Золотой и белый

«Эмили. Не забудь. Прощай. И.Б.»

      Иван сбежал.       Альфред перечел записку, потом — перечел во второй раз, и в третий. Мысли вдруг страшно скомкались в голове, превратились в вязкое обезображенное нечто. Как будто люди — те же мысли — толпились в переполненном в час пик метро, лезли друг на друга, толкались, дышали друг другу в спины, слипались и снова отделялись, перетекали, протискивались, как осьминоги, во все свободные щели.       — Эмили, Эмили, Эмили… — оглушенный какой-то внутренней тревогой, повторял Альфред. Повторял и даже не соображал, что это имя его родной сестры. Измена, ссора, побег так не вязались с «Эмили», что Джонс не придавал содержанию записки никакого значения. Была только записка — как данность, как подтверждение, что Ваня ушел. Да и при чем здесь Эмили?.. При чем здесь глупенькая младшая сестра Альфреда?..       Джонс почувствовал, как ослабело всё его тело, как налилось оно свинцовой тяжестью, как от осознания, что всё, должно быть, кончено, прокатилась горячая волна — от головы, по шее, вниз, по всему телу, и ноги подкосились. Сердце уперлось под горло, сдавило в груди больно, до смешного нелепо, как будто Альфред опять превратился в маленького ребенка, и его несправедливо и жестоко наказали. Джонс опустился на стул, в сотый раз механически пробежался глазами по буквам. Круглые, мягкие буквы с крошечными кудрявыми завитками и закорючками. Такие мягкие, такие дорогие.       — И что это значит? Прощай, прощай… Что значит «Не забудь»?.. Не забудь кого?.. Что не забудь?.. Где?.. Где он?.. Я же не хотел, чтобы так получилось… Я не думал… — Альфред, не сознавая, что делает, приложил записку к лицу, к губам, закрыл глаза, и на какое-то мгновение ему почудилось, что в ней он слышит слабый, едва уловимый запах Брагинского: душный — ладана, упоительный — сирени и тягучий — меда. Но вскоре наваждение прошло. И Альфреду стало страшно. Он порывисто оглянулся вокруг и беспокойным, блуждающим взором нашарил его вещи, его книги, его одежду. Всё свидетельствовало о том, что он был здесь недавно, совсем недавно он был рядом с Альфредом. Несколько дней назад они пили чай с Эмили… и лежали, обнявшись, в одной постели. И голова спящего Ивана покоилась у него на плече, а Альфред боялся шевельнуть рукой, хотя она уже затекла и он не чувствовал её, однако всё равно не смел шелохнуться, чтобы не разбудить Брагинского. Всё было хорошо. Это даже отдаленно напоминало счастье. А затем пришел какой-то человек. Человек, который давно уже маячит между ними. Кто он? Чего хочет? Альфред поднялся и неровной поступью подошел к постели, на которую свалился Брагинский, когда Джонс выпустил его из ванной. Как ненавидел, как проклинал себя Альфред за этот поступок! Теперь-то он понимал, что это был только акт немотивированной жестокости, уязвленной гордости, болезненно оцарапанной ревности. Перед глазами в те минуты плыла пелена, и слышались обидные слова, брошенные Иваном — «не твое дело» — и вспыхивал его взгляд, который, казалось, так и выговаривал: «Кто ты такой, чтобы спрашивать у меня отчета?» У Джонса снесло крышу.       Альфред и без того находился в постоянном напряжении. Он не понимал: какие отношения связывают их с Иваном. Его мучила эта неполная близость, как будто между ними стоял барьер. Раздражало, выводило из себя, сеяло глухой ропот в душе, когда он видел, что Брагинский и не думает воспринимать их связь всерьез, что для него это как будто временно, преходяще и непрочно и что не стоит придавать этому особого значения, вкладывать в это душу — всё равно рано или поздно разочаруешься. Отдаваться без самоотдачи, ласкаться к Альфреду без любви — нет, Джонс не понимал этого и не желал понять. Но он хотя бы утешался, что теперь, когда они живут вместе, Иван принадлежит только ему и не разменивает, как делал это раньше, свою нежность по мелочам с другими, с «клиентами», с незнакомцами. А он вздумал изменять. Альфред совершенно точно ничем не заслужил такого обращения, такого грязного предательства. Джонса просто взорвало от горячей обиды, словно от пощечины.       Мысль, которая раньше приходила ему в голову как невинная шутка, мысль — силой присвоить Ивана и запретить любить кого-то, кроме себя: запрятать соловья в роскошную золотую клетку, чтобы он присмирел в неволе, и разучился летать, и только пел восторженные, ласковые песни о любви — эта мысль вылилась в порыв, в оскорбление, в ссору. И то, что Брагинский сломал, Джонс в слепом гневе засыпал землей.       Альфред, измученный тоской, опустился на постель Ивана, провел рукой по измятым простыням, уткнулся носом в Ванину подушку, еще мокрую от его слез, и — разрыдался.

***

      Артур сидел и, устало откинувшись на спинку черного кожаного кресла, внимательно проверял пункты договора. Перед ним, на огромном, темного лакированного дерева столе, стоял серебряный поднос с чашкой, тарелочка с имбирным печеньем, крошечная сахарница и ложечка — отдельно, на сложенной в треугольник салфетке. От чая валил пар, как от кипятка на морозе, сладковатый, изысканный аромат распространялся по не менее изысканному, но строго и лаконично обставленному кабинету. Кофе Артур не слишком жаловал. От него во рту оставалась какая-то странная горечь. Такая же горечь, как от разговоров с…       Телефон вдруг зазвонил, и на дисплее высветилось: «Этот бородатый упырь». Артур отложил документы, сквасил недовольную мину, выпрямился и, с осанкой, достойной какого-нибудь римского императора, выждав несколько секунд и досчитав до десяти, — ведь не мог же он взять трубку сразу — наконец ответил на звонок.       — Какого чёрта лысого от тебя нет покоя, начиная с семи долбанного утра?! — Артур поднес чашку к губам, но, почувствовав, что чай еще слишком горяч и может его обжечь, поставил ее обратно на поднос. — Да срать я хотел! Выражаюсь, как хочу! Не на собрании акционерного общества, слава богу! А у себя дома! — Артур нахмурил брови и, усевшись поудобнее в кресле, немного сполз вниз, ссутулился и вольготно вытянул под столом ноги, напоминая больше утомленного от урока школьника, чем бизнесмена. — Ты можешь говорить раз в пять помедленнее? Я вообще не понял, что ты сказал…       В соседней с кабинетом комнате, куда вела открытая дверь, недовольно зашуршали, перекладывая какие-то бумаги. Алиса. Личный секретарь Артура. И говоря по совести, лучший секретарь, который не только изумительно умен, прекрасно эрудирован и совершенно компетентен в своей сфере, но который еще и никогда не выдаст планов и счетов босса, никогда не заболеет, никогда не попросит прибавки, внезапного отпуска или декрета. Хотя бы потому что дела они ведут вместе и владеют всеми акциями и компаниями вместе. А еще потому что — семья. Одним этим словом — уже всё сказано. Артур понизил голос, косясь на дверь и внимательно слушая щебечущую болтовню, неудержимым потоком льющуюся из телефона. Вскоре он даже смог выхватить из этого потока какие-то внятные слова и, осознав их, чуть не подскочил в кресле.       — Что?! — Артур испугался, что это прозвучало слишком громко и, прикрыв рот и телефон рукой, опять притушил звук голоса, поглядывая с опаской на дверь, однако тон его был всё таким же возмущенным и разъяренным: — Откуда ты знаешь? Кто тебе, мать твою, сукин ты сын, рассказал об этом?! Кто?! Да, он занимался проституцией! Понимаешь?! За-ни-мал-ся! Но теперь исправился! Понимаешь, я тебя спрашиваю?! Исправился!.. Спит с одним Альфредом и даже на сторону не глядит! Что?.. Ничем он не болеет! Сдавал он анализы. Чист, как стёклышко! — Артур мысленно взвыл и проклял весь мир и всех людей на свете за их непомерно длинные языки и извечную мировую скуку, жаждущую хоть какой-нибудь мало-мальски интересной или подленькой историйки. Можно было, разумеется, предположить, что такая деликатная новость получит огласку, и даже странно было, что до Франциска она дошла так поздно. Ведь сколько Альфред с Иваном уже живут вместе? Около месяца точно. — Я не знаю, что он в нем нашел! Позвони Альфреду и спроси сам! Что?.. Понятия не имею, какой он в постели! Понятия не имею, как они познакомились! Я понятия не имею, что нужно ему от Альфреда! — Артур раздраженно сполз еще ниже. — Точно не деньги! Он какой-то долбанутенький на всю голову!.. Хочешь расскажу, какую дичь он мне выдал, когда я приехал отваживать его от Альфреда? Я предложил ему деньги, ну знаешь, в качестве моральной компенсации, потому что Ала он потеряет и денежек от него никаких больше не увидит, а он понес какую-то ересь про каких-то птиц. Себя всё с птичками сравнивает. Судя по всему, он там в своем… кхем… доме терпимости хорошо зарабатывает. Зарабатывал то есть! Теперь исправился! Да, я слежу за ними… Ты же знаешь, какой Альфред. Как упертый баран. Хочу, значит, с проституткой жить, потому что у нас любовь светлая и возвышенная, и вообще он хороший, и всё! И ничего слышать больше не желает! Сейчас я хотя бы контролирую их обоих. Ты можешь себе представить, что недавно Ала сгребли вместе с этим… этим… Ванечкой, — Артур передразнил манеру Альфреда произносить имя Брагинского, — в полицию. Наркотики, контрабанда оружия и еще что-то… Я пришел в полный восторг, когда узнал!       Из соседней комнаты донесся недовольный стук каблучков, которые, казалось, ворчали вместо их сердитой обладательницы. Алиса хранила молчание, но через дверь сочились волны негодования: работа-то не ждет. Артур понизил голос до шепота.       — А какая разница? Пусть Альфред делает, как знает. Я ему не нянька. Мальчику двадцать два годика. Что-что?.. Не тараторь, придурок, я не понимаю… Нет, сегодня я точно не смогу. И завтра… — Артур резко выпрямился в кресле, вытянул шею, заглядывая через дверь в комнату, где находилась Алиса, и совсем тихо проговорил: — У меня работы много. Но завтра — в восемь, в «Савойе». И давай, чтобы от тебя не несло, как от парфюмерного магазина. Меня это бесит. Что ты говоришь?.. — Телефон вдруг снова завибрировал, и на дисплее всплыла надпись «Альфред». — Трубку брось! Звонок, говорю, закончи, идиот глухой! Мне Ал звонит!.. — И через пару секунд. — Чего тебе?       На том конце послышался обрывающийся, жалобный голос и шмыганье носом:       — А-Артур…       — Ну что опять? Внятнее говори. Ты что, плачешь? — Артур несколько опешил, не поверил как-то. Поссорились они, что ли, с «Ванечкой»?       — Он сбе-ежа-а-а-л, — и опять усиленные шмыганья носом и подвывания.       Как обиженный понапрасну ребенок, ей-богу. Артур утомленно потер переносицу и бегло глянул на свой чай. Он и забыл о нем, а тот, наверное, давно уже остыл.       — Кто сбежал? Куда сбежал? Конкретно. Я не могу решить проблему, когда ты только ревешь и ничего не объясняешь. Успокойся. Выпей воды. Где ты находишься?       На том конце зашуршали: Альфред, видимо, искал, что можно выпить, пытался выровнять дыхание и судорожно, обиженно сглатывал слёзы.       — Я у нас в апартаментах, — наконец проговорил он.       Артур улыбнулся про себя: «У нас»! Надо же, как всё серьезно!»       — Так-то лучше, — удовлетворенно сказал он вслух. — Что случилось?       — Мы немного поссорились. И он… он… ушё-ёл… — Альфред, который, казалось, пришел в себя, не выдержал и опять принялся шмыгать носом и поскуливать. — Я-я… к нему кто-то приходил, и, знаешь, они явно переспали… и я разозлился… и запер его в ванной, и час не выпускал оттуда. А потом, когда я заснул… он сб-е-ежа-ал!       — Вам бы обоим в драматическом театре играть — в главных ролях, — хмыкнул Артур. Он перестал тревожиться: ну изменил «Ванечка» Альфреду, ну потянуло в родную среду, ну и что? — И что вообще значит «сбежал»? Он свободен делать, что хочет, и ходить, куда хочет.       — Он оставил мне записку и написал: «Проща-ай»! Понимаешь?!       — Нет, не понимаю. Вы же просто немного поругались, верно? — Артур скептически усмехнулся.       — Да, но… но… он всё близко принимает к сердцу. Очень! Очень близко!       — Я не вижу проблемы… — Артур взял со стола чашку, отпил остывший чай и поморщился: холодный он — гадость необыкновенная, даже самый дорогой и первосортный; Альфред внезапно замолчал; Артуру это не понравилось — странное, напуганное это было молчание. Недоброе сулило оно. Артур отставил чашку и спросил:       — Что случилось?       — О нет-нет-нет-нет!.. — залепетал в отчаянии Альфред. Артур услышал, как он вскочил — скрипнула кровать — и торопливо зашагал по комнате, что-то роняя, на что-то натыкаясь, и вскоре — щелкнул замок двери. — Я должен его найти! Он… он может… он мог уже это сделать! А я тут!.. Реву, как идиот последний!       — Что такое? Что он мог сделать?! — Артура вся эта ситуация, на первый взгляд представлявшаяся комичной, переставала забавлять. Уже не комедия. А судя по словам и встревоженному, всполошенному тону Ала, трагикомедия. Или станет ею, если что-нибудь немедленно не предпринять.       — Он мог… я ведь как бы ограничил его свободу. Это такой пунктик в его философии — жизненной позиции. Никто не смеет ограничивать его свободу, потому что это потревожит его покой… что-то в этом роде… — заговорил Альфред на ходу. Шел он быстро, и дыхание его участилось, слова выходили из груди с усилием.       — Чего?! Какая философия?! Какая свобода?! Этот маразм заразен, что ли?! — Артур обеспокоенно поднялся со стула.       — Ты все равно не поймешь!.. Я и сам… плохо понимаю… Но я оскорбил Ваню… и… Артур, помоги мне найти его! Он мог покончить с собой!       — Из-за чего?! Из-за того что ты час продержал его в ванной?! Что за бред?!       — Пожалуйста!.. Ты не понимаешь! Он один раз уже грозился это сделать! Когда я сказал неосторожное слово, он чуть не бросился из окна! Он может, может это сделать! Пожалуйста!.. Артур!.. — Альфред уже не шел, а бежал. Фразы он бросал стремительно, как выстрелы, сквозь тяжкое бремя дыхания, волнения и бега.       — Боже мой… — Артур поморщился. Ужасно, ужасно, ужасно… Только этого не хватало! — Хорошо. Я привлеку нашу охрану и прислугу. И подниму на ноги полицию. Его будет искать, как минимум, сотня человек. Ты не звонил ему?.. — у Артура еще была слабая надежда, что Брагинский взял с собой телефон.       — Нет, он… — Альфред с трудом переводил дыхание, — ничего не взял из своих вещей.       — Значит, он не насовсем ушел, — предположил Артур. Правда, самому с трудом в это верилось.       — Нет, это не имеет значения! Вещи ему не важны!       Артур провел ладонью по лицу.       — В любом случае — его найдут. Не переживай.       — А если уже… поздно?       Альфред выдохнул эти слова таким опрокинутым и придушенным тоном, что Артур вдруг и сам напугался. Заразился его волнением.       — Ничего с ним не случится! Найдут его! Успокойся!.. — и сообразив что-то, добавил: — Я сам поеду! Прямо сейчас! Тоже поищу!.. Никуда он не денется! Не переживай!       — Спасибо, Артур…       Услышав благодарные нотки в голосе Ала, старший усмехнулся. Альфред проговорил еще что-то и отключился. Артур сразу же отложил стопку документов, поставил чашку с блюдцем на поднос и закрыл ноутбук. Спешно засобирался. В кабинет тут же стремительно вошла Алиса. Она озадаченно, с осуждающим видом оглядела брата и спросила:       — Что стряслось? Это Альфред тебе звонил?       — Да, да. Они с Иваном поругались. И Альфред боится, как бы он от обиды такой великой не покончил жизнь самоубийством. Такие дела. — Артур быстро набирал кому-то сообщение. — Так, если Деван не дозвонится до меня и позвонит тебе, скажи ему, чтобы не покупали акции «Черри-Ким». Пускай ждут, когда цены опустятся до уровня позапрошлого месяца. А они опустятся. Я уверен. И еще передай… Нет, это я сам скажу… это важно… А ты закончи отчет на эту декаду. Я же просил поторопиться! Мне он срочно нужен! — Артур высунулся в дверь из кабинета в коридор и крикнул:       — Доминик! Машину ко входу живо! В темпе, темпе! И шофера! Я сейчас еду!       Однако Алиса возмущенно замотала головой и остановила его, ухватив одной рукой за плечо, другой — загородив проход. Артур бросил недовольный, вопросительный взгляд на сестру и на её лицо со строго сжатыми в ниточку узкими губами и вздернутым острым подбородком. Алиса всегда держалась достойно и чопорно, даже со своими домашними, никогда не делая исключений. К ней запросто не подступишься. Не было в Алисе ни капли душевности, а если и имелась у неё какая-то душа, то она её тщательно скрывала, прятала в самых темных и потайных подвалах. И одевалась Алиса всегда очень строго, как монашка, в сдержанные черные и синие цвета. Если платье или юбка — то, непременно, до полу, если деловой костюм — то самый простой и неброский, без украшений или каких-либо модных примочек. И волосы всегда убраны в два плотных хвоста. Только глаза у Алисы были, как у старшего брата, ярко-зеленые и подчас горделиво и вызывающе блестели, словно у ведьмы. И также, как Артур, она смотрела на мир слегка исподлобья, и взгляд её от этого делался тяжелым и грозным; на лице всегда лежала хмурая тень от сведенных к переносице бровей.       — Ты ведь даже чай не выпил и не позавтракал. У нас много планов на сегодня. Нельзя же всё бросать из-за этого… того… — Алиса слегка побледнела от возмущения; во всем ее облике читалось презрение к личности, которую она не желала упоминать, словно этим оскорблялось ее человеческое достоинство.       — Его, Алиса, — Артур хладнокровно упер взгляд в ее гневно сверкающие зеленые глаза и ничуть не дрогнул: у самого такие же были — чего бояться? — Его зовут не этот, не тот и не как-либо еще. А Иван Александрович Брагинский.       — Ради дешевой прошмандовки носиться по городу, как угорелому, и снаряжать для этой же цели прислугу и охрану? — проговорила Алиса, игнорируя слова брата.       Артур усмехнулся.       — Ты не права, сестрица. Во-первых, прошмандовка, как ты выразилась, — заметь, очень грубо выразилась — он достаточно дорогая. А во-вторых… — он мягко отстранил ее руку и повел плечом, чтобы она сняла с него свою ладонь, — по нему сохнет наш Альфред. И уже только за это одно стоит относиться к нему с уважением.       — Уважением?! — мгновенно вскипела, обозлилась Алиса.       Однако Артур не стал ее слушать, упрямо мотнул головой.       — Остаешься за главную. И кстати, — он в последний раз обернулся на пороге, — завтра с восьми до… — Артур призадумался на мгновение, раскидывая мозгами. — До… до… до самой ночи — я занят. Отмени все планы. Извинись повежливее, скажи, что не могу.       Алиса хотела было возразить, даже рот раскрыла с возмущенным выдохом, но Артур отвернулся от нее и поспешно вышел из кабинета. Осталась Алиса стоять одна, опустив голову и гневно сжав кулаки.

***

      По дороге в бордель Альфред заскочил в несколько кафе и ресторанов, где они с Иваном иногда завтракали и обедали; в парк заехал, где они когда-то гуляли, даже в городскую галерею забежал, обшарил все залы. Нигде — ни следа. И тревожно, тоскливо стало на душе оттого, что не знал, куда пропал Брагинский, и пуще — от воспоминаний, насквозь пропитавших все эти места. Много-много хороших у них с Ваней осталось воспоминаний. Были, как и у всех, конечно, и ссоры, и недопонимания, и неловкости, но и счастье все-таки не обошло их стороной. Припоминая, как Иван вел себя с ним, припоминая это теперь, как бы с расстояния пройденных отношений и истекших месяцев, Альфред снова и снова возвращался к проклятому вопросу: что это, если не любовь? Зачем нужно было мучить его, Ала? Зачем нужно было говорить нежные слова? Соглашаться пожить вместе с ним, когда у Вани кто-то был? Кто-то, по-видимому, поважнее. И как только наскучило, он сразу же изменил. Джонс не понимал. И сейчас, когда Брагинский исчез, Альфреду казалось, что и не было никаких отношений, не было и того, чем Ал утешался, что он сам себе выдумал счастливую сказку, уверовал в мираж, и когда всё рухнуло и растаяла пленительная фатаморгана на фоне голубого неба и синего моря, Альфред совершенно потерялся, утратил почву под ногами. Ведь раз нет отношений, в какой тогда измене он обвинил Ивана?       Подъезжая к борделю и выходя из машины, Альфред вдруг подумал, что давно уже не видел ни Феликса, ни его Ториса, ни подруг Брагинского. И сердце защемило — это тоже были в некоторой степени приятные и в это мгновение очень далекие воспоминания.       Лукашевич и девушки, которые уже собирались расходиться по домам после пьяной ночки, столпились вокруг Джонса и внимательно выслушали его печальную повесть. Не хотел Альфред рассказывать им всё, но они хитро и настойчиво вытянули у него каждую деталь, каждую подробность и, в отличие от Артура, не удивились опасениям за жизнь Ивана. Они согласились, что от Брагинского вполне можно ожидать подобного.       Стоя посреди красно-черной комнаты и, словно во сне, оглядывая мебель, кровать под багровым бархатным балдахином, неприличные картинки в рамках на стенах, туалетные столики, флакончики с духами и косметикой, осматривая всё, что окружало его, Альфред ощущал в каждом предмете незримую, но несомненную печать присутствия Вани. Вот он стоит у раскрытой черной двери, ведущей в большой зал, мягко прильнув к косяку плечом и смотрит на Джонса, ласково улыбаясь своими чувственными, живыми губами. Очертания этих губ Альфред знает наизусть, на своих губах их нежный трепет и теплоту воспроизвести может. Сейчас Иван подойдет, и скажет, что его смена закончилась, и потянется этими губами к нему за поцелуем. Вот теперь… Сейчас… Ал не замечал ничего вокруг.       Девушки с подробностей о ссоре незамедлительно перешли к подробностям их совместной жизни. Уж больно любопытно им было послушать. После переезда Джонс разорвал с ними контакты, и, по-видимому, Брагинский тоже не решился ослушаться просьб Артура и Ала прекратить прежние, «порочные» знакомства. Девушки дергали и тормошили застывшего и побледневшего Альфреда, и он отвечал им машинально, часто невпопад, только чтобы оставили его в покое. У двери стоял Иван. Но он отчего-то не подходил к Джонсу. Вдруг — Брагинский вздрогнул, словно сзади его кто-то позвал, и грустно улыбнулся Алу, с досадой, с невысказанной обидой покачал головой, в последний раз улыбнулся и — исчез. Джонс очнулся. Какое прекрасное, какое ужасное наваждение… Но что же он делает? Зачем теряет время?!       В углу комнаты Феликс шептался с Торисом, как будто объяснял что-то. Альфред приблизился к ним, с немой мольбой в выражении лица глянул на Лукашевича. Может, он что-нибудь знает?       — Да, плохо ты сделал. Не стоило так себя типа вести, — тут же взялся выговаривать ему Лукашевич.       — Знаю я, — Альфред пристыженно уронил голову на грудь.       — А то, что типа боишься, — правильно делаешь. Он всякие штуки выкидывал и на подобное вполне способен.       Джонс вопросительно поднял глаза. Феликс раздраженно, в сердцах отмахнулся, явно не собираясь объяснять свои слова, и продолжал:       — Не знаю, куда он мог пойти. Мест типа немного. Но есть одна квартира. Я дам тебе адрес. — Он помедлил, покусал губы; Альфред видел, что Феликс колеблется, как будто не уверен: правильно ли поступает. — Ваня жил там когда-то типа. Возможно, но только возможно, он — там. — Лукашевич заметил, как просияло вспыхнувшей надеждой лицо Джонса.       Феликс написал на клочке бумаги адрес и передал его Алу. Джонс схватил записку, как спасательный трос, и горячо поблагодарил. Напоследок Лукашевич предупредил его:       — Ты только это… не влипни типа в неприятности.       Дом, к которому минут через десять подъехал Джонс, произвел на него гнетущее впечатление. Он никогда не думал, что подобные дома вообще существуют в их городе — таким это здание было нетипичным и уродливым. А рядом еще пролегала железная дорога. В нижних этажах окна были ослеплены и разбиты. Штукатурка на грязно-серых фасадах отвалилась пластами, бока зданий темнели мутно-желтыми дырами, как будто изъеденные язвами. Неприютное, мрачное жилище. И заходить в него совсем не хотелось. Но делать было нечего.       «Третий этаж, квартира одиннадцать», — значилось в записке, данной Феликсом. Альфред остановился перед дверью, оглядел ее, постучался, нажал на звонок с провалившейся черной кнопкой, прислушался. Никаких ответных звуков не последовало. Джонс еще некоторое время нерешительно потоптался у двери и собирался уже уходить, как вдруг — внизу послышались звук открываемой подъездной двери и быстрые, чеканные шаги по ступеням. Через несколько мгновений на третий этаж взбежал человек. «Людвиг», — узнал Альфред. Тот самый полицейский, сержант, который помог Ивану и Присцилле выпутаться из передела — Ваня упоминал об этом — и который подходил после похорон Виллар к Брагинскому. Они еще, помнится, о чем-то говорили, и Иван вел себя после этого разговора как-то странно — дергано и смущенно, покраснел почему-то, когда Джонс попытался прикоснуться к нему. Однако вскоре это прошло.       Людвиг тоже узнал Альфреда. Он был в полицейской синей форме и немного запыхался, вероятно, торопился домой. Байльшмидт окинул Джонса каким-то странным, изучающим взглядом; в холодных, голубых, как лед, глазах его выразилось что-то напоминающее раздражение, однако он тут же улыбнулся — натянутой, скупой улыбкой.       — Мистер Джонс, здравствуйте. Феликс сказал мне, что вы будете здесь. Но, к сожалению, Иван не мог сюда прийти, — сказав это, Людвиг отпер дверь. — У него нет ключей. Он давно здесь не живет.       Однако, несмотря на то что Людвиг сказал, будто Ивана в доме быть не может, он все-таки украдкой, быстро заглянул в квартиру и включил свет, осмотрел прихожую. И только после этого обернулся к Альфреду.       — Его здесь нет, — коротко подтвердил Байльшмидт.       — А можно?.. — Альфред кинул нерешительный, любопытный взгляд за порог. — А можно мне зайти посмотреть?       Людвиг изогнул одну бровь, глянул вопросительно и удивленно.       — Не стоит, мистер Джонс. У нас не прибрано, и ремонта давно не было. И насекомые… — наконец отозвался он.       — О, ничего страшного! — Альфред улыбнулся, стараясь проявить дружелюбие; он понятия не имел, с какой стороны подступиться к Людвигу: слишком тот был официальным и холодным, сразу пресекающим всякие попытки душевного обращения. — Я просто хочу узнать, как раньше жил Брагинский.       «Интересно, а он в курсе, в каких мы с Ваней отношениях?» — подумал Ал. По мраморному и невозмутимому лицу Байльшмидта невозможно было ни о чем догадаться.       — Если хотите — зайдите, — с равнодушной вежливостью ответил Людвиг. — Только, пожалуйста, ненадолго. Я ушел с работы, через час мне нужно вернуться обратно.       Альфред заверил Байльшмидта, что не задержит его, и вошел в квартиру, следом за хозяином. Тесная темная душная прихожая, тут же — дверь в ванную и туалет, а дальше — узкий коридор с несколькими выломанными половицами и черными сквозящими холодом щелями; коридор вёл прямо на кухню. Направо — маленькая угрюмая комната без окна — туда вошел Байльшмидт, и Альфред подумал, что она, наверное, принадлежит ему. А между ней и кухней другая дверь из коридора — в комнату чуть побольше размером и уже с окном — в грязных разводах и в заклеенных липкой жёлтой лентой трещинах. Джонс, любопытно вертя по сторонам головой, наступил на матрас, расстеленный на полу. Пошевелиться было негде. Так мало свободного пространства. И такая убогая обстановка. Альфреду стало не по себе. И здесь жил Ваня?..       Рядом с высоким узким шкафом, угрюмым рыцарем в черных квадратных доспехах возвышающимся над комнатой, стоял комод. Альфред нагнулся, разглядывая покоившиеся на нем предметы. Помятый, мутный от плотного слоя пыли глобус; игрушечная модель парусника со сломанными мачтами и порванными белыми парусами; стопка книг. Альфред склонил набок голову и стал рассматривать названия на корешках. «Arc de Triomphe»¹, «Schatten im Paradies»², «Der Zauberberg»³, «Faust»⁴, а сверху покоилась в черном переплете с серебряным заглавием «Библия»… Книги тоже были сильно запылены, словно давным-давно заброшенные и не открываемые. И еще на комоде Джонс заметил бронзовую статуэтку какой-то, судя по всему, святой с потемневшим, хмуро опущенным ликом. Альфреду даже показалось, что лицо ее — в засохших брызгах крови и что крест ее — погнут и один из острых концов его тоже покрыт, как запекшаяся ранка, чем-то буро-багровым. Святая вся запуталась в черных шнурках, которые, точно змеи, обвили ее стан, шею, голову и крест; и поблескивали мутным металлом амулеты, украшавшие ее бронзовую рясу. Джонс нахмурился. Не только обстановка комнаты, но и вещи в ней словно однажды стали свидетелями каких-то ужасных, тяжелых событий. На всем лежала печать прошлого страдания. Стены комнаты давили на ум, мешали свободно вздохнуть. Было душно.       Нога Альфреда вдруг наткнулась на какой-то предмет на полу. Из-под шкафа выглядывал край еще одной книги. Альфред прислушался к приглушенной возне Людвига в соседней комнате и осторожно, прикусив от усердия губу, чтобы не издавать лишнего шума, вытащил книгу из-под шкафа и сел рядом с ней на корточки. Мимо, по обложке, обратно в щель, пробежал огромный рыжий таракан. Джонса слегка передернуло, однако книгу он все-таки раскрыл — на первой странице. Название было на незнакомом Алу языке, но в двух первых буквах двух слов, которые совпадали с английским алфавитом, «А» и «К», Джонс узнал «Анну Каренину». Первое, что поразило Альфреда, — мелким круглым почерком исписанные поля. Переводы русских слов на английский. Иногда круглый, с завитушками и хвостиками почерк перемежался с острым и резким, как будто они боролись на страницах этой книги. Альфред достал прощальную записку Ивана. Один из почерков совпадал с Ваниным.       — Вот как… — прошептал Джонс, еще не до конца сознавая, что именно он только что для себя открыл. И еще эти книги с немецкими названиями… Что же это такое?.. Неужели Иван с Людвигом вместе?.. Горячая кровь плеснулась в лицо Альфреда — кровь не смущения, но отчаяния и ревности, и рука, сжимавшая записку, дрогнула. Альфред пробежался по английским словам на первой странице, которые сделал когда-то Брагинский, и по фразам над эпиграфом⁵. На свободном пространстве страницы было бледно выведено карандашом:       «Мне принадлежит право отомстить, и я отомщу.»       И чуть ниже:       «Меня оскорбили, и я отомщу.»       И еще:       «Богу принадлежит право на отмщение, и Он отомстит за меня.»       Последняя гласила:       «Только Он может судить, и Он отомстит за меня.»       — Что вы делаете? — раздался над Альфредом холодный и строгий голос Людвига; Джонс вздрогнул и захлопнул книгу так стремительно, точно его застали за чтением неприличного журнала. Ал выпрямился и поднял ее с пола, положил на край комода. Людвиг мельком глянул через его плечо.       — Видимо, кто-то зашвырнул ее туда, а потом все о ней забыли, — спокойно пояснил Байльшмидт.       Джонс почувствовал, что у него предательски красноречиво горят уши, щеки и шея. И в груди давит-мучит какое-то обжигающее чувство.       — А вы… — Альфред, стараясь сдерживать непонятно откуда взявшуюся неприязнь, поднял глаза на Людвига, — немец?       Байльшмидт смерил его несколько высокомерным, но впрочем, не переходящим границы учтивости взглядом.       — Да. А что? — отозвался он.       — А сколько лет вы… то есть Иван жил здесь?       Людвиг помедлил перед тем, как ответить.       — Года четыре. Потом он переехал к Джоанне. Вы, наверное, знаете? Вы же с Ва… с Иваном близки? — Глаза Людвига сверкнули сталью и льдом.       — Да, — неловко согласился Альфред. Черт, ведь он ни сном ни духом, где, когда и с кем жил Брагинский до того, как поселился у Виллар! Да и виноват ли в этом Джонс? Иван ведь сам никогда ничего ему не рассказывает!       — Феликс сказал мне, что вы поссорились, и Иван ушел из дома, — проговорил Людвиг.       Альфред понурился от этого напоминания.       — Вроде того…       — Я тоже пойду поищу его в паре мест перед тем, как вернусь на работу. И вечером — тоже. Если вы его не найдете… — Людвигу как будто какая-то мысль пришла в голову. Он замолчал и достал из кармана штанов небольшой портмоне. — Я дам свою визитку. Позвоните мне, когда вы его найдете. Скажите, всё ли в порядке. Телефон он с собой не взял?       И вдруг из портмоне что-то выскользнуло и с металлическим бряцаньем упало на пол. Людвиг порывисто поднял вещь и спрятал ее в левом кармане куртки, на груди. Альфред успел заметить, что это был такой же талисман, каких много висело на статуэтке святой. У Байльшмидта на бледных скулах проступил слабый румянец, и Джонс, удивленный этим, отвел взгляд и принял из рук Людвига визитную карточку с его именем и телефоном.       — Пожалуйста, сообщите мне, как он. Хорошо? — несколько смущенно попросил Байльшмидт. После этих слов Альфред уже не сомневался, что они с Иваном вместе.       — Хорошо… А где вы были вчера днем? — довольно грубо и резко спросил Джонс, не в силах скрыть дрожь в голосе. Вот он — причина их с Ваней размолвки!       — Прошу прощения? — озадаченно переспросил Людвиг. — На работе.       — И вы можете это подтвердить? — Джонс вскинул голову.       Людвиг подозрительно, с холодным прищуром поглядел на него.       — Разумеется, могу. Но, мистер Джонс, я не понимаю…       Альфред, раздосадованный и раздраженный на себя, развернулся и пошел прочь из комнаты. Стало стыдно за вспышку гнева. А если он ошибся? Выходит, понапрасну человека оскорбил. На пороге Людвиг тронул Альфреда за плечо.       — Подождите, мистер Джонс, я хотел сказать…       Ала поразили, покоробили нотки, зазвеневшие в голосе Байльшмидта.       — Я очень счастлив за вас с Иваном. Он достоин кого-то похожего на вас. Я очень рад, — произнес Людвиг, бледно улыбаясь. Но слова его звучали вымученно, механически, как заученная речь, словно он урок затверженный отвечал или долг исполнял. Как будто его заставляли.       Альфред вежливо улыбнулся в ответ, но, как и речь Байльшмидта, вышло максимально натянуто:       — Благодарю вас.       — Надеюсь, вы помиритесь.       «Что-то не похоже, что ты на это надеешься», — подумал Альфред и больше задерживаться в этом доме не стал. Нужно было торопиться.

***

      Его нигде не было. Джонс уже давно бросил машину и бегал по узким проулочкам, заглядывал во дворы, в магазины, в кафе, в подъезды. Вани нигде не было. И самое ужасное, что и от Артура и тех, кого он послал на поиски, — никаких вестей. Мэттью с Эмили, которые, узнав о случившемся от старшего брата, тоже поехали искать Ивана, больше не перезванивали. Альфред совсем измучился. Найти человека в этом большом городе — даже при связях, деньгах и возможностях их семьи — оказалось невозможным. И если бы человек, которого искало такое множество людей, был бы хоть капельку предсказуемым. Альфред брел вдоль канала. Наступал вечер. За спиной Джонса заходило крупное, как красное, спелое, налитое соком яблоко, солнце. По поднебесью дымчатый розоватый разливался закат. Ал обессиленно облокотился о мрамор парапета и заглянул в воду. Черная вода многогранно переливалась в отблесках полыхающего солнца и тихо плескалась, как будто шепталась с гранитными плитами канала. Не знал Альфред, что шесть лет назад на этом же месте Иван, протянувшись к небу, вдохновенно цитировал Гёте и открывал в себе неизведанное ранее чувство — любовь. В воздухе дрожал далекий колокольный перезвон. Вдалеке, вдоль канала, среди ласково-розовой выси чернел одиноким обелиском шпиль католической башни. Альфред тяжело вздохнул и побрел дальше. Он уже отчаялся найти Ивана. Он обшарил все места, где, по его мнению, мог скрываться Брагинский. Учитывая, какой поэтической и мечтательной являлась натура Ивана, это должно было быть место, с которым у него связаны какие-нибудь сильные впечатления и воспоминания. Альфред и сам не знал, почему так думал. Но если Артур до сих пор его не обнаружил, хотя он обзванивал и проверял все хостелы и гостиницы, даже самые грязные и обшарпанные, Джонс был на правильном пути. В доме Виллар Ваня не объявлялся. Хотя всё могло оказаться намного прозаичнее.       Вдруг — Альфред замер. Неприятный, тревожный холодок сжал сердце. Около спуска к каналу, возле последней, омываемой черными волнами ступеньки, колыхался белый шарф. Один конец его качался на воде, другой — прибило к берегу. От влаги шарф сделался грязно-серым, похожим на тряпку. Альфред сбежал вниз, к воде, схватил его и осмотрел. Сомнений не было: он принадлежал Ивану. С горячим комом, подкатившим к горлу, Джонс устремил взгляд на водную гладь, сверкающую, как черный жемчуг. Ни крика, ни всплеска, ни души!       («Утопился!»)       Альфред не сумел устоять на ногах и, застонав от боли, повалился на ледяные гранитные ступени. Ему вдруг невыносимо, адски сжало сердце, и в голове зашумело, как от тысячи мечущихся голосов.       («Умер!»)       Джонс в ужасе взирал на воду. Ему казалось, что вот-вот оттуда вынырнет Иван и позовет на помощь, своим протяжным ласковым звонким голосом выкрикнет его имя. И тогда Альфред бы бросился к нему и спас его. И Ваня простил бы его! И они были бы счастливы! А теперь… Руки стали влажными от мокрого шарфа. Алу не давал покоя, терзал просторный запах большой воды и нежный слабый аромат сирени. Он опоздал! Зачем задерживался в борделе, у Людвига?! Зачем разговаривал, когда мог искать?! Зачем?! Зачем?! Зачем?! Альфред согнулся, точно от удара под дых, но слёз не было. Закаменело всё внутри. Только тупая боль в висках, как от мигрени, да страшное отупение нашло на душу. И еще далекий колокольный звон, как писк надоедливого насекомого, надрывал сердце.       Так сидел он очень долго. Собственная его одежда намокла от шарфа, который Ал прижимал к груди, и холод воды резко контрастировал с щиплющим кожу груди жаром потрясения. Наконец Джонс заставил себя встать и подняться по ступеням на мостовую.       Ничего, вроде, не изменилось. Однако и розовое небо было уже как будто не то, и земля, по которой он шел, была как будто не та, и вода, поглотившая Ивана, была не та, и солнце, красное, как спелое яблоко, — не то, и ветер, голубой прозрачной рекой струившийся навстречу, — не тот, и всё — не то. И сам Альфред — был совсем не тот. Джонс вдруг споткнулся, и споткнулось от горя его сердце. Жалко стало себя и счастья, которое только-только зацветало, за прошлое стало обидно, за всё. А самое страшное, что Брагинский, которого он собирался сделать самым счастливым из людей, который много вынес и натерпелся, не дождался! Ушел! Ушел! И, не выдержав, Альфред уткнул лицо в ладони, в шарф этот мокрый, чужую душу еще хранящий, как какое-то сокровище, и — зашелся горьким плачем. Редкие прохожие косились на него. Кто-то пытался выспросить, что случилось, чем помочь, однако Альфред отталкивал от себя людей, и только громче, надрывнее кричал. Звенели колокола. И Джонс проклинал их, потому что от них у него раскалывалась голова, от них ему делалось трудно дышать.       Но скоро Альфред, когда потихоньку начал утихать, заметил, что колокольного звона больше нет, а его место заступил другой звук, который раньше он не мог различить из-за своего крика. Звонил телефон. У Джонса мелькнула слабая надежда. А вдруг нашли его?.. Он дрожащими пальцами достал мобильный и ответил на звонок. Это был Артур. Артур кричал что-то благим матом. И Альфред в первое мгновение не мог понять, что такое он говорит.       — Почему я должен по двадцать раз тебе названивать?!       — Арту-ур! Ваня… Его больше не-ет! Он утопился! — Альфред задрожал всем телом и оперся рукой о парапет; ноги совсем не держали, подкашивались.       — Чего?! Какой «утопился»?! Жив он и здоров! Правда, насчет здоров не уверен. Мэттью сказал, что он упал на колени перед священником и теперь несет всякую околесицу. И что у него явно жар с белой горячкой.       — Ч-что? — заикаясь, пробормотал Альфред. — Где он?       — Собор Святого Павла. Знаешь, католическая церковь со шпилем. Вы, вроде, там отпевали эту… как ее… Виллар…       Джонс завертелся на месте. Церковь была далековато, но прямо по курсу. У Альфреда закружилась голова от счастья и облегчения.       — Я тоже еду туда! Слава богу! Наконец-то! Весь день на него угробили!.. — злился Артур.       Ал бросил трубку и, спотыкаясь, побежал вдоль канала.

***

      — Один ноль! Третий период. До конца остается семь минут!       — О, Мэттью, отвяжись со своим хоккеем! — Эмили толкнула в плечо брата, сидящего рядом с ней в машине; тот весело усмехнулся. — Смотри лучше по сторонам внимательнее!       Мэттью, держащий перед собой мобильный, на экране которого разворачивалась жаркая борьба двух хоккейных команд, только плечами пожал.       — Так мы его никогда не найдем, — с явным сомнением и скептицизмом в голосе заметил он.       — Но что же делать?! — Эмили надулась и скрестила на груди руки. — Твои предложения! Мы и так объездили все магазины и рестораны в округе! Где он может быть?!       — Дело в том, Эмми, — Мэттью говорил, не отрываясь от экрана. — Что потерянная вещь всегда находится в самом неожиданном месте. О-о-о! — Мэттью весь встрепенулся и после — цыкнул от досады и потрепал себя по волосам. — Ну кто так играет?! Откуда у них руки растут?!       — Иван не вещь. Он человек и в состоянии передвигаться по городу. Именно поэтому мы осматриваем улицы, — отпарировала Эмили.       — Иван-то, конечно, не вещь. Но вряд ли он бегает по городу. В противном случае его нашли бы наши, — насмешливо отозвался Мэттью.       Эмили задумчиво приставила кончик указательного пальца с острым красным ноготком к губам.       — Неожиданное место… хм-м… Если бы я была Ваней, какое место я бы выбрала, чтобы спрятаться от своего парня и как следует поплакать и пожалеть себя?.. — рассуждала она вслух.       Мэттью улыбнулся на слова сестры:       — Не знаю. Я вообще в лицо его ни разу не видел.       — А я видела! Он такой загадочный! Он мне по руке про Гюнтера гадал!       — Это уже не загадочность, — Мэттью оторвал взгляд от экрана и перевел его на Эмили. — Это кое-что посерьезнее.       — Да ну тебя! — Девушка шутливо замахала на него руками; Мэттью негромко рассмеялся.       После этого Эмили внезапно замолчала; в автосалоне повисла тишина. Мэттью, следя за хоккейным матчем, сначала не замечал, что она притихла, но вскоре ему стало чего-то не доставать, и он спросил:       — Что призадумалась?       Эмили вдруг вся рассияла и вспыхнула от радости.       — Я нашла! Нашла! Место! Загадочное и прекрасное!       Мэттью только плечами повел.       — Гарри, Гарри, поворачивай! — затормошила она водителя. — Езжай к Собору Святого Павла! Он там!       Мэттью ничего не ответил, но лицо его изобразило мягкую насмешку. Чего только младшей сестрице не взбредет в голову!       — На кладбище возле этого собора похоронена его бывшая возлюбленная и её сестра, за которой Ваня ухаживал, понимаешь? — начала горячо доказывать Эмили.       — И?.. — недоверчиво спросил Мэттью. — Всё равно не самый удачный выбор. Долго там не перекантуешься. К тому же это как-то глупо.       Эмили возмущенно тряхнула головой.       — И это ты-то главный романтик нашего времени?!       — Романтик нашего времени — значит романтик рациональный и умеренный. А безвкусицу и банальщину я не люблю. Согласись, бежать от любовника плакать в церкви — это вульгарно. Хотя бежать в объятия к другому любовнику или любовнице — еще пошлее. Они же, кстати, из-за этого поругались?       — Ты не знаешь Ваню! Он этого не сделает! Он любит Ала! — защищала Эмили.       — Или его деньги… — Мэттью многозначительно прищурил глаза.       — Нет! Как это низко! Банален здесь только ты!       — Мы уже подъехали. Слышишь? Служба, что ли, идет? — Мэттью вытянулся на диване и снова упер взгляд в экран. — Подожду тебя здесь. Не охота что-то. Всё равно его там нет.       Эмили раздраженно вздохнула и резво выпрыгнула из машины.       — Сэм, останься здесь, я быстро, — кинула она в приоткрытое окно одному из охранников.       — Зря стараешься!.. — рассмеялся ей вдогонку Мэттью.       Эмили была в бешенстве. Во-первых, настолько недооценивать ее интуицию, а во-вторых, говорить такие ужасные вещи, вроде того, что Иван с Альфредом только из-за его богатства. Это же говорит и Алиса. Но ни Алиса, ни Мэттью не удосужились познакомиться с возлюбленным брата, а она — Эмили — первая пришла в их счастливое и семейное — практически счастливое и практически семейное — лоно и первая лично встретилась с Брагинским. Не такой он человек! Но… Эмили отчего-то и не была уверена, что Иван именно любит Альфреда. Как-то всё это было не так. Между ними точно слова невысказанные стояли, заслоняли их друг от друга. Иногда Эмили казалось, что это — обыкновенное недоверие, непонимание, почти душевная глухота к чужим словам и мыслям. И что-то ей подсказывало, что большая часть вины и ответственности за это лежит именно на Брагинском, а не на простодушном Альфреде. А может, причина кроется в чем-то другом? Но от этих мыслей красивая головушка Эмили начинала закипать. В приоритетах сейчас находилось другое — первым делом найти Ивана и вернуть его Алу. Ах, да! И задать братцу нагоняя, чтобы в следующий раз держал себя в руках и, ничего не выяснив, не набрасывался на Ваню.       Заходящее солнце обливало кроваво-красные кирпичи церкви мягким сиянием; в деревьях, высаженных кругом храма, скорбными монашенками перекликались птицы. Из-за мрачной дубовой двери церкви доносились звуки органа и мужского хора. По обе стороны от входа, в темных нишах, стояли две небольшие каменные статуи: Иисуса Христа и Марии Магдалины. Лица их были повернуты в сторону входа. Магдалину скульптор изобразил со сложенными в молитве руками и потупленным взглядом мертвых каменных глаз. А взор Христа, напротив, стремился в небо, и руки он раскрыл, ладонями вверх, словно обращаясь к кому-то там, в вышине. Эмили удивленно изучила статуи, но входить не стала. Ей нужно было обойти собор и выйти к кладбищу. Однако вскоре она набрела на монастырскую галерею. Каменные арки и своды подпирали высокие, украшенные резьбой колонны. Галерея была длинной, прямоугольной формы. Из арок по одну сторону можно было сразу попасть в сад, где буйно и дико разрослись и зацвели, прихваченные легким холодком ранней зимы, алые, как кровь, крупные бутоны роз. Галерея тонула в бледно-красном закатном свете, и из сада доносился сладкий, но не приторный, прохладный аромат цветов. В середине возвышался черный, потертый крест с распятым Христом. Его окаймляли барельефы, изображающие муки Крестного Пути. Перед каждым из этих барельефов находилась лавочка для коленопреклонения. Царила торжественно-немая тишина, как и полагается в подобных местах. Однако Эмили сразу же уловила какие-то странные звуки, будто кто-то шмыгал носом.       — Ваня! — воскликнула она; и её радостный голос эхом запорхал под гранитными сводами и арками.       Перед барельефом, показывающим последнюю станцию Крестного Пути, неподвижно лежал Иван. Руки и голова его, лицом вниз, покоились на генуфлектории; он не шевельнулся, когда раздался голос Эмили. Девушка, мысленно торжествуя свою победу над Мэттью, подбежала к Брагинскому и склонилась над ним, чуть тронула его за руку.       — Ваня! Как вы нас напугали! Мы весь день вас ищем! Альфред очень-очень расстроился! Как я рада, что нашла вас первая! — залепетала в восторге Эмили, однако, почуяв неладное, слегка потрясла его за плечо. Он отнял голову от рук. Лицо Ивана было измятым, опухшим и обескровленным, как после затяжной болезни. Только на щеках горел удивительно яркий румянец, почти такой же красный, как розы в саду. Он изумленно посмотрел на Эмили; искусанные губы его вдруг задрожали, и он улыбнулся.       — Что с вами? — участливо и ласково спросила Эмили и присела рядом с ним на корточки. — Вставайте. Зачем вы лежите на холодном полу? Вы простудитесь и заболеете… — Она потянула Ивана за руку, однако ясно увидела, что поднять его не сможет — не та комплекция.       — Эмили?.. — Мутные зрачки Брагинского скользнули по ее лицу, заглянули ей в глаза.       — Только не говорите, что вы пролежали так весь день? Вы с ума сошли?! Вставайте немедленно! — забеспокоилась девушка.       Брагинский замотал головой; белые губы его задрожали, а черты приняли страдальческое выражение.       — Почему… ему можно… а мне — нельзя?.. — вдруг жалобно простонал он, снова пряча лицо на руках.       — О чем вы говорите? — Эмили подумала, что Брагинский имеет в виду Альфреда. — Ал очень сожалеет, что обидел вас. Он сейчас же извинится! Уж я прослежу за этим! Вставайте, Ваня, пойдемте. Нас машина ждет! — Она ощупала его лицо. — Да вы горите весь! Вставайте!       Брагинский вдруг всхлипнул и снова порывисто вскинул голову на Джонс. В глазах его вспыхнул ужас и отчаяние; лицо сильно побледнело, и только на щеках — горел огнем румянец.       — Ему можно! Ему всегда всё можно!.. А я?! Мне он запрещает!..       Эмили стало тревожно.       — Альфред вам изменяет? — недоверчиво предположила она. — А вас обвиняет в неверности?.. — Эмили потихоньку взяла его за руку и, поднимаясь с корточек, попыталась утянуть за собой и Ивана, но тот не желал повиноваться.       — Он сказал, что никогда не позволит мне… — по лицу Брагинского побежали судороги; он впился взглядом в лицо Эмили, широко распахнув сухие, без слез, покрасневшие глаза, — начать всё… сначала…       Эмили, не сдаваясь, побуждала Ивана встать.       — Значит, Альфред не принял ваших извинений и сам выгнал вас?.. — еще более неуверенно спросила она.       Однако Иван снова отчаянно закачал головой и выдернул из ее рук свою, за которую девушка старалась поднять его с пола.       — Я никогда… не уйду… от него… Он не хочет отпускать меня! Ему можно! С вами!.. А мне — нельзя! — Брагинский вдруг разразился слезами.       Джонс потерянно стояла над ним, не зная, что предпринять. Ваня всё не успокаивался, плакал, судорожно передергивая плечами и содрогаясь всем телом. Эмили спохватилась, торопливо нашарила в маленькой красной сумочке, висевшей у неё на плече, телефон и позвонила Мэттью. Тот был недоволен, что она прервала его матч, однако, услышав, в чем дело, тут же явился на зов, прихватив с собой Гарри и Сэма.       Мэттью долго разглядывал горько рыдающего на полу Ивана, озадаченно почесывая у себя в затылке, а затем немного нервно усмехнулся:       — Что ж, выглядит это не так уж и банально. Но всё равно верится с трудом в такую великую любовь.       — Ну?.. — Эмили властно указала пальцем охранникам на Ивана. — Чего стоим? Нежненько подымаем и несем к машине. Чего смотрим?..       Но в тот момент, когда они прикоснулись к Брагинскому, он вдруг истошно закричал и принялся отталкивать их. Гарри и Сэм отступили и вопросительно поглядели на Эмили, ожидая дальнейших распоряжений. Джонс всполошенно завертелась около плачущего и защищающегося руками Брагинского.       — Что вы? Они же не обидят вас! Что такое? — Эмили подумала, что сначала стоит немного успокоить Ваню, чтобы он не стал отбиваться и не навредил себе, а главное — не напугался; она погладила его по голове, но от этого жеста плакать он не перестал, а губы его скривились в ожесточенной усмешке. И такая ненависть отразилась на дне его зеркальных, застывших глаз, что Джонс отпрянула от него. Походило, что он готов наброситься на Эмили и придушить ее.       — Знаете, как он… меня назвал? — сквозь зубы, свистящим шепотом проговорил Брагинский.       — Так, я звоню Артуру, чтобы люди понапрасну не искали, — заметил Мэттью. — И, как я понимаю, мистеру Брагинскому нужна врачебная помощь.       — Он назвал меня «дешевой куртизанкой»… Дешевой — потому что меня легко купить. Как только меня в жизни не называли, но так — еще ни разу!.. — Дрожащий голос Ивана внезапно сорвался на крик.       Мэттью изумленно переглянулся с Эмили.       — Кто вас так назвал? Альфред? — удивленно переспросил Мэттью. Он не ожидал подобного от близнеца. Ал сам, как хвост, таскался всюду за Иваном, а теперь же упрекает Ваню его в тёмном прошлом. Это было очень подло со стороны Альфреда.       — Хотя в этом оскорблении есть что-то изящное, — Иван сел на полу, приподнял над лицом руку и посмотрел на свои тонкие бледные пальцы. — Куртизанка… Но это же совсем не то же самое, что проститутка! Нет! Не то же самое! Меня, можно сказать, повысили! — Он болезненно, дрожа всем телом, рассмеялся.       — Мисс Джонс, может, силой его затащим? С нами двумя он не справится, — предложил Сэм.       Иван оторвал взгляд от своей руки и перевел его на бледную, взволнованную Эмили, потом — на Мэттью, и слёзы опять покатились по его щекам, по подбородку, по шее, закапали на генуфлекторий, на каменный пол.       — Вы оба очень на него похожи… глаза… голубые… — Брагинский закрыл лицо руками. — Душа моя… песня моя недопетая…       — Ты позвонил Артуру? — спросила у Мэттью Эмили.       Брат отрицательно мотнул головой. Он совершенно забыл об этом от изумления и стоял, опустив руки.       — Мисс Джонс, правда, надо его силой. И в больницу, — поддержал товарища Гарри. — Зачем ждать?       Эмили не успела открыть рот, как вдруг увидела, что по галерее в их сторону торопливой, встревоженной, шаркающей походкой идет священник.       — Что случилось? — Он нахмурил густые седые брови и посмотрел на Ивана; тот застыл, онемев, при его виде.       — Простите нас за беспокойство! Мы сейчас уйдем! — заверила Эмили и кивнула охранникам.       Однако Брагинский с необычайной ловкостью подхватился на ноги и подбежал к перепуганному пожилому священнику, цепко ухватив его за рукав черной рясы. Простодушное, круглое и несколько плосковатое, как блюдо, лицо последнего выразило изумление; густые белые брови приподнялись.       — Вы должны меня выслушать! Вы же обязаны быть добрым ко всем! Я хочу покаяться!.. Послушайте меня! — Он вдруг упал перед ним на колени, не выпуская из судорожно сжатых бледных пальцев его одежды.       — Что с ним?.. — в недоумении пробормотал священник, обращая своё испуганное круглое лицо то к Мэттью, то к Эмили, то к Гарри и Сэму.       — Здесь на кладбище похоронены две девушки! Это я виноват! Я! Я убил двух людей! Одного случайно — по лбу — рана через весь лоб… кровь повсюду, и поезд шёл прямо по небу, над головой! Я помню!.. Помню!.. Мне было очень страшно!.. А второго со злобы — в грудь, под сердце — ножом! Я! Я это сделал!.. Простите меня! Простите!.. — Надрывался Иван; половину слов нельзя было разобрать — они тонули в судорожных всхлипываниях и рыданиях.       — Артур! — Мэттью говорил по телефону со старшим братом. — Мы его нашли! Мы в церкви! На Гарольд-стрит! У канала! Мы не знаем, что делать! Тебе, может, покажется смешно, но я такого даже в театре не видел! Он стоит на коленях перед святым отцом и вроде как кается. Ничего, если мы его слегка пристукнем, когда потащим в больницу? Скажи Алу, что мы с Эмми его нашли… да-да…       — Поднимитесь, Ваня! Перестаньте! — шептала покрасневшая и застыдившаяся Эмили. — Перестаньте! Возьмите себя в руки! — Она пыталась успокоить Ивана.       Бедный священник совсем растерялся и не мог вымолвить ни слова.       — Дважды через себя переступал!.. Один раз — не для себя!.. А второй — потому что мне захотелось клубничных пирожных, а денег не было! Я пожалел себя! Я же мог не делать этого!.. Мог не делать!.. Меня никто не заставлял!.. У меня был шанс исправиться!.. — Брагинского попробовали оторвать от священника, но он крепко стискивал в руках его рясу. — Самоубийство — большой грех! Я дважды пытался это сделать! Один раз — не виноват! А другой — ради забавы! Ради забавы!..       Наконец Сэм и Гарри подняли его на ноги и волоком потащили через галерею на выход. Он дрался, царапался и кусался, но вырваться у него не получалось. Священник, огорошенный, ничего не понимающий, шел следом за всеми и предлагал вызвать попеременно то скорую, то полицию. Но у церковной ограды Иван внезапно притих и проговорил упавшим, спокойным голосом:       — Отпустите, сам пойду.       Эмили кивнула охранникам, и те отступили от Брагинского. Девушка с опаской приблизилась к оправлявшему одежду Ване, который, ощупав грудь и шею и не найдя там чего-то, скривил губы. Тогда он оборотил к Эмили застывшее, как маска, лицо.       — Я больше туда не вернусь, — очень внятно и сдержанно произнес Брагинский.       Иван остановился посреди тротуара. Сестра и брат посмотрели друг на друга. Это всё усложняло. Они-то собирались передать его в руки врачей и — обязательно — Альфреда, а теперь выходило, что они почти принуждают его сесть в их машину. Походило на похищение.       — Нет, не вернусь, — тихо продолжал Иван, закрывая глаза и слабо улыбаясь.       — Вы помиритесь с Альфредом. Он очень сожалеет, — убеждала его Эмили.       — Но мне не на что будет жить… — продолжал Брагинский, медленно раскрывая веки и глядя на закат, растекающийся бледной кровью по небу, над черной водой канала.       — Эй, Эмми, — Мэттью наклонился к сестре. — Он, кажется, не понимает, что мы ему говорим. Он всё время отвечает как-то немного невпопад.       Эмили ужаснулась:       — Он же не?.. Спятил?..       Мэттью пожал плечами. Не хотелось пугать сестру, но было похоже именно на это.       — Если он всегда выкидывает подобные штуки, то, может, не спятил… а…       Брагинский вдруг радостно и громко рассмеялся. Еще секунду назад он казался подавленным и безутешным, но внезапно очень развеселился.       — Туда я, конечно, не вернусь! Но и работать на нормальную работу я не пойду! Я не хочу работать! Я уже разучился это делать! — Иван повертел головой, озадаченным, застывшим взглядом проводил какого-то прохожего, который предусмотрительно обошел их компанию стороной; лицо Брагинского опять приняло мрачный и отупелый вид, как у глухонемого. — Но у меня ничего нет. Ни денег, ни дома…       Эмили коснулась его руки. Он нервно вздрогнул.       — Садитесь, Ваня. Мы вас в больницу отвезем. Вы больны.       — Ничего у меня нет… — Иван в безнадеге закачал головой и весь как-то встрепенулся. — Но это — не беда. В мире много добрых и щедрых людей! Я буду просить милостыню! — Он вдруг опять звонко засмеялся.       — Что?.. — Эмили пришла в смятение.       — Господи… — Мэттью провел по лбу рукой.       Иван дернулся и побежал вдоль канала. Эмили, Мэттью и охранники синхронно переглянулись и бросились догонять его. Брагинский подбежал к какой-то случайной женщине и протянул к ней руки. Пронзительно, бескровными, прыгающими губами воскликнул:       — Подайте, пожалуйста!..       Женщина отскочила от Ивана, оглядываясь, как на сумасшедшего, пошла прочь от него.       — Подайте, добрые люди! На горе мое! На несчастье мое! Бедность не порок! Нищета — вот порок!       Какой-то прохожий остановился, разглядывая Ваню, и достал мобильный, направляя на него камеру. Однако телефон из его рук тут же выхватил подоспевший Мэттью.       — Ай, как неприлично! Не видите? Человеку плохо! — погрозил он незнакомцу.       Брагинский, решив, видимо, что просто просить недостаточно, принялся громко петь по-русски, специально подделывая голос под старческий и дребезжащий. Возле него стали останавливаться люди. Эмили уже рыдала, не зная, как быть. Один из охранников — Гарри — тащил Ивана за руки по тротуару, но тот упирался. Приложить грубую силу Гарри к нему не решался, а Эмили только плакала и ничего не говорила. Другой охранник стоял за спиной Мэттью двухметровой плечистой угрозой. Мэттью настойчиво требовал от прохожего удалить видео, иногда, как бы намекая, он скашивал взгляд на Сэма.

Солнце всходит и заходит, А в тюрьме моей темно. Дни и ночи часовые Стерегут мое окно.

      — Хватит! Хватит! — опрокинуто умоляла Эмили.       — Ну что ты, Гарри, справиться с ним не можешь?! — рассердился в конце концов Мэттью.       Иван игриво засмеялся и запел еще громче.

Как хотите стерегите, Я и так не убегу.

      Небольшая толпа прохожих окружила Брагинского и Джонсов. Справившись с наглецом — не без помощи угроз, конечно, — Мэттью кивнул Сэму, чтобы разогнал зрителей.       А Ване, кажется, было очень весело, что на него смотрят люди. Он сложил руки пригоршней и протягивал их к шарахающимся от него прохожим. На него взирали кто — с недоумением, кто — с осуждением, кто — с издевкой, а кто — со страхом. Кто-то уже набирал номер полиции. Эмили, плача, просила всех разойтись и не пялиться. Иван пел:

Мне и хочется на волю — Цепь порвать я не могу.⁶

      И заголосил своим, уже не искаженным тенором:

Как во городе было во Казани, Грозный царь пировал да веселился! ⁷

      А потом Иван услышал голос. Голос стремительно приближался и в отчаянном восторге выкрикивал его имя: «Ваня! Ваня!» И выкрикивал как-то не так. Без акцента. Правильно. Чисто.       Брагинский обернулся.       — Коля?..       Низкий, с пепельной длинной челкой парень бежал к нему со всех ног и плакал от радости, зовя кого-то за собой:       — Я же говорил, что это он! Скорее! Идите сюда!       За ним быстро шли еще три человека. Эмили и Мэттью взглянули на Ивана. Тот страшно побледнел и покачнулся, как подрубленная под корень березка.       — Мама, папа… — пролепетал он. — Олег?..       С другого конца, от заходящего солнца, к Ивану, Мэттью и Эмили несся задыхающийся Альфред. Он тоже что-то кричал, умолял простить его, обещал, что больше никогда так не будет. К тротуару в то же время подъехал черный автомобиль. Из него почти на ходу выскочил Артур. Он застыл у края дороги, в невыразимом изумлении глядя на небольшую толпу вокруг Ивана, на потерянного Мэттью, на рыдающую Эмили. И на каких-то людей — женщину, мужчину и двух парней, которые приближались к Ване. Они были до странного похожи на Брагинского, словно какие-нибудь его родственники.       У Ивана всё поплыло перед глазами. Дома, деревья и люди накренились, покачнулись, навалились на него всей своей массой; небо стало запрокидываться, как уроненная, наполненная вином чаша. В последний момент его успели подхватить под плечи; но он уже не видел, кто это был. Красные и черные узоры, как мелкая древняя вязь, закипели у него перед глазами, и он потерял сознание.