Ошибка

Денис — Чё раззявился? — окликнула меня соседка Раиса Ивановна. — Особое приглашение надо, что ли? Нагадил — убирай! Я стою на кухне этой коммунальной квартиры и разглядываю, как на давно не крашенном полу растекается жёлто-коричневая субстанция — мой ужин, типа. Решил, что быть поваром, как два пальца. Сука! — На вот! — и соседка протянула мне тряпку. — А швабру? — Я свою не дам! Иш чаво удумал? И откель вы тока такие неумехи берётесь? Желание послать старую суку просто огромное, но я сдерживаюсь. Сам на это дерьмо подписался. Наклоняюсь и начинаю вытирать склизкие, разваливающиеся, похожие на червяков макароны. Бабка, шаркая старыми, наверное, ещё времён царя, тапками, попёрлась к себе, а я, убедившись, что она скрипнула дверью, тут же открыл её кухонный шкафчик. Древняя столетняя соль и перец, засохший лавровый лист — это точно не пойдёт! Тут смотрю на столе томатная паста стоит, правда банка закрытая, но пофиг. Тихо матерясь, изо всех сил сжимаю банку, и вот заветный щелчок, а дальше я, как сумасшедший, работаю ложкой. Да, без хлеба это не то, но голод сейчас такой, что я съем всё, что угодно. — А ведь раньше то, что готовила Анна Петровна, я сразу выкидывал, только понюхав! — приходит запоздалая мысль, но сейчас не до раскаяния, тем более эта «Помидорка» даже ничего так на вкус. Вот уже который день я живу в этом аду, и, кажется, этому никогда не настанет конец. — Ты понимаешь, что теперь у тебя только один выход?! — сразу взял быка за вымя Евгений Сергеевич, едва я залез к нему в машину, и он нажал на газ. — Да понимаю я всё! Чё вы со мной, как с маленьким? Лучше скажите, Сашка когда будет с нами?! Умные и немного насмешливые глаза посмотрели на меня через зеркало. — Саше пока надо лечиться, а то вы с этим юным наркобароном чуть не угробили парня. — Я-то тут причём? Это всё тот гопник со шрамом на морде, а я ваще не при делах! — Да?! — машина лихо притормозила на светофоре. — А кто насиловал его? Кто избивал? Кто травил наркотой? Кто всё это делал? Или, может, он сам? — мужчина, забыв на секунду про руль, повернулся ко мне. — Я знаю, что это всё ты! И давай-ка, парень, решай: или ты начинаешь в ускоренном темпе исправляться и становиться нормальным членом общества, или… Сзади бибикнули, и мы снова поехали. — Или? — повторяю я. — Или выходи прямо сейчас и сам разбирайся со своими проблемами! Только Сашу не впутывай! А я не тот человек, кто будет бегать за тобой и подтирать тебе задницу. Говорю это сразу! Минут пять мы молчали. Вот гад он! Ещё какой гад: сначала помочь обещал, а сейчас вон как завернул. А с другой стороны! К кому мне, бля, ещё обратиться? К отцу возвращаться смысла нет — дядя Семён, наверное, уже ждёт меня со дня на день. И вот ведь прикол, больше родни-то у меня как таковой нет! Вообще! Да, есть тётка, но она где-то в Питере вроде, да и не моя она тётка, а матери. Есть ещё какие-то родственники отца типа двоюродных или сводных братьев. Но их я не видел с детства, где живут не знаю, да и вряд ли они обрадуются, если я с Масиком заявлюсь к ним в ближайшее время. Вот что делать? — Я согласен! — тихо говорю себе под нос, рассматривая, как мы съезжаем с центрального проспекта на какую-то неглавную дорогу. На окраину вроде куда-то едем. — Что ты сказал? — Я согласен, — повторяю я зло. — Я буду вас слушать, только помогите мне и Маси… и Саше помогите! — Любишь его? — вдруг спросил он. — Да. — Я серьёзно спрашиваю! — Да. Да, бля! Я сам не знаю, чё со мной! — выкрикнул я. — Он не реальный! Такой классный и такой хороший, что просто башню мне сносит! Да, я — долбоёб, но без него не могу! Нужен он мне, как воздух, блядь! — А теперь подумай: а ты-то ему нужен? Оставшийся путь мы проехали молча. Я думал, что мы едем к нему домой, но мужчина свернул к каким-то старым и убогим пятижкам. Я было подумал, что тут объезд какой-то через дворы, но он вырулил к крайнему дому и, припарковав машину рядом с трансформаторной будкой, выключил двигатель. — Ну что сидишь? Пошли! Или передумал? Тёмный, без единой лампочки, а от того более стрёмный, подъезд, растрескавшиеся ступеньки, по две двери на каждом этаже. Мы поднялись на четвёртый. Мысль о том, что меня сейчас просто утащат во тьму, а там убьют, расчленят, а потом ещё и изнасилуют появляется совсем некстати, и коленки начинают подгибаться, а руки чуть дрожат. Мужчина тем временем достал из кармана ключи и открыл дверь. — Да, не боись! Заходи. Раиса Ивановна, принимайте гостей! Коридор длинный такой и двери по обе стороны, пара лампочек под потолком и столетняя тётка. — Чё эт за ёбаный пиздец? — пожалуй самое цензурное, что смог выговорить я. — Не матерись! — прилетел лёгкий подзатыльник. — Это теперь твой новый дом. И гарантирую, если ты сам не будешь искать приключений на свою пятую точку, а также светить своей смазливой мордашкой на каждом углу, то тебя тут не найдут. Правда ведь, Раиса Ивановна? — А як же! У нас и участковый наш ни ходють, и другие органы, — сказала эта Баба Яга. Старая, вся высохшая, как жердь, высокая, в вылинявшем цветастом халате и тапках на босу ногу. А лицо-то сморщенное всё, как картошка печёная, б-р-р-р! — Ну хватит стоять, пошли! Раиса Ивановна, чайку организуете?! — Конечно, милок. Какой разговор, у меня и сахар есть, и карамельки. Мужчина потащил меня вглубь коридора и отпер самую крайнюю дверь, зашёл, пошарил по стене и включил свет. Комната размером с мой сортир дома, кровать у стены, двухстворчатый шкаф, стол в углу и две табуретки. В другом углу какой-то железный гроб уёбищно бежевого цвета с каким-то мудрёным названием «Свияга», а ещё тумбочка и телевизор-ящик, квадратный такой, на ней. — Это теперь твой новый дом! — обрадовал меня мужик. — Давай располагайся, но не забудь завтра тебе на работу! — Чё-ё-ё-ё? — у меня, наверное, челюха на пол упала, а глаза вообще сейчас вылезут из орбит. — Ка-какая, нах, работа? Меня ж отец и-ищет вовсю? — Да он издевается этот мужик. Псих он, точно! Надо валить отсюда, пока я каких-нибудь вшей тут не подцепил, но для начала… Замахиваюсь, и когда до носа этого гандона остаётся буквально миллиметр, мою руку перехватывают, и я встречаюсь взглядом с полом. — А-атпусти… те! — какой у него захват сильный. — Отпустите, пожалуйста! — Чтобы в первый и в последний раз! — он толкнул меня на кровать. — В общем, включай слуховые аппараты на максимум и мотай на ус, повторять у меня нет желания. Завтра тебя объявят в розыск! Будут допрашивать всех, в том числе и меня, и Сашу. Его в первую очередь. Поэтому я и настоял, чтобы он ничего не знал! Зная твоего отца, скажу так: выезды из города перекроют через три-четыре часа. Может быть, быстрее — твой отец в хороших отношениях с нашим генералом. Потом объявят розыск по стране: покажут во всех новостях, во всех СМИ будет твоё фото. Попутно с этим, тебя будет искать и служба безопасности отца, а там далеко не дураки. Они в первую очередь пробьют все твои контакты: друзей, приятелей, собутыльников, девушек и всех, с кем ты спал! Поэтому, кстати, ты не должен ни под каким видом пока кому-то звонить или выходить в интернет под своими старыми аккаунтами. Дальше, это самое безопасное место, потому что лучше всего спрятано то, что лежит на самом видном месте. Ты пока не будешь ходить в школу, но эту проблему я как-нибудь решу потом, а пока просто запоминай: ты отныне «внук» Раисы Ивановны, приехал из деревни, и она подтвердит! — старуха, появившаяся в дверях, закивала и поставила на стол две чашки с горячим чаем и насыпала горку каких-то карамелек. — Так вот, она работает дворником, и ты завтра идёшь ей помогать! — видя мой, наверное, совсем охреневший вид он добавил: — На дворников никто не обращает внимания, тем более оденешься соответствующе. Выполнишь всю работу, и тут же иди сюда и сиди тихо, жди Раису Ивановну, ну или меня на крайняк. Я тоже буду тебя навещать время от времени, но не завтра. На счёт денег: я знаю, что у тебя есть заначка, поэтому пока трать её, но только на продукты. И не звони мне! — Да у меня и телефона-то нет! — Не звони никому! — повторил он. — И главное помни: накосячишь, вылезет твоё я, тогда всё! Конец! Я не смогу помочь, никто не сможет помочь. Попадёшь к отцу, то сам понимаешь, ЧТО будет! — Понимаю. — А теперь пей чай и давай рассказывай, на какое наследство ты можешь рассчитывать, в случае если суд признает тебя эмансипированным! Утро красит нежным светом Стены древнего Кремля, Просыпается с рассветом Вся Советская земля.* Я вскочил с кровати, как ненормальный, и тут же, повернувшись на бок, свалился на пол. Пока боль не пришла, верчу в темноте головой, пытаясь понять, где я нахожусь и что вообще происходит. Через секунду начинает ныть колено, а музыка за стеной не прекращается, зато дверь передо мной отворяется, и резкий луч света падает на меня. — Проснулся, буржуй! Давай-давай, времени мало, я чай ужо поставила, щас попьём и бегом на улицу. За ночь снега-то опять навалило! — В смысле за ночь? — глаза всё никак не могут привыкнуть к свету. — А сейчас разве не ночь? Окно в моей комнате было совсем тёмным. — Кака ночь? Кака ночь? Полпятого уже. Айда вставай и одевай портки. Эх, вы молодёжь! Чуть не грохнувшись в темноте, я залез в джинсы, свитер, кое-как нашёл носок, второй, видимо, удрал ночью, не выдержав всего этого, и я попёрся на кухню. Горячий до ожога языка бледный чай, яичница из одного яйца, чёрный хлеб без масла, вчерашние карамельки. Поковырявшись ложкой для приличия, я сказал, что сыт, а эта «черепаха Торчилла» потащила меня на улицу. И вот, двор, заметённый снегом, ветер бьёт прямо в морду, мороз сковывает пальцы и дерёт щёки и нос, а у меня в руках лопата, маленький ломик и направления, которые показала старуха. Отсюда и по кругу. Четыре дома вокруг и по центру. Машины не трогать, а тротуар чистить по максимуму. Матерю всех, кого знаю и не знаю, смотрю на месяц, что вылез из-за туч, и тихо шепчу сам себе: — Я справлюсь, Сань! Справлюсь! Снег, казалось, никогда не кончится. Я разгрёб весь тротуар у одного дома, но стоило перейти к другому, как всё убранное снова засыпало. Я весь взмок, свитер прилип к телу, пот заливал глаза, а я всё грёб и грёб. Наконец не выдержав, я кинул лопату в сугроб и крикнул в небо: — Хватит! Хватит уже, сука! И вот ведь прикол. Снежинки покружились ещё минут пять и перестали. Не веря в такое чудо, я вновь взялся за лопату. Постепенно народ из домов стал вылезать, и этот Евгений Сергеевич оказался прав: на меня на самом деле никто не смотрел. Ну гребёт снег какой-то идиот в дурацкой телогрейке и оранжевом жилете, ну и хэ с ним. Сколько я так грёб, не знаю, но когда измученный и уставший, как собака, стирая грязной варежкой снег с рожи, я поднялся в квартиру и только хотел было постучать, как дверь открылась. — Ну шо? Усё? Видала я, как ты гребёшь, — сила есть, а ума нема! Ладно, горе ты моё луково, снимай жилет и пошли! — Куда? — опешил я. Сил на то, чтобы грести этот уже ненавидимый мне снег не осталось. — Как куда? Работать! Ты шо, удумал, я тя задарма кормить буду? А ну шагом марш за мной. И я пошёл за ней. В крайнем доме на первом этаже оказался магаз, продуктовый. Но мы со старухой пошли не в главный вход, а к торцу. Там у ворот стояла какая-то тётка лет сорока-семидесяти на вид, в синем форменном сарафане и телогрейке. Увидев нас, она спрятала телефон в карман и тут же подбежала к бабке. — Рая! Рая, привела? Ну что он, да?! — Да, он, он! Це внучок мой, Дениска! Хлопчик хороший. — Ой, я так рада, а то Михалыча опять с язвой скорая увезла, а Васька от Альбиночки не отходит, вот-вот родит. А товар тоже ведь не бросишь, принимать надо! — Ты не боись, Катерина, он тебе во всём поможет, а я пошла! — старуха лихо повернулась через левое плечо и почапала обратно, а я уставился на тётку: — Чё делать-то? — Товар разгружать, сейчас подойдёт, — я сначала даже не вкурил, что за товар, как во двор, кряхтя мотором, въехал грузовик с надписью на борту «ПРОДУКТЫ». — Ну что, встал? Разгружай! — весело сказала мне тётка, едва вылезший водитель поздоровался с нами и открыл двери фургона. — Кто? Я? — Ты конечно! Я сейчас дверь подопру и покажу, куда складывать. И до обеда, до самого обеда, блядь, я только и делал, что разгружал ящики и коробки с мешками. За первым грузовиком приехало ещё два. А пока я таскал и раскладывал свою поклажу, эта Катерина, трещала без умолку про свою семью. Про своего мужа Серёжу, и его дочку Машеньку, которая ей, как родная, да ещё и полезла фото показывать с какого-то утренника. Смешная тётка, назойливая, не злая вовсе, даже не особо хотелось посылать её, а когда я мельком всё же глянул на фото в телефоне, мне вдруг в груди кольнуло что-то. Я даже чуть мешок с луком не уронил. И в глазах защипало. Хотя чего такого? Рисунок детский сфотканный: три непропорциональные фигуры с большими телами и палками руками-ногами, ну ещё наличие усов и длинных волос, и подпись «Папа, мама, я — щасливая симья!!!». В квартиру я припёрся только к двум. Старуха возилась на кухне. Оценив мой затраханный вид, велела раздеваться и мыть руки, а потом на столе передо мной появились тарелки с каким-то супом, гречневая каша с магазинными сосисками и чай. Месяц назад я бы такой набор вылил бы на голову тому, кто рискнул бы мне это принести, а сейчас… Сейчас я накинулся на эту жратву, как голодный лев на крупную газель. Смёл всё подчистую и устало попёрся к себе в комнату. — Слышь, антиллигент? А посуду кто мыть будет? Здеся прислуги нет! — крикнула мне в спину бабка. — Да пошла ты! — и я, захлопнув дверь, рухнул на кровать. Мне ничего не снилось, совсем. Я просто провалился в темноту. Очнулся я, когда за окном было уже темно, а желудок опять напомнил, что было бы неплохо что-нибудь в него закинуть. Открываю холодильник — прикол, бля, это реально холодильник — и обнаруживаю в его чреве пачку макарон, да ещё и с неистёкшим сроком годности. «Ну, — думаю, — на сегодня хватит!». И я стал искать кастрюлю. Но на кухне меня ждал сюрприз: грязная посуда, из которой я ел, так и стояла на столе, но ничего съестного больше не было. Пришлось мыть, причём вода ещё холоднющая, и губки нет, одна железная мочалка. Бля, да как её мыть-то? Через полчаса, пока ходил, то в комнату запускать чудо техники — доисторический телек, то ссать — на унитаз смотреть страшно, не то, что садиться, — мой ужин из кастрюли сам вылез и вытек прямо на пол, загасив комфортку, и вот теперь терзаемый голодом я ем томатную пасту этой старухи. — У меня пенсия двенадцать тысяч! — сказано было с укором прямо над ухом. — Но я не жадная, если б ты попросил по-людски, а не так! Она забрала свою кастрюлю, но банку оставила на столе. А мне вдруг хреново стало. Просто закололо внутри так неожиданно, и это была боль не в животе, это была другая боль. «Двенадцать тысяч!» — вертелось в голове. А я ведь в одном «Вегасе» только за кокос или кислоту со спидами отдавал раза в три больше, и это за ночь! Иду к себе в комнату и быстро собираюсь, отсчитываю несколько крупных купюр, остальное прячу под матрас и иду на улицу. Подумав, что эта старая карга и вправду в залупу полезла, решил пойти в магаз. Не, ну, а что мне голодным сидеть? Да и, по сути, виноват я перед ней. Виноват! Как крыса себя повёл! Возникла мысль, конечно, роллы заказать, ну или пиццу на крайняк, но… Телефона-то нет! Да, ещё Евгений Сергеевич всё предупреждал: не звони, не звони! В продуктовый, в котором отработал грузчиком, я решил не идти: мало ли, вдруг местные срисуют мой не здешний фейс? Поэтому попёрся к ларькам у остановки. Набрал себе шоколадок, газировки, печенья, сока и решил ещё мороженого взять. Да глупо, зимой в мороз мороженое есть, но захотелось вот. Отошёл на три метра и тут к ларьку какая-то девчонка подбежала, маленькая такая, а за ней мужик какой-то. Рожа небритая, куртка дешёвая, смолит какую-то отраву на подобии «Примы». А девчонка его своими ручонками за брюки дёргает и звонким таким голосом просит: — Па-ап, ну па-а-а-ап, ну купи киндер! Па-а-ап! — Нет, от сладкого зубы буду болеть. — Ну всего один, пап?! — Ну, нет. Катя ругатся будет! — отрезал мужик, покупая батон, а меня по слуху резануло «Катя». — Ну-у-у, — не унималась девчонка, — она хорошая, она не будет ругаться! Она, как мама! Не знаю, что перемкнуло меня, но я вместо того, чтобы идти обратно, вдруг быстро достал сдачу и купил заветное шоколадное яйцо, а потом догнал парочку и отдал его девчонке. Она тут же закружилась вокруг отца, а я, опережая недоверчивый взгляд мужика, быстро сказал: — Детство — оно одно и быстро пройдёт. Пусть радуется, пока маленькая! Дома поставил томатную пасту на кухонный стол — прикол, что она в ларьке продаётся, а какая-нибудь колбаса нет, — и развалился у себя, уставившись в зомбиящик. Там какие-то плохо нарисованные животные говорили о звёздах, а я опять подумал о Саше. О том, что сломал ему жизнь, о том, что не знаю, как быть, и что вся надежда на этого адвоката, ну и о том, что, если Масик выберет этого гопника, я ничего не смогу поделать. Ничего! Только любить всё равно буду! На совсем не плоском экране что-то, отдалённо похожее на медведя, сказало: — Я обязательно, ты слышишь? Я обязательно, я обязательно приду к тебе, что бы ни случилось. Я буду возле тебя всегда. Ну что ты молчишь? Фигура с иголками ответила: — Я верю! — Вот, а это мой Егор Андреич, царство ему небесное! — и тётя Рая показала ещё одну фотографию. На ней был красивый мужик лет двадцати на вид, в военной форме, с непонятными для меня буквами СА на погонах. — Мы ведь с ним вместе сорок лет прожили, — продолжала она. — В молодости я даже ну думала, что такой красавец на меня, пигалицу, внимание обратит! А когда только-только гулять начали, я его однажды с братом спутала. От дурная-то была! — хлопнула она себя по коленке. — Это как так? — не понял я и налил в её чашку ещё чаю. Эта неделя далась мне нелегко. Точней, за эту неделю я увидел и понял столько, сколько, наверное, не видел за всю свою жизнь. Тётя Рая показала мне, ЧТО такое деньги и КАК тяжело они даются людям. Ведь чтобы было, что поесть, оплатить счета и купить лекарства, она в свои шестьдесят девять была вынуждена работать дворничихой, а сил с каждым годом становилось всё меньше и меньше. Но она не жаловалась и честно даже обрадовалась, что пускай на несколько дней её подменит вот такой здоровый лоб, как я. Женщина из магазина, Екатерина, которая упорно отказывалась от отчества, тоже оказалась нормальной. После того, как я заканчивал разгрузку мешков и коробок, она поила меня чаем со всякими вкусняшками прямо в магазинной подсобке, а ещё давала мне с собой то апельсинов, то яблок. И не просрочку какую-то. А ещё она без умолку говорила, что дети — это счастье и что хоть ей самой Бог не дал родить, но дочку Машеньку своего мужа, она любит, как родную. А ведь было время, когда её нынешний муж после смерти жены, пил беспробудно, а девочка по соседям ходила, просила кушать. Но Екатерина вытащила мужика из ямы и с девчонкой контакт наладила, а всё потому, что: «Да полюбила!» — ответила она мне тогда честно, сдувая мокрую прядь волос, что лезли в глаза, когда расфасовывала коробки с сахаром, которые я принёс. «Раз любишь, на всё пойдёшь!» — заявила мне она. Пожалуй, это был самый счастливый человек, которого я видел в своей жизни. И у них с мужем не было ни машины, ни особняка, ни бабла, а были только они друг у друга и маленькая дочка. Евгений Сергеевич, заезжал два раза, спрашивал, как дела, но больше общался с Раисой Ивановной, и смотрел на мою осунувшуюся моську. Последний раз вчера, я просил его дать мне поговорить с Сашей, но он отказал. Могут прослушивать. А я думаю о Масике постоянно. Как же тяжело без него! — Как? Как? — тётя Рая сделала большой глоток, возвращая меня к реальности. — Вот гляди! И перевернув очередную страницу старого фотоальбома, она показала очередную фотографию. Я посмотрел и на секунду завис: два абсолютно одинаковых парня, да ещё и в похожей одежде, стояли обнявшись и задорно улыбались фотографу. — У Егора маво, брат был — Степан! — пояснила Раиса Ивановна. — Близнецы они! В молодости не отличишь, а уж в детстве чаво было! Вот когда мой Егор из армии пришёл, я его чуть и не спутала со Стёпкой-то. Пришла к ним, а он чай пьёт, ну я рядом и села. Давай его по кудрям гладить да спрашивать: как он да что. А потом гляжу: глаза-то, глаза карие такие, а у Егора они голубые-голубые были. Ох, дура я кака была! — засмеялась старушка. А меня током, да что там током, молнией пробило. Насквозь! И в голове вертелось только одно: «Близнецы!». Тут же подрываюсь, извиняюсь и хочу уже бежать к Евгению Сергеевичу, при этом не соображая, что реально не знаю, где он живёт, и тут старый телефон Раисы Ивановны зазвонил. Тот, к кому я собирался, объявился сам. Я не знал, что делаю. Но я знал, что это единственный ключ к спасению Саши. Поэтому, плюнув на всё и на всех, я бежал в убогий двор, что рядом с нашей школой, в ту самую четырёхэтажку, в которой был один раз, туда, где жил человек, который тоже неровно дышит к Саше. Запыхавшись, влетаю на нужный этаж и… Клубок тел. Двое валяются на грязном бетонном полу и дерутся — сопение и мат. Не могу толком разобрать, кто это, но замечаю знакомый короткий ёжик и белобрысую шевелюру. А ещё… нож. Умных мыслей в голове нет, но прежде, чем неизвестная рука хватается за рукоятку, я со всей дури впечатываю свой кроссовок в белобрысый затылок. Пацан скинул обмякшее тело. — Ты-ы-ы?