Ошибка

Дима Поначалу я думал, что на «киче» тоже жить можно. Да, баланда настопиздела, а нормальной хавки нет. Не просить же у блатных! Хотя из общака кое-что перепадало, но не в этом суть. Заняться в камере было нехером от слова вообще: развлечений никаких, телека в хате не было, а в нарды играть с блатными — ну его нах! Поэтому приходилось всё время лежать, слушать чужой пиздёж и думать. Думать! А мысли, они, суки, меня просто имели во всех смыслах! «Какой же сукой я был!» А, впрочем, почему «был»? Я и сейчас ей остался! Порезал парнишку, о котором думаю постоянно, а он ведь, бедолага, и так натерпелся, да ещё и ведь разнять нас хотел. Извиниться, вон, пришёл, а я! Мудак! Гондон! Придурок! Конь педальный! Уебан конченый! Я так с ним поступил! А ведь он сказал, что я ему нравлюсь. Наверное, напиздел, боялся. Но что-то внутри под ливером тихо так шепчет: «Нет!». Не соврал мне Малой! А ещё я мать подставил и Лёшку, получается, кинул! Двойной, нет — тройной дебил! Но, может быть, этот адвокат поможет? Я же ему всё рассказал. Точней почти всё!» — Держи нос по ветру, Джо! Всё будет норм, только отсюда надо выбраться! А там я разберусь! — упрямо говорю сам себе, потому что если начну загоняться, то кукухой поехать можно. А ведь загоны у меня уже пошли. — Э-э, Коцаный, сюда подойди! Не слышь, что ли? «Коцаный» — теперь моё новое погоняло. Очень уж смотрящему Седому «понравился» мой шрам. Сказал, что не надо в американцев играть, во всех этих индейцев, и что я буду теперь Коцаным. Не догнал он, что Джо — это так-то сокращение от Джокера, и в любой другой раз я бы в бычку полез, но не сейчас. Сейчас всё сознание думало, как отсюда свалить! — Уснул, что ли? Спрыгиваю вниз, а у мужика мобила в руке. — Серьёзные люди с тобой побазарить хотят! Беру телефон, а смотрящий смотрит так, прищурив глаз, будто знает что-то. — Алло. — Здорово, Диман! Узнал? — Узнал, — голос Сэма ни с кем не спутаешь. — Я тут поговорил кое с кем, и вот от тебя хочу узнать: как так вышло, что ты залетел? — Не телефонный разговор. Просто на улице подошли, мордой в асфальт и всё! — Ладно проверим. А «вещь» моя в порядке? А то я приеду скоро заберу её. Ты же не против? — Канешна, нет. Приезжай-забирай. — Ну тогда до связи. Седому привет передавай. — Стой. Сэм, может поможешь чем по-братски? Ну у меня там дома мать, братишка ещё мелкий и мне тут… — ненавижу кого-то просить о чём-то, но это ж семья. — Ты мне и так три косаря должен. И о деле особо не болтай! — и он отключился. — Да, пацан. Тут везде уши и «наседок» полно! Не надо посторонним знать, что кент твой через неделю вернётся, — сказал мужик, забирая у меня телефон. А я понял: Седой всё знает! Про меня ВСЁ знает! — Как там Саша? — вот первый мой вопрос, когда адвокат пришёл ко мне во второй раз. Сначала я ему, конечно, не поверил. Но потом допёрло. Сэму пох на меня — для него главное товар! Мамке тоже бабла взять неоткуда, а на бесплатного этот мужик был не похож. Он вообще весь такой необычный, что ли! Нос, вон, не скривил, увидев такую гопоту, как я. Сигаретами угостил, а главное честно всё рассказал. Кто такой и что Саша попросил его меня вытащить. А ещё у него глаза такие серьёзные, но на мусора он не похож. Скорей на чела, который докопаться хочет до самых глубин. — Выздоравливает по-тихоньку. Задел ты его не сильно, но крови он потерял достаточно! — Бля! — бью руками об стол. — Твои проблемы посерьёзней будут. — Да в курсах я. Два-два-восемь — это пиздец, но я ж вам сказал, что «косяк» не мой. Нурик хотел мои проводы отпраздновать, вот и решил ганжубас замутить. — Изъяли у тебя! Это хранение! То, что освидетельствование показало, что ты просто пьяный был, а не под кайфом, — это плюс. Значит, не употребляешь сам. Но хранение тоже срок! — И чё мне делать? — Радуйся, что не взяли тебя на продаже этой дряни. Тогда всё было бы куда хуже! — Сколько мне дадут? — бля, вот до сих пор не могу смириться с тем, что поеду на зону. — Ну это ещё от судьи зависит, но травы было много, так что от трёх до шести. — Сука! Сука! — я вскакиваю и прописываю в стену так, что незажитые раны на костяшках снова закроточили. Потом пинаю стул, привинченный на полу, потом хочу с ноги въебать по двери, но неожиданно сильная рука вцепилась мне в плечо. Дёрнула так, что я против воли охнул. — Хватит! Успокойся! Эмоции прибереги на потом, а сейчас думай и помоги мне тебя вытащить! Раз Саша за тебя попросил, значит, ты не безнадёжный! — А чё сказать? Следак, вон, тоже давил: надо сдать кого-то, вы все заодно. А я, бля, не стукач! — Значит, поедешь на зону за чужие грехи, а мать будет передачки слать, залезая в долги. А Саша? Саша будет письма писать! И каждый раз читая их там в колонии, ты будешь думать: какой ты ИДИОТ! Что так глупо испортил себе жизнь! А твои кореша и дальше будут жить, как хотят, даже не вспоминая про тебя! — он отпустил меня и пошёл к двери. — Стойте! Он замер и посмотрел на меня. Вот въебать ему хочу. За?.. За?.. За правду! Он ведь сейчас правду сказал: никому я нах не нужен! Только мамке, Лёшке и зеленоглазому парнишке, которого я чуть не убил! — Ну? — Я всё расскажу. Всё! Только это, у меня условие! — Фильмов, что ли, насмотрелся? Ты не в том положении, чтобы торговаться! — Я знаю, но обещайте мне, что я ещё раз Малого, ну то есть Сашу, увижу. Мне очень надо! Он хмыкнул и даже руками развёл. — Какие же вы все ещё дети! — и тут же жёстко гаркнул: — Рассказывай! ВСЁ!!! Я рассказал. Как познакомился с Сэмом, как он предложил мне работу. Как я начал с простого закладчика и как теперь сижу. Он не перебивал, только уточнял иногда. И вот так мы добрались до пакета, который дал мне Сэм на хранение. И что, если с этим пакетом что-то случится — нас убьют. Меня, вот, точно! — Я поговорю со следователем. Не с этим, что ведёт твоё дело, с другим. Но ты должен будешь всех сдать и всё показать на месте. — Я не могу! Вы чё, ебу дались? — Ты хочешь отсюда выйти? — Да. — Тогда сдай всех. И можешь называть это стукачеством, но это твой шанс не уехать надолго. — Можно подумать? — Можно Машку за ляшку! — улыбнулся мужчина, но глаза у него оставались серьёзными. — Время против тебя работает! Понимаешь? — Понимаю. — Ни хрена ты не понимаешь. До завтра тебе срок, иначе я мало чем смогу помочь. У тебя ведь даже характеристик примерных для суда нет, хотя они там, как бумажки туалетные. А если опера найдут кого-нибудь, кто против тебя показания даст, то совсем жо… Совсем всё плохо! В общем, думай. Конвой! — Стойте. Саше привет передайте, и я это, не хотел, чтобы всё вот так вот вышло… Он рассержено посмотрел на меня, но вдруг кивнул. Дверь открылась и вошёл сержант. — Ну чё, фраерок, говорят: вещица одна у тебя на хранении есть! Скажи нам, будь добр, где она! — наехало на меня двое татуированных, едва я вошёл в камеру. — Вы чё-то попутали, нет у меня никаких вещей?! — Ты кто по жизни такой, а? Кто по жизни, чтобы так с честными арестантами разговаривать? А? — Я — человек! — Человек так долго с мусорами не общается. Наседка ты! Стукач! — Язык у тебя длинный, человек! Может укоротить? — скалится второй из «синих». — И по морде писануть, чтобы знали все, кто он! — добавляет первый урка. — Нет, сначала мы его попользуем! — и «синий» схватился за свою промежность. — Да?! Фраерок, кукарекать будешь у нас? Сжимаю кулаки. Да, это не улица, тут нет верных корешей и ножа с собой нет, да даже арматурины какой-нибудь. Но сдаваться я не привык! — За фраерка ответку держать надо! — и я бью кулаком ближайшего «синего» в морду, прямо в подбородок. — Блять! — мы с ним синхронно вскрикнули, и оба от боли, только он отшатнулся, а я отпрыгнул, так как на меня кинулся второй урка. Удар-ушёл, удар-ушёл, раз приседаю и резко пинаю его по ногам. Он падает. Впечатываю свой кроссовок ему в башку. — На! На! — третий раз пнуть не успеваю, кто-то хватает сзади — руки, как обручи. — Ша, ша! — первый идёт на меня зажимая заточенную ложку, пытаюсь вырваться и никак. На мгновение приходит мысль, что сейчас всё кончится. Вообще всё кончится! Я кончусь и никогда больше не обниму маму и Лёшку, и не увижу Малого! Напрягаюсь изо всех сил и сразу обеими ногами бью урку в «солнышко». Он без крика отлетает, а я тут же приседаю, вырываюсь из захвата, и тут удар по голове, пытаюсь вывернуть кисть этому третьему, но снова удар и… Мне прилетает в печень, потом по почкам, потом я уже лежу и прикрываю голову, а «футболистов» становится всё больше и больше. — На, барыга, сука, на! — кажется, это мой сосед по шконке — да похуй. Нет! Нет, твари, это ещё не конец! И я дергаюсь и сваливаю сразу двух нападавших. Вскакиваю, шатаюсь, как алкаш после литра сивухи какой-то, но понимаю: ещё раз упаду и загасят! И тут… Шум, и дверь открылась. Два вертухая заглядывают внутрь, видят меня и всю картину: один, вон, урка так и лежит, схватившись за живот, а дальше мой нос опять встречается с полом. Но из камеры меня выводят. — Куда вы меня? — единственное, что вертится на языке. — В ШИЗО. — Радуйся! — сказал адвокат и осёкся, увидев мою отпизженную рожу. Неизвестный мужик в форме с двумя звёздами на погонах, только хмыкнул. — Чему радоваться? — хорошо, хоть мне зубы не выбили и нос не сломали, хотя один глаз заплыл капитально и левый мизинец не разгибается до конца. — А я думаю: почему его в штрафной изолятор закрыли? Теперь понятно. — Да, просто урки бычить начали и вот… — Ясно. Ну что сказать, это тюрьма, не курорт! — Во-во! — сказал подпол. — Если б разрешили сюда экскурсии делать для борзых малолеток, то АУЕ-шники бы быстро кончились. А то параши не нюхали, а всё туда же: воры́, уркаганы. Тьфу, бля! — Он не АУЕ-шник! — Я понял. — Просто пацан, который ошибся. Понимаете, Сергей Николаевич? Ошибся! Мы же с вами говорили об этом, и я думаю он всё понял и осознал! Осознал ведь? Секунду мы смотрим друг другу в глаза. Он — крепкий орешек, этот мужик-адвокат, вот если б я такого лет пять назад встретил, точно бы не стал с Сэмом общаться. — В общем, давай расписывайся. — Чего? — Под подписку пойдёшь, до суда, если согласишься сотрудничать! — и он достаёт из папки какие-то бумаги. Не веря своему счастью, рассматриваю документы. Ничего не могу понять, но расписываюсь там, где он просит. А потом… Воля! Заснеженный тюремный двор и открывающиеся ворота. Всё ещё не верю, поэтому ежесекундно оглядываясь на мужчину, что идёт рядом, и так мы выходим на улицу. На обычную городскую улицу, с трамваем вдалеке, с прохожими, семенящих по своим делам, с машинами, что носятся одна за другой. Бля, да мне даже дышать легче стало, по-особенному. А у белого «Hyundai Solaris» стоит он. Он! Зеленоглазый парнишка, которого я чуть не убил и который помог мне выбраться отсюда. Смотрю на него, он на меня и… Не соображаю, что делаю, точней соображаю, но правила приличия, какие-то там общественные нормы — мне похуй сейчас на всё! Я бросаюсь к нему навстречу и крепко-крепко обнимаю. «О Боже, какой мужчина, я хочу от тебя сына. И я хочу от тебя дочку, и точка, и точка!»* — орёт из колонки. Наша компашка снова в сборе. Снова мы в нашей заброшке. Пацаны курят и бухают, девчонки изображают танцы. Гелька, вон, пьяно подпевает и кружится с банкой тоника в руке. Вот нахрен Нурик её тоже позвал? Радуюсь ли я? Наверное, да? Вчера, едва я пожал руку Малому и мужчине и вылез из машины, я всё ещё не до конца верил, что я на свободе. Это так здорово, так классно! Просто вот идти по заснеженному двору и дышать чистым воздухом уже кайф. Я даже не выкурил ни одну сигарету за весь день. А дома, когда мать открыла и увидела, то сначала полотенцем огрела, а потом заплакала и на шею бросилась. А как Лёшка был рад! Полночи рассказывал мне, что у них в классе творится, и просил Сашу в гости привести ещё раз, а то у него опять по математике примеры нерешаемые пошли. Всё-таки какой бы убогой наша хата не была, для меня она сейчас самая лучшая на свете! Охуенное всё-таки это чувство, что ты дома, там, где тебя любят и ждут! Сэм не звонил. Да и я не был настроен на разговор с ним, зато объявились Нурик и Киря. Нурик за свой косяк покаялся и сказал, что не прав был. Я хотел было вломить ему, но дружбан ведь. Дружбан?! Слово за слово и сегодня мы отмечаем моё освобождение и, считай, проводы в армию. Повестка у меня на начало декабря. Времени осталось мало. Нурик понял, что обязан мне, поэтому все расходы по поводу движухи взял на себя. А я? А что я? Сижу, немного пью, ну чтобы быстро не окосеть, курю, смотрю на пьяные тела вокруг и понимаю, КОГО мне хотелось бы сейчас увидеть. — «Я хочу от тебя сына-а-а!» — подпевает Гелька и падает мне на колени. — Дим, а ты ведь меня простил, да?! Я ведь такая глупая была. Икх. Ой, давай танцевать, — и она тянет меня в центр нашего места — на типа танцпол. Мне неохота, но тела вокруг скандируют что-то, и я встаю. Музыка заиграла по новой, а я оглянулся на шум у прохода. «Ты ворвался в жизнь мою нежданно, Изменил мою реальность. Мысли мерцают, на сердце вспышки…»** И замечаю зелёноглазого парнишку. Он стоит там, не решаясь подойти или как-то окликнуть меня. Какой же он классный всё-таки. А ведь вчера мы так и не поговорили толком. Он говорил мне: «Спасибо!», а я держал его за руку и говорил: «Сорян, Малой, я сука!». И вот теперь он вновь пришёл сюда, к челу, который его порезал. И ведь не ненавидит он меня, а я его вообще кажется люб… — Эт чё такое? — крикнул Нурик. — Ты не попутал? Чё припёрся? Тя так-то не звали! — Заглохни! — бросаю я в его сторону, а сам иду к Саше. — Привет! — Привет! — Ты? Ты хотел… — бля, вот язык онемел просто. Ну что ему сказать? — Рад, что ты пришёл! — Я вот узнал, что ты в армию уходишь. Хотел попрощаться там и… «Удержи, не отпускай, моё сердце у тебя в руках, Ты один меня согрел, Лучик Мой Любимый Л.М.Л.»**, — орёт из динамиков. — Да нах, ты это старьё поставила, овца?! — Сам мудак! Сзади крики-визги, а мне похуй. Я смотрю на этого парнишку и понимаю: не хочу его отпускать от себя! Вот просто не хочу! Хочу, чтобы он всегда был рядом! Оглядываюсь на друганов и киваю ему: — Пойдём! Он смущён и тихо выдаёт: — А как же? Ну, друзья твои? — а глаза у него всё же светятся. «Удержи, не отпускай, моё сердце у тебя в руках, Ты один меня согрел, Лучик Мой Любимый Л.М.Л.»** — Пойдём! Я думаю, прежде чем прощаться, нам нужно, как следует поговорить! И я тяну его за собой.