Золотой и белый

      День минул для Альфреда как тяжкий, смутный сон; лекций не было, и он остался дома. На расспросы Мэттью и Эмили Ал отвечать не стал и заперся у себя в комнате. Он лежал одетым на кровати — в каком-то полубредовом забытьи, и перед ним вставали неясные, расплывчатые видения: чьи-то опутанные голубыми струями вен руки, чьи-то холодные глаза, чьи-то губы, какая-то алая лампа, затененная абажуром, и полуощущение, полумысль — глубокое разочарование или тревога. Когда он наконец проснулся: за окном уже было темно; в саду мистер Дикинсон тихо погромыхивал своими инструментами: собирался уходить. Альфред вскочил, как ошпаренный. В мозгу его вдруг с небывалой силой зажглось всё произошедшее прошлой ночью.       «Что ж это было такое?.. Ведь не привиделось мне всё. Ведь не придумал же я всё сам…»       Он принял душ, переоделся, даже не делая попыток разобраться в себе. Единственное, что двигало им, было желание вновь увидеть Брагинского, убедиться, что он — не плод его, Ала, разыгравшегося воображения и что был и их странный разговор, и их короткая телесная связь. Что он не ошибся!       Через несколько часов Альфред очутился на окраине города, выскочил из машины и нашел вчерашнее заведение, обошел его и отыскал ту дверь, через которую завещал ему возвратиться Иван. Джонс замер перед ней в глубоком трепете. Его объял гнетущий страх и одновременно — окрыляющая радость; Альфред застыл перед дверью, как перед гранью, за которой его ждала его судьба. Думал ли он о том, что подписывает свой смертный приговор, или ему чудилось, что одна только секунда, один только жест отделяет его от райского блаженства? Альфред и сам не знал; он потерялся в ощущениях и боялся понять происходящее с ним. За дверью слышались приглушенные, словно бесконечно далекие от него, всполохи бесполых, бледных голосов. Это еще больше взволновало Джонса. Он медлил, но не хотел отступать и вместе с тем — сознавал, что почти не владеет собой. Наконец Альфред взял себя в руки и постучался. Голоса вдруг оборвались, будто внезапно перерубленные нити. Джонс постучался чуть громче.       Щелкнул замок; Ал побледнел и весь напрягся. Дверь чуть приотворилась, и из полумрака комнаты в щель выглянул чей-то зеленый, по-кошачьи прищуренный глаз:       — А? Кто там?.. — спросил голос из-за двери — несколько дребезжащий, резкий, с какой-то злой ноткой, но, несомненно, принадлежащий молодому человеку.       — Альфред Джонс, — решительно ответил Ал; он внимательно смотрел, как выражение глаза изменилось: он недобро, ядовито сверкнул, опять изучающе прищурился на Джонса, но дверь в то же мгновение отворилась полностью.       — Ах, Альфред! — воскликнул миловидный низкий парень со светлыми, до плеч волосами и с бледной, нежной по виду кожей. — Вы к Ване? Но он сейчас типа занят немного! А вы не стесняйтесь, не стесняйтесь, проходите, присаживайтесь. Меня типа Феликс Лукашевич зовут, — у парня был специфический акцент, да при том он сильно растягивал гласные, вкладывая в них — весьма возможно, что невольно, — какое-то ядовитое двусмысленное звучание. Он был худым, немного угловатым, и манеры его Джонсу сразу не понравились; в них было много излишней аффектации, точно этот юноша пытался кому-то подражать или выглядеть развязнее и увереннее, чем он есть на самом деле.       — Присядьте вот сюда, — Феликс вежливо, но явно притворно улыбнулся, осклабляя мелкие ровные зубы, и указал на один из стульев прямо у входа.       Альфред прошел в комнату, окинул ее беглым взглядом и, разумеется, успел заметить, перед тем как усесться на предложенное ему место, что комната, в которой они с Иваном впервые переспали, была полна народу, в основном — женщинами. Почти всех их Джонс сразу же узнал. Они же посмотрели на него с равнодушным механическим любопытством, словно Ал был чем-то вполне собой разумеющимся, обыденным, не стоящим усилий интереса. Одна только — шепнула что-то другой на ухо, и они тихо рассмеялись, исподтишка поглядывая на Альфреда.       Джонс вдруг ощутил непреодолимое отвращение. Он — находился среди проституток, среди средоточения порока и падения, он — в сравнении с ними, был так чист и непорочен, что это доставляло ему почти физический дискомфорт, а они — были так нравственно грязны и развращены, что ему было неприятно даже смотреть на них, и он изо всех сил старался не смотреть. Однако каждую секунду — не нутром, а разумом — Ал сознавал, что его омерзение — неправильно и что они — такие же люди; и как бы в подтверждение его мыслей Альфред слышал, словно отдаленное журчание чистого, холодного потока, голос Ивана, декларировавший их жалкие судьбы. Ал понимал умом, что в этих «падших» созданиях нет ничего настолько чудовищного, чтобы он не мог выносить себя, окруженным ими, но душой, взлелеянной в роскоши, всегда видимом благочестии и полном тщеславного равнодушия к тем, кто ниже, — он не мог не взирать на них, как на людей второго сорта. Он был выше их. И они интуитивно это ощущали. И сколько бы Джонс не пытался взывать к своему чувству сострадания и толерантности — оно упрямо молчало; Альфред побледнел, удерживаясь, чтобы не скривить рот, и отвернулся.       Одного взгляда ему хватило, чтобы охватить всю комнату, и он вполне этим довольствовался.       Помещение ничуть не изменилось со вчерашней ночи — всюду, куда ни глянь: алое и черное, да кровать под бархатным багровым балдахином, под которым на смятой постели сидели, — если только Альфред не ошибся и правильно запомнил их лица и их имена — Асель Монтеро, бывшая актриска, — с большим, живым, вызывающе накрашенным и некрасивым ртом — и Татьяна, состоявшая когда-то в отношениях со своим братом, — с невинным, юным личиком, которое еще не тронул распад нравственного разложения и густыми, плотными, черными кудрями. Они сидели в полутени балдахина, в полоборота к Джонсу, и перешептывались — явно о нем. Перед ними на простынях были разложены карты, монеты и чьи-то четки. Позади Асель и Татьяны находился еще кто-то, но Джонс не сумел распознать — кто именно. На кресле, возле кровати, восседала Мишель Идо, оперевшись на подлокотник и поддерживая щеку кулаком. Она недовольно взглянула на Альфреда, пожала плечами и отвернулась. Мишель оказалась одета в белую майку, так что страшные ожоги на ее груди, руках и плечах сразу бросались в глаза. У Идо был угрюмый, но невыразительный взгляд из-за светлых, почти белых ресниц и серо-зеленой, неопределенного оттенка радужки. Ал, верно, был ей абсолютно безразличен; ей даже не захотелось позлословить на его счет, как Татьяне и Асель. В комнате обнаружилась и Джулия — та самая, которая явилась к их студенческой компании перед появлением Брагинского. Джулия сидела возле одного из туалетных столиков и, широко раскрыв свой аккуратный маленький рот, усердно красилась. Она была совсем некрасивая, с прозрачными, голубыми глазами и густыми волосами, падавшими мягкими волнами на ее обнаженные плечи. Были там и еще две девушки, которых Джонс не знал. Никто, кроме Феликса, не поприветствовал Ала, даже не кивнул. Альфред тоже не стал здороваться, хотя бы и мог, пересиливая себя, учтиво улыбнуться им.       — … так я вас уверяю, что это чистая, чистая правда! — продолжал Феликс прерванный приходом гостя разговор; он оставил Альфреда сидеть в одиночестве, около входной двери, и опять вышел на середину комнаты, приняв ораторскую позу; девушки тут же, почти машинально перевели взоры на Лукашевича. — Чем хотите поклясться могу! А мой типа пра-пра-прадед бежал из Польши во Францию, потому что на дуэли убил русского гусарского офицера. Он и сам был типа дворянин, а его отец происходил из очень древнего литовского княжеского рода; у них были огромные владения на двух берегах Вислы, усадьбы, целый легион прислуги, псарня, леса, сады… ну уж это совершенно лишнее!.. Так вот его разжаловали, и он решился на побег, так как знал, что русское типа правительство его ни за что не простит. А когда случилось Ноябрьское восстание в тридцатом году, он вернулся в Польшу, всеми правдами и неправдами перебрался через границу и примкнул к типа восставшим, ну уж тут-то его и прижучили — на этот раз тотально, — Феликс иронически усмехнулся, — царские карательные войска.       — Врешь ты всё поди, — откликнулась на его слова Асель и растянула свой некрасивый рот в ухмылку.       — И ничего, ничего я не вру! — возмутился Феликс, по-женски надув губы. Он уселся за соседний туалетный столик, подле Джулии; та все еще старательно красилась и пудрилась перед зеркалом. — А еще один мой родственник, звали его, кажется, Войтек Левандовский, был знаком с самим типа Наполеоном Бонапартом. Наполеона ведь вы, наверное, знаете?..       Девушки дружно и изумленно закивали. Альфред тоже внимательно, хотя и с легким отвращением и стыдом за это отвращение слушал Лукашевича — его слова сыпались быстро, четко, мелко, как бисер на паркет. Феликс при том ни на минуту не переставал самодовольно усмехаться. Про Джонса все как будто совершенно забыли; изредка только кто-то из-за спины Асель взглядывал черными, блестящими от влаги глазами на Альфреда и тут же снова прятался.       — И когда французский император восстановил Польшу — не в полном ее составе, конечно, — но в виде типа Великого Герцогства Варшавского, Левандовский вступил в его la grande armée и сражался в корпусе генерала Понятовского; он, между прочим, участвовал в битве за типа Москву в двенадцатом году. И сам император Наполеон, услышав о тотальной храбрости Войтека, который зарубил шестерых русских гвардейцев и двух царских адъютантов, собственными руками наградил его. Так-то!       — Поди тебя разбери: врешь и не краснеешь. Даже Наполеона приплел сюда, — опять отозвалась Асель, весело переглянувшись с Татьяной.       — Да чистейшая, чистейшая правда я вам говорю! Клянусь! Я, между прочим, типа никогда не вру, если вы до сих пор не соизволили заметить! — Феликс положил руку на грудь, возле сердца, потом кинул беглый взгляд на отражение Джулии и пробормотал, как бы между делом: — Тени слишком густо кладешь; к тому же этот оттенок тебе тотально не идет. Сколько раз мне еще это повторять? — Затем он опять обратился к своей немногочисленной публике:       — И еще кое-что очень, очень интересное: другой мой типа дальний родственник, кажется, по материнской линии… ммм… запамятовал, как его зовут… ну да это неважно! Так вот — он был близко знаком с Антоном Иосифовичем Березовским. Знаете такого?! Неужели не знаете?! — Лукашевич нетерпеливо и суетливо заерзал на стуле. — Эх! — Поняв, что девушки ничего не слышали о подобной персоне, он разочарованно махнул на них костлявой белой рукой. — Это польский революционер!..       — А, ну как это мы не догадались!.. — съязвила Мишель с мрачной, но снисходительной улыбкой; видно было, что речь Феликса ее забавляла. Да и вообще девушки слушали Лукашевича даже с некоторым интересом и воодушевлением; он развлекал их своей болтовней, и они были этим вполне довольны.       — Березовский, между прочим, совершил типа покушение на русского царя… — продолжал Феликс.       — Правда?.. — переспросила Асель.       — И как?.. — с удивлением перебила его Татьяна.       — А никак, — раздался вдруг мягкий, но полнозвучный и красивый голос. Альфред вздрогнул и взглянул на противоположную от входной дверь — в ней стоял Брагинский. — Ничего у этого Березовского не вышло. Но царя всё-таки ухлопали — наши же народовольцы, — он нежно улыбнулся.       — О, оккупант проклятый явился, — Феликс радостно улыбнулся и поднялся ему навстречу, напоследок торопливо наклонившись к Джулии: — Милочка, растушуй вот тут и вот тут, да губы намажь погуще. Погуще — я тебе говорю!.. Ты ужасно бледная! И не забудь про румяна!       — Помню я, помню, — отозвалась Джулия, старательно вырисовывая стрелки на глазах.       — Как твое типа настроение?.. — двусмысленно улыбаясь и оглядывая Ивана, спросил Феликс.       — Ничего…       Девушки дружно стали приветствовать Брагинского. Он подходил и с каждой расцеловывался в губы; когда он приблизился к кровати, где сидели Асель и Татьяна, из-за спин их стремительно, как кошка, выскочил Чао — тощий, загорелый юноша — и обнял его, затем снова скрылся в полутьме балдахина.       — Твой новый клиент был тобой доволен? — спросила Асель, улыбаясь ему.       — О да, — Брагинский сощурил свои зеркальные глаза и длинно усмехнулся, но с каким-то жестоким наслаждением, — он был очень, очень мною доволен, — Ваня, смакуя, растягивал каждое слово.       Феликс рассмеялся.       Иван был одет так же, как и в прошлый раз, только тонкие пальцы его увивали серебряные кольца, да в руках он сжимал черный стек. На серебре колец и на костяшках пальцев виднелась еще свежая кровь; правая белая стройная нога Вани, повыше ботинка, тоже была окраплена красными брызгами.       Лукашевич обошел Ивана и критически к нему присмотрелся:       — Ты что, резал его там? — спросил он, иронически усмехаясь.       — Он не просил меня об этом, — Брагинский невинно улыбнулся и поставил правую ногу, согнутую в колене, в тяжелом, черном, на высокой подошве ботинке на сидение стула; он оглядывал алые капли на своей бледной коже.       — А если бы попросил?.. — мрачно улыбнулась Мишель.       Брагинский только плечами повел на ее вопрос.       — Эй, Ванюша, не хочешь мне, кстати, немного подсобить? — спросила одна из тех девушек, которых Альфред не знал. Она была белокурая, полногрудая, с круглым, чуть глуповатым лицом. — Ты только посмотри: этот старый извращенец принялся душить меня во время секса! До сих пор следы остались! — Она указала пухлым пальчиком на свою шею: там действительно бледнели синяки от пальцев. — Так ты бы сходил к нему, Ваня, да чуть-чуть его и припугнул, — девушка заговорщически заулыбалась Брагинскому.       — Ха! Аманда, ты предлагаешь Ване избить его типа в хлам?.. — саркастично поинтересовался Феликс.       — Хоть бы и так! Он ведь умеет, у него там целый арсенал в подвале! — возмутилась Аманда и ткнула пальцем в пол. — А этот старикашка постоянно выбирает меня, а я на такое не подписывалась! — Она надулась.       — Я бы с радостью, — ответил ей Иван, — да меня к нему мистер Огден не подпустит, — Брагинский взял с туалетного столика салфетку и стал утирать кровь с ноги, в другой руке — между белых тонких пальцев — он продолжал сжимать стек. — Неужели нельзя дать ему какого-нибудь саба?.. — Он обратился к Феликсу; Брагинский явно не замечал Альфреда.       — Аа! — Лукашевич в безнадеге развел руками. — У нас их нынче типа дефицит! Днем с огнем не сыщешь. Я слышал, что в соседнем борделе их хоть отбавляй, а у нас одни доминанты, — Феликс лукаво улыбнулся, рассматривая Ивана. — А ты, кстати, не хочешь попробовать? Тебе ведь типа совершенно всё равно. Ты сам говорил.       Асель прыснула, скривив свой некрасивый большой рот; Мишель угрюмо усмехнулась.       — Представь себе — не хочу, — ответил Брагинский, прижмуривая веки.       — Да ладно?.. — Феликс заглянул ему в лицо своими зелеными, хитрыми, по-кошачьи притягательными глазами.       Иван приподнял подбородок:       — Мне не пойдет.       — А мне кажется, что очень даже пойдет, — Лукашевич язвительно осклабился.       — Не слушай его, Ванечка! — возразила Татьяна.       — А что… — Брагинский равнодушно осматривал свои красивые стройные ноги. — Может, и попробую. Мне и вправду — все равно. Если заплатят… Я, к слову, не слишком исхудал?..       — На мой взгляд, тотально, — немедленно отозвался Феликс.       — Лучше, наверное, тебе немного набрать вес… — согласилась Джулия, бросившая короткий оценивающий взгляд на Ваню.       — А ты не отвлекайся! Сколько еще возиться будешь?! — прикрикнул на нее Лукашевич.       — Так ты, Ванечка, возьмешь себе этого мерзкого старикашку? Я тебе на него укажу!.. Он бисексуал, а мужчину ему тяжелее будет обидеть, — залепетала с мольбой Аманда.       — Возьму, возьму, не переживай. Ты только Огдену не говори, — Брагинский нежно улыбнулся ей.       — Что за типа конспирации?.. — спросил Феликс, приподняв аккуратные светлые полудужья бровей.       — Ради бога, не прибей его! — предупредила Татьяна.       — Тебя тут кое-кто дожидается, — наконец сказала Мишель Идо и кивнула в сторону входной двери.       — Меня?.. — Улыбка вдруг сошла с лица Брагинского, и он слегка нахмурился; потом взглянул в сторону, куда указала Мишель, и вдруг — заметил Альфреда; тот в немом ужасе разглядывал Ивана.       — Альфред?.. — Брагинский ласково улыбнулся и снял ногу со стула, медленно подошел к Джонсу, немного нервно перебирая в руках стек.       Альфред, как каменное изваяние, не шевелился и глядел на него широко распахнутыми глазами, полными отчаянного изумления. Не то чтобы он был поражен тем, что увидел или услышал, не то чтобы ему не понравилось то, что он увидел и услышал, просто он не ожидал такого. Даже сейчас всё, что говорил Иван, и как он себя вел, не вязалось ни с его благородно-холодной внешностью, ни с его равнодушным взглядом, ни с его нежным томным голосом.       — Привет. Не думал, что ты так скоро вернешься, — Брагинский вспомнил, что в руках его до сих пор покоится черная тросточка; и чтобы вывести Альфреда из глубокого оцепенения, он вдруг слегка хлестнул его ею по бедру. Джонс вздрогнул и вспыхнул, залившись краской до корней волос. Даже в алом полумраке комнаты это было очень заметно. Грянул дружный залп женского визга и хохота. Смеялся и Феликс.       — Где ты такого ангелочка раздобыл? — мрачно смеясь, спросила Мишель.       — Ах, какая прелесть, какая прелесть! Этот — самый лучший, что у тебя был, Ваня! — Асель радостно хлопала в ладоши.       — П-привет, — наконец выдавил из себя Альфред.       «Я веду себя как полный идиот! Ну же! Скажи ему хоть что-нибудь!» — воскликнул про себя Джонс.       Девушки захохотали пуще прежнего, когда Ал заговорил.       — Не обращай на них внимание, — с улыбкой неловкости за них произнес Иван.       — Ничего страшного! Пусть себе смеются! — Альфред широко улыбнулся в ответ; он быстро приходил в себя.       — У меня на сегодня всё, — Брагинский закусил нижнюю полную губу.       — Здорово! Тогда, может, в ресторан сходим? Я угощаю!       Девушки и Феликс, только начавшие приходить в себя, опять залились безудержным хохотом.       — Да полно вам, — обиженно сказал им Иван, затем обратился к Альфреду: — Я не против. Мне, наверное, лучше переодеться?.. — Он понимающе улыбнулся.       Джонс поглядел на него и опять сильно покраснел:       — Ага, лучше… переоденься…       — Да поскромнее, Ванечка, поскромнее. Тебя не в абы какой ресторан поведут, а в самый типа лучший в Городе! — съязвил Феликс.       — Ты меня подожди на улице, я быстро, — Иван тронул Альфреда за руку; и от этого короткого холодного прикосновения у Джонса всё внутри перевернулось, — и, пожалуйста, не слушай их. — И он покинул комнату.       Альфред остался один на один с этими странными, страшными для него людьми. Он старался не думать о том, кто они такие.       — А ты очень богат? — вдруг спросила у Альфреда Асель.       Джонс не ответил.       — Не думаешь же ты, что можешь его этим завлечь? У него и без тебя много богатых поклонников, — продолжала Асель.       Джонс нахмурился.       («К черту эту шлюху. Пусть говорит, что хочет.»)       — Один даже ему машину собирался подарить и в отдельный дом перевести жить, — Монтеро наклонила голову к плечу и помешала карты, разложенные на постели, — Ваня сразу смекнул, в чем тут дело, и не стал соглашаться. Заперли бы его там — да поминай как звали. — Асель пристально уставилась на Альфреда.       («Что она такое болтает? Про Ваню?..»)       Он обернулся к ней.       — А другой — ему всё драгоценности дарит — жемчуга да бриллианты — и тоже зовет к нему переехать, чтобы оказывать услуги, так сказать, не выходя из дома. — Она усмехнулась, и ее алый большой рот прорезался через все ее худое некрасивое лицо.       — И что?.. — спросил Джонс.       — Как видишь, он не соглашается. Так что — и ты его не мани. Я за тобой наблюдала: ты от него глаз оторвать не мог, когда он вошел. Если это увлечение, то ты спасен. Если любовь, то тебе проще, как нашей Джоанне, кинуться под машину или под поезд — что пожелаешь.       («Разве они тоже знают, отчего покончила с собой Джоанна?»)       — Откуда ты знаешь?.. — спросил Ал в недоумении.       — О Джоанне? — Асель оказалась догадливой. — Ты бы видел, какие тут страсти творились. Как в театре.       — Это верно. Типа лучше не увлекайся, малыш, — поддержал ее Феликс; он незаметно приблизился к Альфреду.       Джонс почувствовал, что словно окружен ими и их пристальными взорами; ему это было неприятно. Алу стало душно — от спертого воздуха, от густого запаха женских духов, от разлитого по комнате аромата разврата.       — Он у нас типа немного того, — Феликс выразительно покрутил пальцем у виска.       — И давно он такой? — делая над собой усилие, спросил Ал.       — Хм… Я знаю Брагинского с самого его переезда из России; он всегда был с причудой… — Лукашевич на секунду задумался и — улыбнулся. — Только сейчас он стал типа подобрее.       — Да, раньше он на нас как на выродков смотрел, — заметила Мишель.       («Еще бы. Вы ведь и есть выродки.»)       Джонса покоробила собственная мысль; он перед самим собой сделал вид, что она ему не принадлежит.       — А теперь?.. — обратился Ал к Мишель.       — А теперь он жалостливый очень; и Джоанну жалел, и нас жалеет, как будто не в том же котле сам варится, — мрачно отозвалась Мишель.       («Верно, Ваня — тоже… как они…»)       — Ему, как он говорит, тотально «все равно», — сказал Феликс. — А вот когда он был понадменнее, когда еще хотел… — Но он вдруг замолчал.       — Хотел чего?.. — Альфред зажегся, поймав его мысль.       — Ну да это вздор.       («Что за идиотская привычка: начинать и не договаривать! Вот черт!»)       — Правильно, Феликс, это — вздор. — Перед Альфредом, как из-под земли, возник Иван. — Пойдем. Ведь я говорил тебе: подождать меня на улице. — Он неласково улыбнулся, но взял Джонса за руку и вывел прочь. — До встречи, — кинул он на прощание и закрыл за собой дверь.       Они сели в машину Ала; всю дорогу Иван молчал, глубоко задумавшись. Джонс не знал, как к нему подступиться.       — Хочешь: музыку включу? — обратился он наконец к Брагинскому.       — Включи, если сам хочешь, — Ваня нежно улыбнулся ему.       — Будешь подпевать? — спросил зачем-то Джонс, думая, что таким образом сможет поднять ему настроение; он просто еще не понял, что для Ивана — это и есть нормальное состояние.       — Я не умею петь, — вдруг резко отрезал Иван и, побледнев, отворотился к окну; в зеркальных глазах его на миг — или Алу только так показалось — сверкнула слабым отсветом боль. Через минуту Брагинский как бы одумался и опять нежно, но как-то очень печально улыбнулся Джонсу. Он нарочно принялся о чем-то беспечно болтать, и дорога до ресторана пролетела незаметно.       Ужинали они в «Савойе». Метрдотель почтительно улыбнулся Альфреду и лично провел его и Брагинского к лучшему столику в дальнем углублении зала. Обстановка ресторана была сверкающая; всё золотилось, переливалось, всё словно было соткано из роскоши. Джонс был рад вырваться из того притона, в котором пребывал два часа тому назад, и радостно замирало его сердце, когда он видел среди всей этой красоты и чистоты Брагинского. Иван был одет во все черное: водолазка с длинными рукавами закрывала его руки, а шарф — белый и мягкий — его шею. Он не походил на того себя, что остался в борделе.       Ваня улыбнулся, усевшись за стол. Он как будто с интересом рассматривал меню и начинавшую заполняться посетителями залу, спрашивал совета у Альфреда о местных блюдах и слушал с видимым вниманием его ответы, но во взгляде его сквозило всё то же немое равнодушие. Ал, несмотря ни на что, был доволен собой; он расслабился, ощутив себя в своей стихии.       — Глянь-ка. — Он протянул Ване карту вин. — Сладкое или полусладкое?.. — Джонс улыбнулся ему.       — Не имеет значения.       — Тебе не холодно? — спросил вдруг Альфред, разглядывая шарф Ивана; Ал думал, что хотя бы в помещении он с ним расстанется, но этого не произошло.       — С чего ты решил?.. — Брагинский смущенно закусил нижнюю полную губу.       Джонс выразительно кивнул на шарф.       — Что, неприлично?       — Нет! Нет! Оставайся в нем! — замотал головой Джонс. — Это подарок?..       Иван удивленно расширил глаза.       — Ты догадливый, — Брагинский улыбнулся. — Мне его старший брат связал.       — У тебя есть братья?..       («Ну конечно! Как будто у него не может быть семьи! Какой же ты идиот!»)       — Да, младший и старший.       — Они остались там?..       — В России, да.       — Когда ты с ними в последний раз виделся?       Ваня настороженно взглянул на Альфреда; он как будто задумался: сколько из своего прошлого можно открыть этому голубоглазому милому юноше.       — Лет шесть назад, — ответил наконец Брагинский.       — Ого! Так много! Они знают?.. — Джонс замялся.       — Кем я работаю? — закончил за него Иван. — Нет. И слава богу. Они, наверное, думают, что я умер. Тем лучше, правда, лучше. — Брагинский поднял глаза на Альфреда. — А у тебя, ты говорил, нет отца, но есть старший брат?       («Он запомнил!»)       — Это точно! Старший брат, брат-близнец, младшая и старшая сестры, — Ал тепло улыбнулся, занимаясь этим перечислением. — Отец погиб в аварии, а мать у нас страдала эпилепсией. Когда она узнала, что отец умер, то с ней сделался страшный припадок. Ее не успели подхватить, и она расшибла себе голову. Потом поправилась немного, и мы думали, что она вскоре подымется на ноги, — забытая улыбка на лице Джонса потускнела при воспоминаниях, — но она с каждым днем всё угасала и угасала…       Иван внимательно вглядывался в лицо Ала, точно искал чего-то в его чертах.       — И тоже умерла через год после его смерти, — Альфред снова улыбнулся, как бы стараясь себя ободрить. — Невесело, да? Моему старшему брату пришлось одному взяться за управление компанией. Скоро и я стану ему помогать. Мы хорошо живем. Мне не на что жаловаться.       — Не на что, — точно эхо, отозвался Иван.       — А твои отец и мать живы?       Брагинский опустил глаза.       — Живы.       — Здорово! — воскликнул Альфред; затем вспомнил, что и с ними Брагинский не виделся уже шесть лет.       — Я был очень неблагодарный ребенок. Они всё сделали для меня. Я мог учиться, читать, посвящать всё свое свободное время одному себе. Они даже накопили для меня денег на вуз за границей. А я?..       Альфред заинтересованно смотрел на него через стол своими яркими голубыми глазами.       — Сбежал из дома в день поступления, — Иван улыбнулся. — Просто так.       — Но ведь просто так ничего не бывает! — возразил Альфред.       — Ты спрашивал: как я здесь оказался? Вот тебе и ответ. Я мог работать. И вначале работал в чужой мне стране, и жил, и думал, что смогу прожить так всю жизнь. Но… — Он усмехнулся, — быстро выяснилось, что разводить ноги легче, чем впахивать по десять часов в сутки.       — Я не понимаю… — сказал Альфред растерянно.       — Что именно?..       — Если ты был счастлив, зачем ты убежал? Если ты мог работать и содержать себя, зачем ты пошел на панель?!       Брагинский спокойно рассмеялся.       Альфред искренне не понимал; и его расстроенное, удивленное лицо, кажется, сильно позабавило Ивана.       — Потому что это был мой акт свободной воли. Крайность. Эгоизм. Мечта. Как хочешь, — ответил он ласково.       — Мечта?..       («И этот Феликс говорил о том же…»)       — Юношеская блажь, ради которой я всё бросил. Ну да не будем об этом!.. — Иван тряхнул головой; и русые кудри посыпались ему на глаза; он прикрылся ими, точно спрятался. — А ты на кого учишься?       — Я?.. — Альфред был озадачен и все еще обдумывал слова Вани. — На юриста…       К ним подошел официант. Джонс сделал заказ, и тот удалился, вежливо улыбнувшись.       — А тут красиво. Налюбоваться невозможно, — произнес Иван, обворожительно улыбаясь.       — Да! Мне тоже здесь очень нравится! — Альфред оглядел всех присутствующих в зале и вдруг — радостно просиял:       — Это же Эмили! Моя младшая сестра! Смотри, она в том дальнем углу! Надо же, она нас не замечает!       Иван обернулся.       — Рядом с ней тот немец. Ее новое увлечение. Он и вправду хорош, но Артуру не понравится. Ему вообще не нравятся ухажеры Эмили. Он, знаешь, на правах старшего брата охраняет ее… — Альфред взглянул на Ивана; тот был бледен, как мертвец, подбородок его дрожал.       — Что с тобой?! — испугался Джонс.       — Она красавица… красавица… — пробормотал Ваня. — Альфред, мне что-то нехорошо. Давай уйдем отсюда.       — Но ты еще не познакомился с Эмили!       — Меня знакомить с ней? — Иван бледно улыбнулся. — Ты и-ди-от.       — А?! — Альфред хотел было возмутиться, но Брагинский выглядел просто ужасно, и Ал помог ему подняться и выйти. Джонс отменил заказ и извинился. Они ушли.       — И часто с тобой такое бывает?       Брагинский опирался на его руку; почти обморочная бледность медленно сходила с его лица.       — Редко, — ответил Иван уклончиво.       Они снова сели в автомобиль Альфреда.       — Славно, что мы ушли. Все-таки там была ску-ка, — Брагинский нашел руку Джонса.       — Скука?! Ты говорил, что тебе нравится!       — Хочешь покажу, как надо веселиться? — Глаза Вани заблестели, и губы длинно покривились; он поцеловал Альфреда. Джонс закрыл глаза. Ему было страшно хорошо.       — Хочу.       — Тогда поехали. Я укажу тебе дорогу.

***

      Сначала Джонс помнил, по каким притонам и клубам они шатались; но очень скоро — лица, музыка, голоса, события, прикосновения стали сливаться в один общий поток.       Альфред был опьянен — и не только алкоголем, но и близостью Брагинского.       Он помнил, как они танцевали в гудящей толпе, не слыша друг друга от оглушающих битов; Джонс смеялся и очень ловко двигал бедрами и руками под музыку; он умел хорошо и ладно танцевать. Иван, стыдливо улыбаясь, наклонялся к нему и, обнимая его за талию, долго и сладко целовал его. Иногда Альфред утыкался в шею Брагинского, скрытой наполовину шарфом, и быстро и возбужденно дышал; Иван шептал ему что-то на ухо, обжигая его кожу своим горячим дыханием.       Помнил еще, как Брагинский курил, сидя на бильярдном столе в каком-то полутемном, душном, наполненном людьми ночном клубе. Иван закидывал голову и медленно выпускал струи порхающего белёсого дыма. Альфред стоял рядом и, оперевшись на кий, с восхищением и жадностью разглядывал его. Вдруг Брагинский за ворот притянул Джонса к себе и, впившись своими губами в его, выдохнул горький дым Алу в рот. Альфред отпрянул и закашлялся.       — Вот черт! — воскликнул Джонс.       — В фильмах это смотрелось сексуальнее. Умеешь же ты всё испортить, Ал, — Ваня насмешливо улыбнулся и пальцем толкнул бильярдный шар по зеленому сукну.       Альфреду было ужасно жарко. Ясные глаза его подернулись темной, словно матовой, пеленой, рубашка на груди была расстегнута, губы — искусаны любвеобильным Брагинским.       — Ты обещал научить меня играть, — Джонс криво усмехнулся. — Слезай со стола. На тебя все пялятся.       — Пускай, — равнодушно пожал плечами Иван. — Тебе ведь тоже нравится. — Он опустил взгляд, затем снова призывно вскинул его.       Альфред подошел к нему и, встав между его раздвинутых ног, принялся целовать его шею; шарф уже давно развязался, один конец его свисал на пол, другой — лежал на плече. Брагинский сжал лицо Ала, с нежной юношеской кожей, своими ладонями и беспощадно стал кусать его за нижнюю губу; Джонс слабо застонал и прижал Ивана к своему горячему сильному телу. Кто-то у соседнего столика присвистнул на их действия; кто-то смачно расхохотался. В лампах над столами, единственных источниках света, бродил сигаретный дым.       Иван чуть отстранил от себя Альфреда и встал на пол.       — А как же бильярд? — улыбнулся Ваня.       — К черту его!       — Ну нет, — Брагинский сунул Джонсу в руки кий. — Вставай.       Альфред разочарованно выдохнул.       — Ты что, издеваешься надо мной? Я же сейчас умру.       — От этого еще никто не умирал, — засмеялся Иван.       Джонс склонился к столу и положил конец кия между пальцев, прицеливаясь, чтобы ударить. Брагинский наклонился к нему сзади:       — Локоть под прямым углом, расслабь руку, — прошептал он ему на ухо, — расслабься…       Брагинский прижался к нему, тронул его руку, которая была положена на стол и стал перебирать его пальцы, чтобы поставить их в нужную позицию. Альфред вздрогнул, когда Иван мимоходом мазнул губами по его шее. Он чуть ли не взвыл и бросил кий на пол.       — К черту твой чертовый бильярд! Я хочу тебя прямо сейчас, — гневно выпалил Ал и, схватив Брагинского за руку, потащил его в туалет — такой же прокуренный и грязный, как и весь клуб.       («Парней в сортирах я еще не зажимал…»)       Брагинский смеялся; смеялся он и тогда, когда Альфред довольно бесцеремонно толкнул его к раковинам с зеркалами. Брагинский склонился и оперся на одну из них, через плечо оглядываясь на Альфреда. Он, кажется, так же, как Джонс, был сильно пьян.       — Прямо тут?.. — весело протянул Иван. — Вдруг кто-нибудь войдет…       — Да наплевать!       Альфред стянул с него штаны; Брагинский наклонил голову, вздрогнул, когда к нему прикоснулись сзади и вдруг — рвано вздохнул, распахнув глаза. Пальцы Альфреда сильно сжимали его бока и причиняли сладкую боль. Ивану было приятно до тех самых пор, пока он не приподнял голову и не увидел себя в зеркале. Он видел склонившегося над ним Джонса, его мощные красивые плечи, которые вздымались и двигались от нервного сбившегося дыхания и толчков, он видел золотистую макушку, обворожительный изгиб его сильной шеи; Иван был в восторге от него; но Иван был в ужасе от себя. В зеркале он видел и свое отражение. Как он раздувает ноздри, как дрожит, объятый огнем страсти, как выворачивает от сладкой муки себе плечи и выгибается, сжав зубы и почти злобно оскалившись. А еще он видел свои глаза — с расширившимися зрачками, практически полностью поглотившими радужку, и глаза эти были пусты и черны. Брагинский застонал от боли и опять опустил голову, только бы не видеть себя.       Когда Альфред наконец отпустил его, то увидел, что Иван дышит загнанно, путано, а на лбу у него проступил холодный пот; Брагинский, как и тогда в ресторане, был жутко бледен.       — Твою ж… — Джонс схватил его за плечи. — Тебя тошнит? Оденься, пойдем выйдем — свежим воздухом подышишь.       Иван повиновался.       Они ушли из того бара. Они шли по улице — плечом к плечу — и Ал покрывал поцелуями шею и лицо Ивана; тому как будто стало легче.       Из уцелевшего в памяти Ала было и еще кое-что, чего Джонс потом не мог забыть во всю свою жизнь. Удивительно ясное, светлое, но вместе с тем какое-то сюрреалистичное воспоминание.       Они оставили черный автомобиль посреди широкой трассы, ведущей за город. Один край этой дороги упирался в уступы скал, другой обрывался ими; а дальше — там в пропасти — простиралось бесконечное море. Вставало солнце, дул свежий порывистый ветер. Он наполнял легкие пронзительной тягучей прохладой.       Они шли вдоль невысокого барьера, отделяющего их от крутого обрыва. Иван впереди — почти бежал, не оглядываясь, и вдруг — резко вспрыгнул на барьер и пошел по нему, неверно качаясь и пошатываясь, расставив для равновесия в стороны руки. Концы его шарфа развевались по ветру. Брагинский смотрел вниз — в бездну — и весело смеялся. У Джонса сердце зашлось от ужаса; он осторожно, как к ангелу, протянул к нему руки, чтобы снять его оттуда. Иван отпрянул от него и чуть было не свалился спиной назад. Брагинский вскрикнул, и Ал в последний момент успел обхватить его поперек туловища и утянуть на себя. Иван повалился вместе с ним на холодный асфальт.       — Идиот! Придурок конченый! Ты же мог упасть! — отчаянно, звенящим от страха голосом кричал на него Альфред, бледный и дрожащий от испуга; он лежал рядом с Иваном на дороге и крепко стискивал его ледяную руку в своей ладони. Алу казалось, что у него только что отняли и тут же, сжалившись, — возвратили жизнь. Брагинский нежно погладил его по волосам, опять поднялся на ноги и пошел.       Они шли, а солнце рождалось из лона трепещущего огнем горизонта, гасли звезды; меркла бледная луна. Джонс, успевший оправиться от испуга, взглянул на красное, расплывчатое в утреннем тумане солнце и почему-то вспомнил Эмили, поднявшую взгляд к радостному голубому небу. Ал быстро нагнал Ваню и стал, вдохновенно вскидывая руками и пьяно путаясь в словах, рассказывать всё то, что тогда объяснял Эмили и чего тогда она не поняла. Брагинский же понял; он радостно рассмеялся и тоже взмахнул руками.       — Да! Да! Да! — согласно закричал Иван, не закричал даже, а почти пропел — звонко, красиво, пронзительно.       Джонс не мог отвести от него завороженного взора; Брагинский шел легко и споро впереди него, а Ал плелся следом, будучи не в силах его догонять. Иван побежал, словно толкаемый невидимой силой и объятый радостной юной энергией жизни.       — «Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы?» — крича, по-русски продекламировал ему Брагинский; глаза Ивана горели неизбывным огнем. Ал не понял его слов, но он запомнил его взгляд. Он был уверен, что видел его сияющие пламенем глаза! Он видел их! Видел!       Иван взмахнул руками, точно и вправду хотел улететь, и подбежал к ограждению. Альфред вскрикнул и стремительно понесся к нему, оттащил его от края. В тот миг ему показалось, что Брагинский действительно готов броситься с обрыва. Ал поднял Ивана на руки; тот оказался довольно тяжелым да к тому же играючи сопротивлялся. Джонс понес его обратно к машине. Ал тащил его, пока у него самого не закружилась голова. Тогда Брагинский высвободился из его объятий и сам подхватил Ала на руки. Альфред вдыхал с благоговейным трепетом и счастьем морской воздух и запах ладана, исходящий от Ивана. Он заснул.

***

      Джонс не помнил, как очутился в постели. Голова у него раскалывалась от боли, язык как будто присох к небу, всё тело ломило от судорог и странной тяжести; его подташнивало. Открыв глаза, Ал увидел над своей головой багровый балдахин. Джонс привстал на локтях: он находился в ало-черной комнате, где произошла их первая с Брагинским связь. Простыни были белые и чистые; из окна на пол лился спокойный, не по-осеннему теплый свет. Здесь было уютно. Альфред посмотрел на того, кто лежал рядом. Иван уже не спал и внимательно следил за ним. Глаза Брагинского были холодно-покойны; он нежно улыбался, блаженно потягиваясь.       — Как самочувствие? — спросил он у Джонса.       — Не очень, — пожаловался Ал и повалился обратно на подушки. — Голова болит.       Брагинский поцеловал Джонса в полураскрытые губы.       — Ну поспи еще, поспи, — прошептал Ваня.       Альфред почувствовал себя очень умиротворенным и счастливым, даже боль стала отступать. Он опять забылся. Когда проснулся, постель рядом с ним уже простыла.       С этого дня в жизни Джонса началась новая эпоха.