как тогда, и шрам на щеке стал ещё длиннее. — Знаешь, почему я выбрал себе погоняло такое — Джо? — Нет. — Потому что история Джокера в Бэтмане — это про меня. Ну, у меня она раньше случилась, чем когда кино сняли. — Расскажешь? — Пойдём. И вот вместо того, чтобы разойтись по домам, мы вернулись в заброшку. Но Дима повёл меня в другую ее часть, и мы поднялись на самую крышу. Тут было холодно, дул сильный ветер, было наметено уже много снега, но главное, едва я посмотрел вниз, просто обомлел: почти полгорода было видно отсюда. Непередаваемое красивое зрелище. Ночной город со всеми его огнями, несущимися машинами и прохожими. Да, всего пятый этаж, но выглядело круто. Наша школа, вон, виднелась тоже, и я различал окна кабинетов, в которых так недавно сидел. В воздух взвилось синеватое облачко. Дима прикурил, протянул было пачку мне, но усмехнувшись забрал и положил в карман. — Я сюда давно прихожу. Один. Просто постоять. Подумать, ну или когда видеть никого не хочу. — Он вновь потрогал свой шрам. — Ты его получил не в драке? — Блин, ну что я несу? Парень ведь открыться мне решил, а я… даун! — Можно сказать и так… Мне было двенадцать тогда, — медленно начал он, выдыхая дым в темноту. — Мать тогда с Лёшкой дома сидела. Он болел чем-то, отит, что ль, не помню уже. Плакал только сильно по ночам. А ещё дома был ОН. Мразь! Как раз с очередной шабашки его попёрли, и он сидел дома и бухал. Не, ты не думай, он не батя мне. Лёшке — да, мне — нет! Поэтому он, когда трезвый был, звал меня «эй ты», ну или «нахлебник», а когда бухой и злой, то… Короче, мелкий ревел вовсю, а я из аптеки прибежал — мать за лекарствами посылала. Ну и не помогало ничего, Лёшка всё плакал, ну тогда ОН не выдержал и пошёл их с мамкой успокаивать. Он как раз какой-то тупой сериал смотрел и ржал, как конь, а тут мы с детским плачем. И взял с собой нож. От услышанного я замёрз, буквально весь заледенел. И не от уличного мороза, хотя он крепчал, а от этих слов. От этого тона, почти будничного, такого, будто парень говорил, почему не купил в магазине хлеб. От этого было как-то по-особенному страшно. — Я вылез вперёд, пару раз въебашил ему, крикнул матери, чтобы или закрывались, или бежали, а он взял башкой меня об стену ёбнул. Раз пять, а потом говорит: «Димочка, чё ты такой серьёзный? Чё бычишь на меня? Улыбнись! Улыбнись, Димочка!». Схватил меня за волосы — я тогда гриву почти до плеч носил, — в дыхалку пробил, зажал и… И ножом по щеке! Вот, — рука парня скользнула по шраму. — «Димочка, улыбнись!» — всё повторял. Я не заплакал тогда, нет. Просто закричал, стал отбиваться вовсю. Но хули там: сто кило против меня, пиздюшонка! Потом мать обрабатывала рану, обещала его посадить. А я не думал тогда об этом. Ну, подумаешь по роже получил. На тренях и не такое было. Если б я знал! — пацан повернулся ко мне и в тёмно-карих глазах было столько боли, что я чуть не отшатнулся. — Если б я знал, Малой, что такая хуйня по жизни будет, да лучше б он меня по шее писанул, — снова затяжка на полсигареты. — В школе и в секции мне сразу дали погоняло Шрам. Но девчонки стали сторониться и в спину кричать: «Урод!». Я сначала даже гордиться стал, типа настоящий мужик, шрамы-то украшают. Но потом, то ли предки там чего-то напиздели, но меня школота сторониться начала. Даже дноклы мои. А я плакал, когда один был, как баба ревел, и тренить стал ещё жёстче. Думал в следующий раз убью этого гада. А эти все мне нах не нужны. И тут, прикинь, в секцию к нам парнишка стал ходить. Антоном звали. Мне почти четырнадцать, ему — чуть меньше. Русый такой, глаза голубые. Не такие пиздатые, как у тебя, но всё равно… прикольные. И вот он меня нихуя не сторонился! Сам первый руку протянул, ну и вместе с ним мы тренироваться начали. Правда, в спаррингах я ему поддавался, сам не знаю почему, и всерьёз не бил, да и он мне иногда поддавался. Ваще классно с ним общались. Я уж думал: вот он, мой самый лучший друг. Кароче, ахуенный он был, но мы ж взрослеем. Ну и канешно, начали смотреть порнуху у него дома, дрочили вместе, а потом я на него в душе засмотрелся, ну, когда мы вдвоём были, и, прикинь, не знаю чё нашло — поцеловал! Дима улыбнулся, мягко так, как улыбаются, наверное, старики, вспоминая что-то очень-очень приятное из тех давних времён, которые уже никогда не вернуть. — И мало того, что поцеловал, сказал, что он мне нравится. Как в бреду был, понимаешь? А он оттолкнул меня, обозвал пидором и сказал, чтобы я — урод не приближался к нему, и что завтра все вокруг: школа, секция, двор, район — все, короче, будут знать, что Диман, который Шрам, — пидор! Вот тогда у меня кукуха чуть не съехала, ну или съехала, не знаю! Всю ночь не спал, не знал, чё делать! Но быть больше той тряпкой, которую зажали и вытирают ноги, я не намерен. Поэтому выцепил его с утра перед занятиями, сам на нервяке весь, и… И прямо на школьном дворе отмудохал его со всей дури! — тут в глазах парня прямо огонь вспыхнул. — Бил так, что потом малолетки из первых классов его зубы находили на асфальте! — бычок сигареты спланировал вниз в снег, а парень прикурил новую. — На лицо ему прыгнуть хотел! Ничо ваще не соображал. Если б не оттащили, наверное, убил бы! Я тогда ваще дурной был, всё похуй казалось, хотя я и сейчас не сильно поумнел. Ну, а потом, так как четырнадцати ещё не было, но статья, меня — в специнтернат. Там тоже то ещё попадалово было, но с зоной не сравнить! — снова улыбка. — Ты, Малой, если чё, запомни: там силу уважают, языком тоже, конечно, владеть надо, по фене ботать, но сила главней! Слабых везде гнут! Везде! Я, кстати, там даже занимался, ну чтобы в форме быть. Тоже прикол, но это реально помогает, ну, когда там отжимаешься или приседаешь. Сделал соточку, и башка пустая, никаких тебе тупых мыслей! Ну, а когда я вернулся ЭТОГО дома уже не было — счастье, блядь, но бабла тоже нет. Лёшка, вон, растёт, всё надо, а в школе на меня, как на монстра смотрят. Ну и я, короче, свалил после девятого. Поначалу пошёл в технарь наш, но не моё, ну, а там уже Сэм нарисовался. А кто это такой, знать тебе не обязательно, хотя, по большому счёту, такая же гнида, как и я! А я конченая тварь! — Ты не гнида! — мой голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо. — И не тварь! Я вот думаю, что если у человека хоть немного тепла и доброты в сердце осталось, то он в принципе не может быть сволочью последней! Не бывает так! — Да чё ты о жизни знаешь? А? Ты видел, какие суки на свете живут и что творят? — Это не значит, что нужно уподобляться им! — Уподо… Чё? Я слов-то таких не знаю! — А что такое любовь знаешь? Тебе ведь нравился тот Антон. — Ага, — пацан скривился. — А потом я его жёстко так отпиздил. Чуть не вальнул, и тебя вот тоже. — А если б была возможность начать всё заново? Ты… Ты бы так же поступил? — Не знаю. Но он был такой классный, а я… Я — урод! Боюсь своего поступка, но всё же разворачиваю его к себе, кладу руки ему на плечи, а сам смотрю в глаза. — Дим, ты — хороший! От него пахнет никотином, по́том и немного тем бургером, а ещё чем таким мужским, отчего в нём чувствуется тот самый человек, который не предаст, не кинет и не подведёт. И меня вот совсем перестал пугать его шрам, и я сам тянусь к его жёстким губам. Парень опешил, но не отскочил. Напротив, притянул меня к себе. А я? Я понял, что мозг мой отключился — да и чёрт с ним! Я хотел быть с этим парнем, чувствовать его, любить его! Ну почему нельзя быть сразу с двумя? И Денис классный, и Дима хороший! Скрип снега, какой-то посторонний шум, кашель. Едва я отлип от парня, в морозном воздухе прозвучало: — Улыбнись, Диман! — Сэм? Напротив нас стояло четверо парней.