Золотой и белый

      Джонс ощущал, что у него выросли широкие могучие крылья. В нем было столько сил, столько энергии, столько просветленной возвышенной радости, что он чувствовал, будто способен свернуть горы. Он был очень счастлив. Две недели пролетели, точно промчались, а он только знал себе, что успевал наслаждаться, пропитывался насквозь каждым мгновением, ежесекундно переживая удивительную полноту бытия. Он почти не думал, он весь обратился в чувство. Чувство, которому он не искал названия, не искал оправдания, для которого не находил слов, но которое с каждым толчком сердца крепло в нем и давало новые ростки.       Утро Джонса начиналось с того, что он просыпался либо в багряно-черной комнате в борделе, либо в номере какой-нибудь второсортной обшарпанной гостиницы, либо еще бог знает где. И каждый раз он слышал у себя под ухом дыхание Брагинского, чувствовал горячее тепло, исходившее от его тела. Но как только Альфред начинал шевелиться, как только открывал глаза, просыпался и Ваня. Сон у Брагинского был до странности чутким и беспокойным, так что Ал никогда не видел его спящим. Иван засыпал позже и открывал в глаза в тот самый миг, когда Джонс, затаив дыхание, склонялся над ним, чтобы его поцеловать. И тогда Брагинский тихо улыбался — немного сонно, немного устало, немного потерянно. Они еще долго лежали после пробуждения и, обнявшись, целовались, о чем-то тихо и неторопливо разговаривая. Альфред, несмотря на дикое похмелье и недосып, в такие минуты почитал себя за счастливейшего человека на свете. Жутко уставшего после веселой буйной ночки, но все равно самого счастливого. Алу казалось, что и Иван смотрит на их связь с благосклонностью и теплотой, и это еще сильнее разжигало в Джонсе чувство.       Однако, как бы ни было хорошо нежиться в постели и расточать друг другу ласки, Альфреду приходилось подыматься; его ждал университет. Они завтракали — в какой-нибудь по-утреннему пустой кофейне, пили Ал — кофе, Ваня — чай и снова о чем-то беседовали. Они касались всего, что тревожило самого Альфреда. Касались легко, невзначай, но всегда — проникая в самую суть событий. Говорил больше Иван, а Альфред, которому часто не доставало слов и знаний, чтобы выразить свою позицию, — внимал ему, как завороженный. Иногда Джонс принимался спорить, защищаться, оправдывать то, что считал правильным, и Брагинский ему не противоречил, снисходительно улыбался на его неуклюжие попытки философствования и опускал глаза, словно стыдясь за его неопытность и незнание жизни. Иван же рассуждал обо всем, как о глубоко лично им пережитом и выстраданном, и Альфред чувствовал это; Джонс ощущал его духовное превосходство над собой, и ему мучительно хотелось не отставать от Брагинского, перечувствовать то, что перечувствовал он, хоть миг пожить тем, чем всегда жил он. В Альфреде заговорило не только самолюбие и желание блеснуть умом перед Ваней, нет. Но он искренне хотел проникнуться мыслями Брагинского, понять его — такого странного и постоянно что-то недоговаривающего, словно таящего про себя какую-то поразительную тайну.       И тогда Джонс принялся читать.       Между занятиями в университете и вечерним посещением Ивана у него всегда оставалось немного свободного времени. Несмотря на усталость, Ал жадно, с энтузиазмом брался читать первое, что попадалось ему под руку. В их доме была большая библиотека, которую по крупицам с нуля собрал их отец. Она досталась им в наследство, и Артур считал своей обязанностью содержать ее в чистоте и порядке. Джонс натащил оттуда самых разных книг. Теперь на столе, на стульях, на полках, даже на полу в комнате Ала — лежали стопки книг. От Платона, Канта и Ницше до Диккенса, Бальзака и Достоевского. Альфред всегда начинал читать с большим интересом и усердием, впивался взглядом в каждую строчку, напрягал всю свою память и все способности своего ума, но… вот полчаса прошло, вот минул час, второй и третий — а Джонс уж лежит на кровати, разочарованно растянувшись, уставившись в потолок и недовольно поджав губы. Книга покоится рядом — закрытая. Ала упрямо клонит в сон, и с трудом продираясь сквозь обволакивающую дрему, он ощущает мучительную тоску от впитывания чужих мыслей и знаний и упрекает себя в отсутствии силы воли и неспособности осилить больше нескольких десятков страниц. Сколько бы Джонс не боролся с собой, он не мог одержать верх над своей скукой. Когда труды философов, наполненные непонятными изречениями и туманной терминологией, ему опротивели, он взялся за художественную литературу. Но и там он не находил того, что искал. И здесь Алу чудилось, что его морочат. Он натыкался на жизнь, которой верил с трудом, он вычитывал сотни вопросов и ни одного — ясного, непременного ответа. Точно все эти умные проницательные творцы уклонялись, поманив в мир раздумий, оставляли его потом перед темной пропастью, указывая в ее глубь, обещали помочь разобраться, что там — на дне, но только, улыбнувшись, отходили прочь и замолкали. Джонс стал впадать в уныние.       «Нет, либо я глуп, — сказал он однажды самому себе, — либо всё это не имеет никакого смысла. Вся эта отвлеченная теория, все эти, оторванные от жизни и к ней неприложимые философствования, все эти картины многочисленных судеб, без их точных и ясных толкований. Мне кажется, что всё это — вздор. Они — все эти умные великие люди — о, я знаю! они были в тысячи раз умнее меня и больше моего смыслили в жизни! — они все что-то объясняют, доказывают, описывают, стараются до чего-то достучаться, показывают, как устроен мир вокруг и внутри нас, но, в сущности, они ни к чему не приходят: зачем весь этот мир и зачем мы — в нем? Они не отвечают.       И ты, вроде бы, веришь им и понимаешь, о чем они твердят и что хотят до тебя донести, и ты даже соглашаешься с ними, когда они влекут тебя за собой, а потом — вдруг — спотыкаешься на ровном месте и опять: «А для чего был весь этот долгий путь, если, по существу, я так и не узнал самого главного?»       А что это — главное? Не понимаю… как это глупо… и как глуп я. Ваня много читает и всё-всё понимает. А я?.. Когда перестаю читать, то начинаю думать, и в голове — смутный рой тяжких раздумий, похожих на спугнутых птиц или потревоженных насекомых, — они — раздумья — вспугнуты всеми этими умными людьми, которые влили мне в мозг бездну сомнений и страха. То, что оставили они по себе и то, что мы считаем их великим наследием. Да, да! Они велики! Разве я спорю?! Но они были так горды, так высоки, что не захотели сказать всего — до конца. Хотя наверняка нашли то, что ищут теперь их потомки и искали до них их предки. А ты — кто ниже и слабее их — остаешься один на один с этими неразрешимыми вопросами. Томишься над ними, ломаешь голову…       Но странно другое. Когда бросаешь всё это, выходишь на улицу, говоришь и видишься с людьми, занимаешься любимым делом, видишь любимого человека, — когда жизнь зовет тебя, то мигом исчезают, словно их никогда и не было, все сложные умозаключения и бесплодные теоретические построения, и остается только то, что ты видишь, слышишь, ощущаешь непосредственно собой и в самом себе; то, что составляет твое сознание, как его неотъемлемая часть. И это кажется правильным и единственно возможным, это так естественно и хорошо… но… и вся та тина мелочей, в которой ты вязнешь, как в болоте, — тоже жизнь. Эти пошлые, скучные мелочи — ее неотъемлемая часть. И эти-то мелочи, которые и делают таких, как я, — глупых, простых, приземленных людей — счастливыми, презирает Ваня. Как это выразить?.. как тяжело выражаться, даже когда думаешь сам про себя… Отчего мне всегда не хватает нужных слов? Или их еще не изобрели, чтобы выразить то, что чувствую и понимаю я? Ваня презирает, с улыбкой, но улыбкой глубокого отвращения, презирает все радости человеческой жизни: брак, детей, награды, карьеру, дружбу, славу, самолюбие, даже вражду! Он мне не говорил, но это так! Это говорят его глаза… в них много красоты, и все-таки они меня пугают… как это странно…       Ему-то не чужды отвлеченные умственные конструкции, не чуждо то, о чем пишут в этих книгах. Но он как будто и не читал их, как будто сам до всего дошел своим умом. Как это объяснить?.. Он словно сам выстрадал свою правду. И хотя правда эта — по-моему, ложь, он за нее цепляется и держится, он ценит ее превыше всего, он всё, кажется, за нее отдаст, самого себя отдаст… Мной даже пожертвует. Хотя… что значу для него я?.. Неужели совсем ничего?..       А что если это — не я глуп и бездарно прозаичен? Что если всё это — не то, не жизнь, не ее подлинный обнаженный смысл?       Ведь вот я — я живу, я здесь, я, кажется, мнится мне, ужасно влюблен?.. Я хочу чего-то, кровь кипит и замирает во мне! Увидеть бы опять Ваню… Я обязательно ему обо всем расскажу! Пускай он опять опустит глаза, как будто я невыносимый идиот, пускай! Он все-таки поймет меня, непременно поймет!»       Однако, когда наступал вечер и он возвращался к Ивану, ему становилось не до разговоров. Или вернее — разговоры между Джонсом и Брагинским всю ночь до самого рассвета носили совсем иной характер — характер прикосновений, жестов, улыбок, поцелуев, страсти. Альфред старался пить в меру и все равно сильно пьянел — от радости и наслаждения. Джонс старался следить, чтобы очередной притон или ночной клуб, куда привел его Иван, не был слишком скверным и грязным, но вскоре забывался и полностью вверялся в волю Брагинского.       Затем снова наступало утро — часто с головными болями и часто в самых странных положениях; и все начиналось сызнова.       Однажды — если память не изменяет Альфреду: это случилось на второй неделе их с Иваном знакомства — однажды Джонс постучался в дверь запасного входа и ему, как обычно, открыл Феликс. Ал вошел в красно-черную комнату и, привычно, бегло оглядевшись и приветливо улыбнувшись девушкам, уселся на свое место возле входа на стуле. Стул никогда теперь не был занят, словно всегда ожидал его. Джонс со временем смягчился по отношению к обитателям этой комнатки, если не сказать, что он просто привык. Они в его сознании живо ассоциировались с Брагинским, а всё, что касалось Ивана, было и для Ала хорошо. Джонс примирился с Феликсом, беспрестанно болтающим о своих великих родственниках, косметике, одежде и еще о каком-то загадочном Торисе, который был всеобщей мишенью для пошлых и язвительных шуток и который, вместе с тем, был всеми очень любим. Примирился он и с Асель, которая всегда бесцеремонно выспрашивала об их с Брагинским отношениях, и с Мишель, мрачно усмехающейся на каждое его слово. Привык и к Джулии, Татьяне и Аманде. Познакомился Ал и с Чао, который сначала прятался от Джонса, а оставшись случайно с ним наедине — убегал, залившись стыдливым румянцем, а потом, видя, что Альфред заинтересован только в Иване, попривык и успокоился, стал иногда улыбаться в ответ на приветствие Ала. Один раз Чао даже хотел спросить что-то у Джонса, связанное с Ваней, но так разволновался, что растерял весь свой и без того скудный запас английских слов и не смог сформулировать свою мысль. Ал чувствовал, что этот мальчик много пережил такого, отчего иные бы люди просто сошли с ума. Но Чао оставался очень весел, почти беспечен, даже как-то слегка приглуповат. Он по-детски радовался, когда приходил Иван и когда они с Алом при всех вместо приветствия дарили друг другу короткие поцелуи в губы. Он чуть ли не хлопал от счастья, что счастливы, кажется, другие.       Так случается с людьми, преодолевшими лимит человеческого страдания и все-таки сохранившими в себе человечность. Такие, как они, страдали больше, чем те, кто от горя и обид озлобились и замкнулись в себе, но все-таки продолжили удивляться, глядеть на мир и восхищаться им, быть благодарными за самую малейшую ласку и удовольствие. «Такие — знают, наверное, больше, чем мы», — думал Альфред, когда следил, как Чао смущенно прикрывает черными густыми прядями свое правое ухо — или точнее, его отсутствие. Глаза у Чао были, как у беззлобной, побитой и все равно простившей своих хозяев собаки. И потому Ал не мог долго выдерживать их пронзительного кроткого взгляда.       Джонс, усевшись на стуле, с нетерпением ожидал прихода Брагинского. Тот, по-видимому, еще был занят с клиентом. Ал, однако, умудрился примириться и с этим. Он думал обо всех этих бесчисленных людях, которые владели Ваней, без ненависти, без злобы, он думал о них как об абстракции. Они — были только работой и никак не касались душевного положения Брагинского. И все же ревность, пока еще зачаточная, глухая, время от времени колола его в сердце, и рана слегка кровоточила. Совсем немного — почти не больно.       Ал старался отвлечься. Обыкновенно, если к нему никто не обращался с расспросами, он сам принимался слушать болтовню девушек и неугомонного Феликса. В этот раз их разговор заставил его насторожиться.       — Мистер Огден очень рад сложившейся ситуации. Но мне всё это кажется очень подозрительным. Ване следовало бы поостеречься. Мало ли что, — говорила Татьяна, сидя на своем излюбленном месте на кровати под балдахином; в голосе ее бряцнуло что-то, похожее на тревогу.       — Ваня, я думаю, сам типа справится. Он за себя постоять может. Да к тому же этот типа мистер… — Феликс, заплетавший Джулии ее длинные русые волосы, помахал рукой, призывая помочь ему вспомнить чью-то фамилию.       — Этот мистер бывает здесь инкогнито, — заметила Мишель, которая сидела, вытянув ноги, на багряном мягком ковре и наливала себе в тонкий стакан вино; руки ее слегка подрагивали, но пьяной Джонс ее никогда не видел; видимо, осталось от нервного потрясения, когда она спустила свою сестру-шизофреничку с тринадцатого этажа.       — Инкогнито?.. — Феликс нахмурил свои аккуратные брови и сжал губы; Алу показалось, что он на какой-то миг стал очень серьезен. — Это вполне естественно. Важная типа персона, хочет конфиденциальности. Но он не выглядит способным на что-то типа такое…       — Он мне тоже показался приличным, — поддакнула Джулия, поморщившись, когда Феликс неосторожно дернул ее за волосы. — Ай!       — А я считаю, что Огдену нужно что-нибудь сделать… это нехорошо… подобное ведь уже было… — произнесла Асель; она была слегка бледна, и алый большой рот ее был опущен уголками вниз — в чертах ее сквозило беспокойство.       Джонс встрепенулся и наконец спросил:       — Вы о чем?       Все удивленно посмотрели на него; они уже успели забыть о его присутствии. Феликс закусил губу, но, довольно беспечно улыбнувшись, как бы стараясь показать Джонсу, что переживать не о чем, произнес:       — Помнишь, в день твоего первого прихода Аманда просила Ваню забрать себе одного противного типа старикашку? Ты слышал их разговор?       Ал кивнул и нахмурился. Асель с сочувствием посмотрела на Джонса. Никто уже не сомневался, что Альфред действительно любит Ивана, и не тревожились за Брагинского. Джонс внушал доверие. Все искренне переживали за их отношения.       — Так вот — Ваня типа исполнил просьбу Аманды…       Аманда, стоявшая возле туалетного столика, обернув пухлые плечи и шею в расписной платок, грустно, расстроенно вздохнула.       — И что?.. — У Альфреда стали закрадываться недобрые подозрения.       — Одним словом, наш Ваня этому старикану пришелся типа по душе. Очень типа по душе. Жить в борделе готов, чтобы только с ним не расставаться. А Огден себе и в ус не дует; старикан-инкогнито — по всей видимости, золотой мешок, платит бешеные деньги за Ваню. Третий день, как Ваня только с ним одним, и больше типа ни с кем вообще, — объяснил Феликс. — Запал на Брагинского старикан, сам понимаешь. Ничего особенного. Видали мы таких.       — И?.. — Ал помрачнел с лица; светлые глаза его недобро сверкнули из-под нависших, нахмуренных бровей.       Аманда вздрогнула, на него глядя; Асель и Татьяна забеспокоились, приметив такую перемену в лице обыкновенно улыбчивого Джонса. Чао, почуявший его тревогу, как чуткое животное чует человеческий страх, незаметно подошел к Альфреду и тронул его за руку.       — Ваня… его не любить… совсем не любить… Он одного мистера Джонса — любить… — коверкая английский язык на свой лад, тихо проговорил Чао; Ал вздрогнул и ласково улыбнулся ему.       — И ничего типа особенного. Просто наша Асель чересчур мнительная. Старикашка вскоре наиграется и примется искать другую игрушку для любовных типа утех, — убежденный в своей правоте, Феликс продолжил заплетать какую-то хитроумную косу на голове Джулии.       — А Коннорса забыли? — явно выступая в поддержку Монтеро, с видом угрюмого пророка спросила Мишель.       — Глупости, — Лукашевич только пожал плечами.       — Мистер Джонс, вы главное не нервничайте. Ваня придет и сам всё расскажет. А опасности совсем никакой, никакой нет, — пролепетала жалостливо и участливо Аманда, увидев, как Ал побледнел.       — Да что за опасность-то?! Мне кто-нибудь объяснит наконец?! — вспылил нетерпеливо Альфред. — И кто такой Коннорс?!       — Не помните? — Асель обратилась к Алу. — Я вам рассказывала. Ублюдок, который задаривал Ваню, а потом — вздумал пригласить его к себе домой. Ваня тогда отказался. И хорошо сделал. Нам всем этот Коннорс недобрым казался.       Джонсу чудным показалось, что и среди проституток бытуют такие понятия, как «добрый» и «недобрый».       — Тотальная излишняя мнительность, — растягивая гласные, произнес нараспев Феликс. — В конце концов — Коннорс отстал, и этот старикан отвалит. Типа уверяю вас.       Асель раздраженно покачала головой и отвернулась. Татьяна расстроенно ссутулилась и тоже отворотилась от Ала.       Вдруг — дверь, ведущая в главный зал, щелкнула: на пороге возник Иван. Чао ловко подскочил к нему и, обняв, шепнул ему что-то на ухо; тот нежно улыбнулся в ответ. Как только Брагинский вышел на свет, на середину комнаты, все ахнули, а Феликс рассмеялся — впрочем, не слишком весело, а с натяжкой, с усилием.       — Что за типа маскарад, Ваня?       Джулия, распахнув от удивления глаза и округлив ротик, смотрела в зеркало на отражение Ивана. Альфред, тоже немного пораженный, поднялся со стула. В другое время — они бы принялись шумно обсуждать новую обновку Брагинского, язвить и смеяться: Иван был одет в женское бальное платье белого цвета — с оборками, цветами и длинными с кружевами на концах рукавами, но теперь это было невозможно, потому что ситуация со стариком-инкогнито налагала на всё мрачный оттенок. Брагинский, ожидавший смеха и веселья, смутился от неожиданности, когда такая реакция не последовала; и на скулах его сгустился бледноватый румянец.       — Что, мне совсем не идет? — Ваня в первую очередь посмотрел на Ала.       Брагинскому, напротив, платье очень шло; он, перетянутый корсетом, так что его фигура напоминала женскую, был очень похож на премилую девушку. Только плечи его были слишком широки и развиты — единственное, что выдавало его пол. Он был такой светленький, чистенький, прямо олицетворение невинности и красоты. Ал сам не знал, отчего смешался, и не мог вымолвить ни слова.       — А я хотел вас повеселить, — разочарованно улыбнулся Иван. — Это тот извращенец-старикан меня так разодел, — Брагинский обратился к Феликсу — единственному, кто не был ошарашен его появлением. — Не знал, что у него такие наклонности, но — боже мой! — как меня это утомляет. — Глаза Ивана заблестели равнодушным огнем. — Хорошо, что Огден обещал заплатить мне в конце месяца побольше. За такие-то ста-ра-ни-я. — Он усмехнулся. — Так что, хорош я, а, Альфред? — Ваня взглянул на Джонса и мило наклонил голову, подражая манерам кокетки.       Ал вспыхнул.       — Да! Ты просто прелесть! — сказал он, и когда Иван подошел к нему, поцеловал его в подставленные холодные губы.       — Ну вот и славно! Да что с вами такое? — Брагинский обвел присутствующих зеркальным, пронзительным взглядом, под которым иные — съежились, иные — похолодели.       — Девочки всё о тебе типа тревожатся. Как бы старикан не утащил тебя однажды в свое мрачное холодное подземелье, — Феликс иронически ухмыльнулся. — И твоего мальчика этим беспокойством заразили.       Брагинский пристально покосился на Джонса.       — Нашли о чем переживать, — Иван спокойно улыбнулся. — Ал, я только переоденусь. Ты подождешь?       — Оставайся типа так, — хихикнул Феликс. — Альфред твой онемел просто от восторга.       Иван смущенно опустил глаза, затем снова поднял их на Джонса.       — Куда мы сегодня поедем? — спросил он полушепотом у Альфреда; тот был действительно очарован. Ревность, страх и тревога на время отступили на второй план. Джонс ощущал одну безграничную страстную любовь.       — Куда захочешь, — он улыбнулся и протянул к лицу Ивана руку, провел пальцами по его белой щеке — от виска до подбородка — нежно и трепетно. Брагинский побледнел от этого наполненного любовью жеста и мягко отвел руку Джонса.       — Эй, голубки, хватит вам типа ворковать. Тошнит аж от вашей сентиментальности, — насмешливо произнес Феликс.       Тогда Иван обернулся к нему:       — Тебя, кстати, там твой Торис дожидается. Просил передать, чтобы ты ради него не торопился: он потерпит, — Иван лукаво усмехнулся. — Хорошенький мальчик. Смотри — как бы не увели.       — Чего?! — воскликнул Лукашевич, вспорхнув руками. — Почему ты не сказал об этом сразу?! Зачем он так рано пришел?! Ведь я еще не готов! — Феликс стал лихорадочно суетиться.       Мрачная атмосфера мгновенно рассеялась. Девушки и Чао тихо засмеялись, следя за судорожными приготовлениями Феликса, который бросил заплетать косы Джулии, уселся за соседний туалетный столик и принялся расчесываться, обмахивать лицо румянами, красить губы и чуть-чуть глаза.       — Как я типа выгляжу? — Феликс повернул к Брагинскому свое взволнованное лицо.       — Тотально, — отозвался Иван.       — Тотально плохо или тотально хорошо?       — Тотально как обычно.       Девушки расхохотались. Брагинский был очень рад их развеять. Феликс гневно махнул на него рукой и опять принялся прихорашиваться.       — Торис — это кто?.. — спросил Ал у Вани на ухо.       — Прехорошенький паренек, кажется, студентик из Литвы. Такой приличный, семья почтенная и хорошая. И угораздило же его в него, — Иван указал пальцем на худую, угловатую фигуру Феликса, — влю-бить-ся.       Ал улыбнулся.       («Видно, такой же несчастный, как и я.»)       Лукашевич, причитая и охая, вскоре упорхнул из комнаты к своему Торису; ушел и вернулся вновь Иван, переодетый в обычную одежду. Джонс и Брагинский попрощались со всеми и под руку, напоминая невольно женатую любящую парочку, вышли на улицу.       Когда они сели в машину Альфреда и принялись решать, куда им сегодня поехать, Джонс вспомнил о разговоре Феликса и девушек.       — А этот богатый старик — он с тобой нежен?.. — краснея и крепче сжимая пальцы Ивана в своей руке, спросил Ал.       Брагинский терпеливо улыбнулся.       — С чего ты вдруг интересуешься? О других моих клиентах ты не спрашивал.       — Просто этот — к тебе зачастил.       — И что с того? — безразлично спросил Иван, отведя взгляд от Альфреда.       Джонс растерялся, не находя, что ответить.       («Да. Что с того? Ответь же ему! Он ждет. Что с того?! Это не мое дело! Конечно! Какое мне дело?! Мы ведь с тобой просто спим, просто шатаемся по ночным клубам и барам каждую ночь! Какая мне разница?! Ну же! Скажи ему хоть что-нибудь!..»)       Альфред почувствовал, что в груди у него неприятно занудило от бесстрастного тона Ивана; тот смотрел на Альфреда сбоку — стерегущим мерцающим взором, словно ожидал, что скажет Джонс.       — Он может причинить тебе вред, — наконец выдавил из себя Ал.       («Совсем не то, совсем не то, что я хотел сказать!»)       — Мне никто не может причинить вред, — ответил Ваня, но в безулыбчивых его глазах Джонс уловил нечто сродни разочарованию. — Поехали. Хватит болтать, а то не успеем выполнить сегодняшнюю программу. — Он потрепал Ала по щеке и уселся поудобнее, отвернувшись к окну.       Джонс, ощущая, как его снедает изнутри глубокая тоска и тихое раздражение, завел автомобиль. Они тронулись.

***

      На утро Ал очнулся в совершенно чужой квартире. Он долго не мог прийти в себя и сообразить, что вчера произошло. Ал старался собраться с мыслями, устремив изумленный заспанный взгляд в незнакомый потолок, как вдруг — рядом с ним кто-то шевельнулся. «Ваня», — привычно, теплея душой, подумал Джонс, но человек — внезапно прижался к нему обнаженной упругой девичьей грудью, и Ал в ужасе подскочил с кровати.       («Что за дерьмо?! Какого черта она в моей постели?! Я даже не знаю, кто она! Впервые ее вижу!»)       Рядом с ним и вправду спала незнакомая, стройная и миловидная брюнетка; она во сне недовольно почмокала полными губами и перевернулась на другой бок. Она была абсолютно голой. Таким же был и Ал.       («Черт! Черт! Черт! Где моя одежда?!»)       Одежда отыскалась, разбросанной на полу. Джонс оделся и заметил, что одна из дверей, обнаружившихся в небольшой комнате, по которой были разбросаны бутылки, обертки и прочий мусор и в которой мебель оказалась переворочена вверх дном, была приоткрыта и вела в ванную комнату. Джонс зашел туда и принялся растирать лицо холодной водой, словно хотел прогнать противное осклизлое сновидение. Пробуждение было не из приятных. Ал ощущал себя очень грязным и плохим мальчиком, как будто нашкодившим школьником. Гадкая, гадкая шалость, глупый проступок. Но Джонсу было до того неприятно, что он мог бы сравнить свои ощущения с изменой — пускай случайной, по пьяни, без любви связью — но все-таки изменой любимому человеку.       («Как это глупо… А где же Ваня?»)       К его руке вдруг прильнула та брюнетка, которая спала с ним в одной постели. Он и не заметил, как она подкралась к нему. Ал хотел ее оттолкнуть, но девушка держала его крепко, а ему не хотелось причинять ей боль, да к тому же она была красавицей.       — Уже уходишь? — спросила девушка, блестя своими влажно страстными, черными, оголенными глазами. Она не соизволила одеться, но Джонса отчего-то не смущала ее нагота, не смущала и не возбуждала.       — Ага, классная ночка была, — из вежливости он ослепил ее белизною своих зубов.       — Ты хоть имя мое помнишь, красавчик? — насмешливо глядя на него, спросила брюнетка.       Альфред смутился, но продолжал улыбаться.       — Не-а…       — Я тоже, малыш. Так что мы в расчете. — Она вздернула черными резкими бровями. — Точно не хочешь еще немного поразвлечься? — Она продолжала прижимать его руку к своей груди и развратно усмехаться, пожирая глазами его сильную, как у породистого жеребца, шею и красивые широкие плечи.       — Спасибо, не стоит. — Ал высвободил свою руку. — Но с тобой было классно!       Брюнетка недоверчиво хмыкнула.       («Я даже не помню, было ли что-то между нами или нет!»)       — А ты не видела?.. — Альфред заметил, что в оголенных темных ее глазах мелькнула догадка.       — Твою русскую красавицу?.. — И снова кривая и двусмысленная улыбка скользнула по ее смазливому личику. — Он в соседней комнате. По крайней мере, был там. Мы вчера с ним устроили соревнование. Кто громче будет стонать: я или он. И с прискорбием вынуждена признать, что он победил. Голос у него явно певческий. — Она рассмеялась.       Джонс поблагодарил ее; брюнетка потянулась к нему за поцелуем на прощание, и он позволил ей мазнуть своими влажными горячими губами его по щеке. Затем Ал перешел в другую комнату, намного больше той, в которой проснулся он сам, и огляделся. Всюду царил беспорядок и разруха. На столе обнаружились недопитые и опрокинутые бутылки, подле них был рассыпан порошок какой-то непонятной теологии, а на полу валялись использованные шприцы. Под белыми одеялами на кровати лежало двое человек. В одном из них Ал сразу же узнал Ивана; тот впервые спал сном праведника и не проснулся, когда над ним склонился Джонс.       — Вставай, — Альфред просто хотел надеяться, что Иван спит так крепко только потому, что очень устал. Он схватил Брагинского за руку и посмотрел на внутреннюю поверхность локтевого сгиба; кожа там была белой и чистой. Другая рука, которую Иван подложил под щеку, тоже не имела на себе никаких подозрительных следов. Джонс выдохнул с облегчением.       Однако сразу же накатило другое чувство. Заклокотало внутри — злобно и раздраженно. Альфред еще ни разу по-настоящему не ревновал Ивана, поэтому не сразу понял, что бурлит и клокочет в нем именно ревность. На другом конце кровати, отвернувшись, лежал какой-то мужчина — черноволосый и смуглокожий, с развитыми мышцами на крепких плечах и шее. Остальное скрывалось под одеялом. Ал загорелся от негодования.       — Вставай, — опять произнес он, но уже громче и слегка тряхнул Брагинского за руку. Тот что-то промычал, но не проснулся. Альфред начинал беситься. Искусанные губы Ивана были чуть приоткрыты, и их хотелось целовать и ласкать, но злость и раздражение пересилили в Джонсе все остальные чувства.       («Почему я так бешусь?! Черт! Неужели он никогда не проснется?! И как я отдал Ваню этому ублюдку?! Ничего не помню!»)       — Да поднимайся же ты! Вставай! Вставай! — закричал Альфред и принялся жестоко тормошить Ивана; тот наконец распахнул глаза и ошалело посмотрел на Джонса. Брагинский был взъерошен, с помятым ото сна лицом, шея его зацветала алыми крупными засосами, которые, разумеется, оставил не Ал. Иван потерянно улыбнулся и огляделся.       — Где мы?.. — спросил он.       — Хороший вопрос.       Брагинский удивленно взглянул на Джонса. Неприкрытые досада и почти бешенство в тоне Альфреда резанули ему по слуху.       — А это кто такой? — Иван вытянул шею и стянул край одеяла со смуглого незнакомца, лежащего рядом. — Ой. — Он испуганно округлил глаза. — Ой.       — Чего ты ойкаешь?!       Брагинский, судя по всему, был несколько поражен.       — Ты собираешься вставать? — спросил Ал нетерпеливо.       — Ой, как неудобно вышло… — пробормотал Иван. — Ой, как нехорошо получилось…       — Где твоя одежда?       Брагинский стал нервно смеяться.       — Где твоя одежда, черт тебя дери?!       Иван не отвечал и только, бледный, лихорадочно подхихикивал. В зеркальных глазах его отразилось что-то похожее на ужас. Тогда Альфред, плюнув на всё, обернул Ваню одеялом, подхватил его на руки и потащил из комнаты.       — Отпусти, отпусти! — запротестовал Брагинский; но Джонс вынес его в прихожую, поставил на ноги, затем — вернулся и принес ему его помятую черную одежду. Иван скинул одеяло и оделся. Ал небрежно навязал ему на шею многострадальный белый шарф, после чего они вышли на лестничную площадку.       — Здорово мы вчера по-ку-ти-ли, — улыбнулся Брагинский. — Ты что, злишься? — Он остановился ступенькой выше и склонился над Алом, игриво накручивая его золотые пряди на свои белые тонкие пальцы. — Ведь я не злюсь, что ты вчера переспал с какой-то девицей.       — Я ничего не помню, — возразил Ал, глядя на Ваню снизу.       — Я тоже! — Он весело рассмеялся и обнял Джонса за шею. — А знаешь: кто это были такие? — Иван заговорщически улыбнулся. — Губернаторские дочь и сын, дурачок ты мой! — И он опять залился неудержимым беспечным смехом.       Альфред оторопел, затем, поняв, в какой они оказались ситуации, — расхохотался следом за Брагинским. Он чувствовал, как руки Ивана оплетают его шею и перебирают его волосы, как губы Вани целуют его лоб и макушку, и это лучше любого иного средства утишило его ревность. Джонс вдруг опять сделался самым счастливым человеком на свете. Брагинский был непривычно весел и смешлив, но Альфреду не было до этого ровно никакого дела. К нему вновь возвращался блаженный душевный покой.

***

      В этот день Ал впервые не пошел на лекции. От одного раза ничего не случится — решил он. И остался с Брагинским. Они зашли в тихое кафе на углу улицы. Небо, молочно белого цвета, еще предрассветно холодело; а воздух был удивительно свеж и насыщен. Они сидели у окна. Ал потягивал кофе, а Иван, всегда отличающийся отменным аппетитом даже после самой страшной попойки и почти никогда не страдающий похмельем, уплетал яичницу с беконом. Он жевал медленно, с наслаждением, гоняя под тонкой кожей комки желваков и поглядывая на непривычно задумчивого Альфреда.       — Голова болит? — спросил Иван участливо.       — Нет, не сильно, — Ал вздохнул. — Просто думал.       — О чем? — поинтересовался Иван, однако глаза его не выразили никакого любопытства.       — Да так… — Джонс неловко улыбнулся. — О нас… Я думал…       — Лучше бы ты подумал о том, конечна ли или бесконечна Вселенная, — перебил его Брагинский и ласково улыбнулся. — Как по-твоему?       — Н-не знаю, — растерялся Джонс.       — Еще бы, дурачок ты этакий! — Иван тихо и бесстрастно рассмеялся; в глазах его заиграли искры веселья. — Если бы ты это знал, то едва ли сидел передо мной!       — А что бы со мной случилось?..       — Слился бы с абсолютом и познал истинного бога, — Иван поднял глаза к потолку и сложил ладони, как в молитве, перед грудью, напоминая чем-то кающуюся Магдалину.       — Да ну?.. Шутишь, что ли? — Альфред улыбнулся, с сомнением изогнув бровь.       — Вселенная, впрочем, не более бесконечна, чем твоя наивность! — Иван прикрыл лицо руками и засмеялся; Джонс вспыхнул.       («Он сегодня какой-то чересчур веселый.»)       — А пойдем в картинную галерею! — вдруг предложил Брагинский; он оперся локтями о стол и подался всем телом вперед, как нетерпеливый ребенок, ожидающий разрешения от родителей.       — Куда?.. — Удивился Джонс.       («Да что с ним сегодня такое? Неужели и правда действие наркотиков не прошло?»)       — В галерею. Картины глядеть. — Брагинский потупил глаза, затем, в своей привычной манере, опять вскинул их на Джонса.       — Не знал, что ты живописью увлекаешься.       — Ты много еще чего обо мне не знаешь, — Иван многозначительно улыбнулся.       И они взаправду поехали посреди белого дня гулять по городскому музею, «глядеть картины», как выразился Брагинский. «Глядел картины» один только Иван, а Джонс с неподдельным любопытством рассматривал самого Ваню. Брагинский вдруг, как будто нарочно, принял вид глубокой задумчивости и созерцательности; он переходил от картины к картине и подолгу задерживался взглядом на каждой. Когда он любовался пейзажами, на губах его теплилась улыбка; когда рассматривал сцены погребения или соборования умирающих, какие-то темные тени пробегали по его лицу; а когда он подходил к масштабным эпическим полотнам с сценами войны, крови и страданий, по телу его пробегала слабая огненная дрожь наслаждения. Джонс с ужасом непонимания следил за изменениями в его лице. Когда они приблизились к картине, на которой было изображено снятие распятого Иисуса с креста — распространенный в ту эпоху сюжет — Иван побледнел, встряхнул кудрями, печально улыбнулся и, обернувшись к Альфреду и указывая на полотно, вдохновенно прошептал:       — Прекрасная смерть!       И вдруг — рассмеялся, спрятал лицо в ладонях и быстрыми скорыми шагами пошел прочь из зала. Альфред стоял посреди музея, ничего не понимающий и растерянный. Он все никак не мог привыкнуть ничего не понимать.

***

      Джонс думал, что его счастье будет длиться вечность. День за днем — они продолжат жить, как живут теперь, и ничто не переменится. Как же жестоко он ошибался!       Пошла третья неделя. Хронический недосып, алкоголь, буйное распутство стали сказываться на его здоровье. И хотя он был молод, и хотя быстро восстанавливался, пришлось все-таки пожертвовать тем, что раньше Альфред считал своей первостепенной обязанностью, — учебой. Он перестал являться на занятия, перестал учиться и, упоенный любовью и страстью, совершенно забыл о надвигающихся экзаменах. Но пока что это не нарушало его душевного равновесия. Ему никто не докучал и не мешал развлекаться. Эмили была занята своим немцем, Алиса — отделкой своей комнаты во вкусе ренессанса, Артур — делами на бирже. Мэттью вообще никогда не имел привычки вмешиваться в личную жизнь близнеца. Он иногда оказывался настолько тактичен и ненавязчив, что Альфред даже забывал о его существовании. Хотя, безусловно, он очень любил Мэттью. Как и всю свою семью.       Однако именно на третьей неделе их с Иваном знакомства произошло событие, кардинально изменившее положение вещей.       В среду или четверг, под вечер, Джонс как всегда с легким сердцем и радостным предвкушением встречи с Иваном направлялся к черному входу в бордель. Но что-то было не так, как обычно. Альфред это сразу почувствовал, уловил. Стряслось нечто ужасное. Джонс встревожился, увидев, что задняя дверь распахнута настежь. Зачем? Отчего? Странно. Предчувствие не обмануло Ала. В черно-красной комнате царила паника. Феликс, непривычно бледный, с искривленными губами, быстро, запинаясь от волнения, говорил:       — Этого не может быть! Мистер Огден должен что-то типа сделать! Это незаконно! Так ведь нельзя! Он ведь тоже типа человек! Не живой товар! Так нельзя!       — Я говорила, чем это закончится! Я предупреждала! Этот ублюдок Огден просто собирается его продать! Господи… подонки! — надрывалась Асель; красный огромный рот ее был искажен от ужаса и ярости; сама она вся дрожала и не находила себе места, расхаживая взад и вперед по комнате.       Чао тихо и жалобно всхлипывал; Татьяна, распустив рот, тоже плакала, содрогаясь всем телом и утирая предплечьем обильные слезы. Джулия сидела, молчаливая и бледная, перед зеркалом и отупело пялилась на свое отражение. Мишель мрачно понурила голову. Аманда, закрыв лицо носовым платком, бормотала что-то невнятное.       — Мистер Джонс! — воскликнула она с безысходной надеждой, когда в комнату вступил Альфред.       Все тут же обратились к Алу.       — Мистер Джонс… Ваня… — заревела Татьяна.       Лицо Альфреда умыла злая бледность. По их обрывочному разговору он сразу догадался, что произошло, но еще боялся поверить.       — Что с ним?.. — осипшим от страха голосом спросил Джонс.       — Всё! Скажи «пока» своему Ванюше! Сейчас его увезут! Заклеймят и закабалят! Как скотину! Как раба! — и Асель разразилась матерной страшной бранью.       — Где он?.. — Альфред обратился к Феликсу.       Но тот пожал плечами и сочувственно покачал головой.       — Его Огден только что увел. Сказал, что типа «по делу» и чтобы Ваня не сопротивлялся и не вздумал чего над собой учинить. С Огденом пришло еще двое каких-то амбалов. Ну Брагинский собрался и пошел. Дело типа прозрачное, — проговорил торопливо Лукашевич.       — Нельзя ли полицию?.. — хныча, простонала Татьяна. — Что же делать?..       — Полицию, ха! — возразил язвительно Феликс и натянуто, деланно усмехнулся, явно храбрясь. — Полиция нам, непременно, поможет!       — Куда он его повел?.. — спросил, как в лихорадочном полубреду, Альфред.       Все опять взглянули на него.       — Помоги ты ему! Ты же можешь! Ты-то точно можешь! Мы — грязь у них под ногами, а ты — один из них. Ты им ровня! Если любишь, предложи, какие угодно деньги! Угрожай, если не согласятся его отпустить! — с надрывом в голосе произнесла Асель. — Тебе это ничего не стоит! А он себе горло перережет, как только Огден с тем ублюдком сговорятся о цене!       Джонс вздрогнул. В голове его в ужасе метались тысячи мыслей и идей, но ни одной — ясной и вменяемой. Он ощущал в себе силы убить того, что обидел его любимого Ваню.       — Они вышли в главную залу, а потом пошли к комнатам для особых посетителей! Ты знаешь, где они! Иди же! Скорее, идиот! Что же ты встал?! — кричала Монтеро, но слова ее уже почти не доходили до сознания Джонса.       Ал выбежал в зал, продрался сквозь толпу, дым, музыку, вспышки прожекторов к алым бархатным занавесям и стал распахивать каждую из них. В комнатах либо никого не было, либо были те, кого Ал не искал. Джонс ощутил, как отчаяние неумолимо подкатывает и подступает к сердцу.       («Если они не тут?.. То где?.. Что же делать?.. Так, успокойся, Альфред, успокойся, соберись. Истерика тут не поможет… Где же Ваня?..»)       Он опять обернулся и принялся взволнованно шарить по колеблющейся темной толпе дико блестящими глазами. У Джонса начинало мутиться перед взором; он рисковал совершенно потерять голову от страха. Его колотил озноб.       И в тот миг, когда он уже хотел бежать к коридору, ведшему в комнаты для плотских утех, куда обычно утягивали проститутки своих опьяненных жертв, — в тот самый миг он увидел, как мимо барной стойки мелькнули фигуры Брагинского, обмотанного белым шарфом, двух высоких людей в черном, Огдена и еще какого-то строгого статного господина с седой густой бородой. Альфред сорвался с места; они вышли на улицу. Джонс выскочил следом. Ледяной воздух и мрак ночи хлынули ему в лицо. Брагинский уже подошел к черному дорогому автомобилю, когда Ал закричал ему, боясь от волнения не услышать свой голос.       — Ваня!       Иван вздрогнул и обернулся. Обернулись к Алу и все остальные, что окружили Брагинского.       Альфред, запыхавшийся, остановился напротив них.       — Альфред?.. — С явным изумлением проговорил седой высокий моложавый старик; очень крепкий на вид, с густой, абсолютно белой бородой и густыми седыми длинными волосами, зачесанными в хвост на затылке. Его подтянутый стройный стан облекал черный деловой костюм; в руках он держал черную трость с набалдашником из желтой слоновой кости.       — М-мистер Брукс?.. — опешил Ал.       Огден в ужасе шмыгнул своими черными маленькими глазками сначала по Альфреду, затем — по Бруксу. Иван был очень бледен, однако лицо его было совершенно непроницаемо; глаза глядели равнодушно, при появлении Ала они только слегка расширились, губы дрогнули. В бледных чертах его мелькнуло что-то похожее на надежду.       — Не знал, Альфред, мальчик мой, что ты посещаешь такие злачные места, — почти по-отечески усмехнулся старик в седую бороду; молодые живые карие глаза его недобро сверкнули. Он проследил за испуганным взглядом Альфреда и понял, на кого тот смотрел. Он понял даже больше.       — Не знал, что вы покупаете людей, как вещи! — воскликнул в праведном гневе Альфред. Он то краснел от ярости, то бледнел от страха за Ваню; он не знал, что предпринять. Брагинский спокойно смотрел на Джонса из-за спины Брукса, но губы у него сильно дрожали, и он судорожно, потихоньку, думая, что никто не замечает, кусал их. Его бледный испуганный вид придал Алу храбрости. — А как, наверное, будет интересно узнать об этом Артуру! — В голосе Джонса послышалась открытая угроза.       Имя Артура оказало магическое действие. Глаза старика заискрились от ненависти.       — Ты неправильно понял, Альфред. Всю эту ситуацию, — проговорил он примирительно. — Речь не идет о рабстве или о чем-то подобном…       — Тогда что это, черт возьми?!       — Небольшая сделка, основанная на обоюдном согласии. Не стоит драматизировать. Погляди сам: разве господина Брагинского кто-нибудь принуждает? Может быть, ему скрутили руки и надели на голову мешок? А, Альфред? — иронично, шутливо спросил Брукс; однако шутка была явно неуместной.       — Да, мистер Джонс. Ничего страшного. Иван вернется в скором времени, — пролепетал Огден, приближаясь к Алу и стараясь ухватить его за руку. Джонс отпрянул от него.       — Это ничего не доказывает! — отпарировал Альфред. — Двадцать первый век — такие, как вы, обделывают дела иначе! Без шума, без лишних хлопот!       — Что ж, может быть, тогда спросим у самого господина Брагинского? — улыбнулся старик и повернулся к Ивану. Ал увидел орлиный четкий профиль Брукса и его жестокую ухмылку; в темных глазах старика шевелилась черная угроза.       Брагинский посмотрел на него и явно угадал эту угрозу, но она не смутила его. Однако когда Ваня перевел взор на Джонса, на его умоляющие перепуганные голубые глаза, то отчего-то побледнел еще сильнее и потупился. Губы его сжались, как от сильной боли.       («О чем он только думает?!»)       — Ваня?.. — позвал дрогнувшим голосом Альфред.       На лице Брагинского отразилась страшная внутренняя борьба; он вскинул пустые, холодные, какие-то безумные глаза, но ничего не ответил.       — Вот видишь, мальчик мой. Тут не о чем пережива…       — Да… — упавшим, хриплым голосом, с мучением, не разжимая зубов, выдавил из себя Иван. — Он… — Брагинский как будто задыхался, каждое слово давалось ему ценой неимоверных усилий. — Он меня продал… в рабство… против моей воли… — Иван оскалил зубы и закрыл глаза, точно перемогая невыносимую боль. — Альфред…       — Так я и думал. Вы состоите в отношениях? — спросил старик; однако лицо его и шея покрылись красными пятнами гнева.       — Это не ваше дело! — отрезал Альфред и подошел к Ивану. Тот не подымал глаз. Джонс схватил его за руку; она была холодной и безжизненной, Альфред потянул его от машины. Двое охранников покосились на Брукса, но тот кивнул им головой, позволяя увести Брагинского.       — Надеюсь, больше такого не повторится, мистер Брукс! Мне бы не хотелось тревожить моего брата, — уверенно и твердо произнес Альфред, заводя за спину Ивана; тот молча повиновался. Джонс был убежден в своей власти над Бруксом и Огденом, поэтому голос его окреп. — А вы бы наверняка не хотели потерять свою репутацию. Я знаю, как вы ей дорожите. Ну, до скорого свидания! — Альфред кивнул головой, презрительно улыбнулся и повел Брагинского ко входу в бордель. Чужая рука в руке Ала лежала — немая и холодная, как мрамор. Джонс решил, что Иван просто до сих пор не пришел в себя от страха.       — До скорой встречи! Буду ждать счастливых вестей от мистера Керкленда! Он, несомненно, обрадуется такому родству! — бросил им вслед Брукс.       Иван встрепенулся и вырвал свою руку.       — Урод!.. Убью!.. Убью!.. — прорычал он, обернувшись к Бруксу. И такая обнаженная ненависть вспыхнула в лице Вани, такой беспощадный приговор звучал в его словах, что старик невольно попятился. Огден тоже был очень напуган.       — Ваня, — Ал попытался опять взять его за запястье, но Брагинский оттолкнул его и быстро пошел по направлению ко входу. Джонс последовал за ним. Когда они вошли в красно-черную комнату, Иван остановился, тяжело дыша. Девушки с криками радости бросились к нему; Чао при виде его залился еще более отчаянными слезами; Феликс облегченно вздохнул.       — Слава богу! Слава богу! — плакала Татьяна. — Молодчинка мистер Джонс! Молодчинка!       — Что ты им сказал? Они его насовсем отпустили?! — волновалась Асель.       Джонс принялся рассказывать, как было дело. Иван стоял, отвернувшись от него и не разжимая бледных губ.       — Как ты им нос утер! — злобно радовался Феликс, потирая руки. — Не ожидал от тебя типа такого, Альфред! А с виду — тотальная тряпка тряпкой!       — Эй! — возмутился Ал.       Но вдруг — всех потряс дрожащий, прерывающийся голос Ивана:       — Уйди отсюда, Ал… Уйди…       — Что с тобой? — Джонс в тревоге наклонился к Брагинскому, чтобы заглянуть ему в лицо; однако Иван сам резко вскинул голову и, бледнея от ярости и сжимая кулаки, прошипел:       — Кто просил тебя мне помогать?!       — Что? — Альфред даже рот раскрыл — так он был поражен. — Н-никто… Я… я просто… — начал зачем-то оправдываться он.       По лицу Ивана опять поползли следы душевной борьбы; он опустил глаза.       — Уйди…       — Но почему?! — воскликнул Джонс с обидой в голосе.       — Ваня, ты бы должен быть типа благодарен. Альфред тебя спас, — хмурясь, вступился Феликс.       Иван дышал со свистом и сапом, раздувая ноздри и сжимая побелевшие кулаки.       — Просто уйди. Прошу. Уйди, — прошептал он.       — Что я сделал не так?! — Альфред схватил его за предплечье и хотел обернуть к себе, но Брагинский, размахнувшись, ударил Джонса в грудь; Ал охнул и согнулся от боли.       — Ты что делаешь?! — закричала Асель.       Феликс вскрикнул и закрыл рот руками.       Мишель и Аманда подбежали к Ивану, но тот не собирался продолжать избиение. Он мотнул головой и выбежал вон из комнаты через черный ход. Альфред изумленно, ничего не понимая, чувствуя накипающую в нем обиду, поглядел ему вслед.       — М-да, — проговорил удрученно Феликс.       — Что произошло?! В чем я виноват?! — вопрос этот Альфред ни к кому не обращал в особенности, но ответил на него именно Лукашевич:       — Черт его разберет! Не то самолюбие его типа задел… но в нем оно уже давно отмерло… как странно… давненько он так ни на кого не злился. — Феликс подошел к потерянному и опрокинутому Альфреду и ободряюще хлопнул его по плечу. — Поздравляю! Похоже, ты ему не безразличен! Теперь, по крайней мере, он тебя ненавидит! Огромный прогресс в ваших типа отношениях!       Это был очень сомнительный повод для радости. И едва ли он мог хоть сколько-нибудь утешить Альфреда.