Глава девятая
16 мая 2020 г., 23:36
Повисла гнетущая вязкая тишина, которую никто не решался нарушить первым. Наконец Артур кашлянул, прочистив горло, и предложил:
— Пожалуйста, угощайтесь.
— Благодарю, мы не голодны, — не раздумывая, холодно отозвался Александр.
Николай, который было потянулся к пирожным и фарфоровой чашке с чаем, поджал губы, досадливо посмотрел на отца и откинулся на спинку дивана. Анна тоже с неодобрением покосилась на мужа, однако перечить не решилась. Олег, слабо и несколько испуганно улыбаясь, переводил взгляд с Артура на Александра и с Алисы, на Эмили и Мэттью, которые находились тут же. Обстановка стояла напряженная и удушающая. Все снова выжидательно замерли.
Вскоре послышались неторопливые шаги по коридору, и в малую гостиную особняка Керклендов, где и расположились на диванах и креслах хозяева и гости, заглянул седой пожилой человек в небрежно накинутом на плечи белом халате и в очках с черной, толстой оправой. Внимательные глаза его стремительно пробежались по всем бледным, усталым и настороженно замершим лицам, и, видимо, подметив что-то про себя, он улыбнулся и вошел в комнату. Артур поднялся ему навстречу.
— Вы позволите? — человек указал на кресло возле чайного столика и приборы.
Артур вежливо закивал и посторонился, жестом приглашая его присоединиться к ним. Лицо Керкленда осунулось, улыбка казалась вымученной, а под глазами залегли темные полукружья: сразу можно было заметить, что он провел беспокойную ночь.
— Конечно, доктор. Хоть кто-то в состоянии оценить наше гостеприимство, — сказал Артур с нескрываемым раздражением в голосе. Алиса на его слова осуждающе покачала головой. Она считала, что нужно сохранять учтивость и достоинство в любых обстоятельствах, даже когда тебя упрямо продолжает доводить до белого каления одна славянская семья, а в особенности — её глава; и никаким русским якобы добродушием здесь и близко не пахло. Однако Артур нашел довольно занимательным то, что все они прекрасно владели английским, говорили, хотя и с акцентом, но очень правильно и грамотно. И всё выдавало их высокий культурный уровень. А еще: все они, за исключением матери, казались большими и несколько замкнутыми гордецами.
Анна, смущенная словами Артура, подняла голову и, зардевшись, пролепетала:
— Извините нас, мы очень переживаем, поэтому совсем нет аппетита.
Она бросила робкий взгляд на Эмили, потому что из всех присутствующих эта девушка казалась самой мягкой и сердечной. Эмили, поняв, как, должно быть, плохо бедной матери, спустя шесть лет наконец отыскавшей сына, ласково улыбнулась и смело перепорхнула со своего места на диван, где Анна сидела возле своего мужа.
— Не переживайте, всё будет хорошо, — Эмили на секнуду замялась, подавленная сомнениями в том, что всё действительно обойдется, но тут же отогнала дурные мысли и успокаивающе накрыла руку Анны, покоившуюся на колене, своей теплой ладонью. — Может быть, вы хотите немного отдохнуть?.. Всю ночь ведь, как и мы, не спали… У нас есть гостевые комнаты. Мы вам каждому отдельную дадим. Их много.
Врач, изредка подносящий к губам чашку с горячим кофе, о чем-то тихо и обеспокоенно переговаривался с Артуром. Анна очень смутилась от предложения Эмили, покраснела и отвела глаза. Мэттью, расположившийся рядом, тут же поддержал сестру:
— Да, оставайтесь. Ночка была беспокойная. А вы пока доедете до своей гостиницы… Лучше отдохните у нас.
— Благодарим, но мы не хотим вас стеснять, — угрюмо отозвался за жену Александр. — Наш сын и без того причинил вам много беспокойства.
Эмили прямо, уверенно, без страха заглянула в глаза старшего Брагинского. Она всё не убирала руки с холодной, чуть вздрагивающей от пережитого волнения ладони Анны.
— Но вы, и ваша жена, и ваши дети… — Эмили осмотрела молодых людей, которых она назвала «детьми», и несколько смешалась: они явно были старше её, а Олег — даже намного старше. — Вы все устали.
— Мы уйдем отсюда только с Иваном, — непреклонно сказал Александр. Олег и Николай коротко переглянулись; Николай, тоже побледневший за бессонную ночь, сумрачный, как вечер, с запавшими василькового цвета глазами, поджал губы и внезапно столкнулся взглядом с заинтересованным взглядом Мэттью, сидевшего напротив. Мэтт радушно улыбнулся ему. Коля нахмурился, и уголки губ его, дрогнув, надменно поползли вниз.
«Да что за семейка такая?» — вздохнув, подумал про себя Мэттью.
Артур, услышавший фразу Александра, прервал разговор с врачом.
— Прошу прощения?.. — Керкленд усмехнулся. — Вы и вправду собираетесь тревожить больного человека только потому, что мы, — он значительно, энергично ударил на этом «мы», — вам не нравимся? Ивану нужен врач. И мы его ему предоставили. Заметьте, одного из лучших в нашем городе и в Штатах вообще.
Доктор слегка улыбнулся и отпил свой кофе, однако возражать против такой горячей рекомендации не стал.
— Я сам врач и сам разберусь со своим сыном, — грозно сверкнув глазами, произнес Александр.
Анна, не выдержав, чуть подалась к мужу и сквозь зубы умоляюще прошептала:
— Прекрати, пожалуйста.
Но тот только презрительно повел плечами.
— Так мы с вами коллеги?! — доброжелательно заулыбался пожилой доктор. — Тогда, я думаю, вы должны понимать, что теперь Ивану необходим покой и только покой?..
— Его нужно, как следует, высечь, как бы ретроградно это не звучало. Чтобы он больше никогда в жизни не закатывал истерик, какие он устраивал нам всю прошлую ночь, когда пришел в сознание. И чтобы больше не было подобных эксцентрических выходок, вроде побегов из дома и… — на лице Александра выразилось жестокое презрение, — концертов посреди улицы.
— Вы не должны так говорить! — заступилась Эмили и почувствовала, как рука Анны в благодарность за защиту сына слегка пожала её собственную.
— Если бы не этот «концерт», вы бы никогда не нашли его, — подхватил Мэттью. Николай в ответ на это замечание глянул на него из-под пепельных ресниц и чуть-чуть улыбнулся, украдкой шепнул что-то Олегу; тот тоже весело заулыбался, прикрыв рот рукой. Это немного озадачило Мэттью. О чем они там шепчутся?..
Однако Александр проигнорировал его слова и продолжал тем же спокойным, морозким и колким в своем хладнокровии тоном:
— Без него я не уйду.
Артур утомленно вздохнул:
— Вы сможете забрать его, когда он выздоровеет. Если, конечно, Иван сам захочет этого.
— Разумеется, он захочет этого. Вы явно удерживаете его против его воли, — без колебаний произнес Александр, чем вызвал всеобщее негодование.
Артур даже вспыхнул от возмущения.
— Простите, что?.. — на лице его выразилось ответное презрение и недоброжелательность; Керкленд решил, что с него на сегодня довольно терпения и вежливого обращения с человеком, который его ни в грош не ставит. — Вы на протяжении шести лет ничего не знали о вашем сыне… Я — чужой Ивану человек — знаю о нем больше, чем вы.
Алиса хотела было перебить его гневную тираду, но старший брат остановил ее нетерпеливым жестом руки и продолжал в запальчивости:
— И довожу до вашего сведения — раз вы сами до сих пор не догадались — ваш сын состоит с моим младшим братом в уже довольно длительных отношениях. Так что спешу разочаровать: Иван, скорее всего, захочет остаться с нами.
Узкие губы Александра скривила ядовитая ухмылка, он слегка рассмеялся:
— Какие еще отношения? Боже, не смешите…
— Вы, значит, считаете, что однополые отношения не являются серьезными?! — возмутилась Эмили.
Александр скосил на нее взгляд и с надменной снисходительностью бросил ей в ответ:
— Мисс, — он поморщился от непривычного обращения, — не хочу, конечно, ранить вашу нежную и толерантную душу, но да. Это баловство чистой воды. А кроме того, мой сын — этот недоразвитый полуидиот — не может ни с кем иметь никаких отношений. Поэтому, когда он очнется, я заберу его отсюда. С вами, — Александр обвел взглядом Керклендов и Джонсов, — у него нет и не может быть ничего общего.
— Да как можно?! — забеспокоился врач. — У вашего сына был нервный срыв, который, судя по рассказам Альфреда, подготовлялся уже очень давно, а вы хотите… вы хотите навредить ему еще больше?! И насколько я понимаю: вы не собираетесь обращаться с ним надлежащим образом…
— Прошу прощения… — раздраженно перебил его Александр, — но это мой сын. И я буду действовать в отношении его, как сочту нужным.
Артур устало, нервно потер переносицу:
— Только вы забывете, что ему уже двадцать четыре года. И он сам вправе решать за себя, с кем и где ему быть.
— Двадцать пять… — пискнула Эмили.
Все недоумевающе воззрились на нее.
— Этой зимой ему исполнится двадцать пять, — пояснила девушка, улыбаясь. — Мне Альфред говорил.
Анна повернула к ней растревоженное, бледное личико.
— Альфред — это тот самый мальчик?.. Да?.. — робко спросила она.
Эмили радостно закивала головой, отчего светлые кудряшки так и запрыгали вокруг её светящегося лица.
— Он до сих пор сидит около Вани, совсем от него не отходит… — пробормотала в смущении Анна. — Это так трогательно…
— Потому что он его очень-очень-очень любит!.. — с жаром заверила Эмили.
— Вздор! — нетерпеливо отмахнулся Александр.
— Как отец и как доктор, вы должны осознавать… — настоятельно требовал пожилой врач.
Олег хмурился и переглядывался с Николаем, а тот, в свою очередь, кидал встревоженные взгляды на Мэттью. Эти взгляды как бы спрашивали: «Что же делать?» Мэттью и сам не знал, что следует предпринять. Алиса, скрестив на груди руки, с мрачной тенью на лице, стояла у окна.
— Здесь он не останется, — говорил Александр.
— А это мы узнаем, когда он очнется! — раздражаясь всё больше и больше, ответствовал ему Артур. И дело заключалось уже не в том, что Керкленд сам хотел, чтобы Иван остался у них, а в том, чтобы не уступить Александру, чтобы разозлить, вывести из себя этого холодного высокомерного человека.
— А с вашим братцем я еще поговорю.
— Что же, пожалуйста! Попробуйте!
Из коридора вдруг раздались быстрые шаги и загнанное дыхание. В гостиную пулей вбежал перепуганный Альфред.
— Док, он… проснулся… — выпалил Джонс; лицо его обливала сильная бледность; и в голубых глазах плескался неподдельный ужас.
Врач поднялся и пошел ему навстречу. Все тоже поднялись. Однако доктор обернулся к гостям и хозяевам и поспешил настоятельно предупредить их:
— Не нужно. Лишнего шума и лишних людей — не нужно. — После этого он обратился к Алу. — Ну что с вами? Чего вы испугались?.. Что он говорит?..
Иван лежал в просторной, со множеством окон комнате, на огромной кровати, под нежно-сиреневым, воздушным и в эту минуту поднятым балдахином. Он почти терялся среди белых простыней, одеял и подушек, и доктор не сразу отыскал его взглядом из противоположного угла комнаты. Он подошел к Брагинскому и опустился рядом на край кровати. Иван с беспокойством приподнялся на локтях.
— Лежите, лежите, — доктор слегка тронул его за плечо, однако Брагинский сильно вздрогнул и отстранился, пристально и испуганно всматриваясь в лицо врача. Затем взгляд его упал на потерянного, бледного Ала, и Ваня смутился, поспешно спрятал глаза, тронул концами пальцев шею. Там всё ещё ярко цвели следы от засосов.
— Простите… вы мне… напомнили кое-кого… — угнетенно пробормотал Брагинский.
— Ничего страшного, — заверил его доктор. — Как вы себя чувствуете?..
Иван поднял взгляд и как-то глупо, отстраненно улыбнулся.
— В окно… возле кровати… — тихо проговорил он.
— Что-что? — доктор участливо пригнулся к нему.
— Мотылек бьется. Я из-за этого проснулся. Он белый и крупный. И бьется в стекло. Мне это мешает очень. Я из-за этого не могу снова уснуть. Прогоните его, пожалуйста… он мне мешает…
Альфред раскрыл рот, но тут же захлопнул его обратно и быстро глянул на окно — в комнате их было много, и через них лился тускловатый дневной свет ранней зимы — однако ничего не обнаружил. Да и какие насекомые в такое время?.. Холодно.
— Иван, — терпеливо и ласково произнес врач, — какое сейчас время года?
Брагинский недоумевающе воззрился на него. У Альфреда, стоявшего за спиной доктора, сердце притиснулось от жалости: Иван, казалось, сильно обеспокоился вопросом, побледнел еще больше и, явно нервничая, попытался сесть на постели. Однако доктор снова удержал его.
— Куда вы всё порываетесь? Лежите, ради бога.
— З-зима, — отозвался Иван нерешительно.
Джонс выдохнул с облегчением, что Брагинский ответил правильно.
— Хорошо, а теперь еще раз внимательно посмотрите на окно. Вы уверены, что видите в нем что-то?
Брагинский скосил взгляд на стену, смежную той, где стояла его кровать, на окно, и опрокинуто покачал головой.
— Нет… Там ничего нет… — Иван вдруг опять сильно встревожился; как будто что-то осознав, он сел в постели и спешно, сбиваясь и задыхаясь, зашептал: — М-мне просто показалось. Вы же не думаете… что я того?.. Я нормальный. Наверное, это кровь в висках стучит. Я перепутал. Я, правда, нормальный. Вы же из-за этого не отправите меня в… — губы его задрожали и страдальчески искривились, — в психиатрическую клинику?.. Я здоров… Я просто перепутал… — Иван упер идиотически пустой, испуганный взгляд в лицо Альфреда и ни на секунду не отводил его от не менее испуганных глаз Джонса.
Доктор нахмурился и постарался уложить Ваню обратно.
— Никто вас никуда не отправит, — принялся уговаривать он. — Зачем?.. Сами посудите. Пациентов там всегда хватает. А вы можете лечиться дома. Успокойтесь. Вы останетесь здесь.
— Да-да, Ваня, — активно закивал Альфред, — ты останешься здесь.
— А моя семья?.. — робко спросил Иван. Он смотрел только на Ала и обращался только к нему, словно забыл о присутствии доктора.
— Они… — Джонс запнулся и замялся, не зная, как лучше ответить.
— Вы хотите их видеть?.. — немедленно спросил у Брагинского врач.
Иван, не отводя сухого, воспаленного взора от Альфреда, проговорил:
— Нет, не хочу… Как я им, честным, в глаза теперь смотреть буду?..
— Они всё ещё в городе, живут в гостинице. Если вы захотите с ними увидеться, то их пригласят к вам и они приедут, — доктор поднялся с кровати Брагинского и, оправляя на себе халат, обратился к Джонсу: — Я еще поговорю с вашим братом. А вы оставайтесь с ним. И… — он досказал последние слова уже шепотом, так, чтобы Иван не услышал, — родственничков к нему не подпускать.
Доктор вышел. Альфред стоял перед Иваном, и тот тупо смотрел на него. Оба молчали.
— Хорошо он врёт, — Брагинский вдруг нервно, нежно улыбнулся. — Меня не хотите тревожить… Я же знаю, что они до сих пор здесь, в этом доме… — Иван медленно опустился на подушки и закрыл глаза, морщась, как от назойливой головной боли. — Какая глупость… и стук этот… не прекращается…
Альфред, замерев и почти не дыша, оставался возле Ивана. Вскоре дыхание у Брагинского сделалось ровным и глубоким — он заснул. После всех таблеток и уколов, которые прописал ему врач, он успокоился и теперь его всё время клонило в сон. Альфред не хотел уходить, однако вскоре из коридора его шепотом окликнула Эмили.
В гостиной творился настоящий содом. Все были очень взволнованы. Врач убеждал, что теперь и еще несколько дней Брагинским не следует видеть Ивана, потому что это может стать для него новым потрясением. Анна плакала, жалобно всхлипывая. Перспектива не видеть сына еще несколько дней совсем расстроила её. Эмили гладила её по плечу и старалась подбодрить, но женщина была безутешна. Александр требовал, чтобы его отвели к Ивану. Артур и Мэттью уговаривали его, приводили тысячи доводов, даже угрожали. Альфред смотрел на всё это как бы сквозь пелену. Его словно до сих пор не отвели от постели Вани, и он не понимал, отчего все так кричат и так суетятся. Алиса не вмешивалась, делала вид, будто всё происходящее никак её не касается.
— Покой и только покой. Слабые, ровные, приятные радости. И никаких потрясений. Даже хороших. Через недельку-другую навестите его. Миссис Брагинская подготовится к тому, чтобы не плакать, чтобы всё прошло спокойно, — вещал доктор.
Александр обратился к Альфреду, прищурил в злобе глаза:
— А, так это вы, молодой человек!..
— Отец, прекрати. — На плечо Александра вдруг легла сильная, тяжелая рука; Саша гневно глянул из-за плеча.
Олег спокойно улыбнулся. Ему было ужасно неловко за своих родителей: как будто они не понимали, что здесь — Иван в безопасности. Оба брата уже успели в этом убедиться. И Артур, и Эмили, и Мэттью, у которого, по словам Коли, были очень мечтательные и добрые глаза, и сам Альфред, не покидавший Ивана во всё время кризиса болезни и даже сейчас, выглядели надежными и хорошими людьми. А кроме того, они были очень обеспеченными и могли дать Ване должный уход и лечение. Хотя нет… Олег, да и Николай тоже, осознавали, что в этом-то и заключается главная проблема. Именно их богатство и бесило Александра больше всего. Конечно, была здесь и забота к Ване, такая специфическая, что больше напоминала ненависть, но всё-таки забота, однако самое главное — здесь была уязвленная гордость.
— Уйдем, хватит, — уже по-русски попросил Олег. За шесть лет он развился в настоящего светловолосого и красивого богатыря и был выше отца и шире его в плечах, хотя и не обольщался: родителя силой не проймешь, да и не посмел бы Олег поднять на него руку. Однако Александр, презрительно усмехнувшись, всё-таки замолчал и, не без усилия над собой, согласился, что через неделю они вновь приедут к Керклендам.
Когда Брагинские удалились, все выдохнули с облегчением и, измученные, повалились на кресла. Это было ужасно…
***
Проспав несколько часов, Альфред не утерпел и уже под вечер, в сумерках, пробрался в комнату, где спал Иван. Возле его постели, на стуле, пристроилась аккуратная, миловидная сиделка, читавшая какой-то журнал при свете настольной лампы. Джонс отослал ее, чтобы она немного отдохнула, а сам уселся на кресло возле самой кровати. Ал клевал носом и часто зевал, однако уходить не собирался. Комната была просторной, дальние ее углы утопали в синем рассеянном сумраке вечера, лившемся из больших чистых окон. Луна на небе стояла ясная и полная. Лицо Ивана в кружевных тенях от балдахина и слабом лунном сиянии было очень красиво, спокойно и безмятежно. Альфред удерживался, чтобы не заснуть, только тем, что любовался на это лицо, окаймленное снежной белизной подушки. Ему не хотелось покидать Ивана. Хотелось сидеть вот так вот, и ни о чем не думать, и только слушать тишину и слабое дыхание спящего. Внезапно в окно, возле которого сидел Джонс, что-то тихо, но настойчиво заколотилось. Альфред глянул. Белый огромный мотылек бился в стекло, привлеченный, может быть, светом от настольной лампы. Тук-тук-тук… Джонс до того удивился, что застыл без движения. Странно ему это показалось, и вспомнились слова Вани. На улице немного потеплело — возможно, из-за этого некоторые насекомые проснулись?.. — Я же говорил, что я не сумасшедший. Ал вздрогнул. Иван улыбался, нежно глядя на него. Зубы его в плывущем сонно-голубом полумраке блестели жемчугом, а широко раскрытые глаза поблёскивали, как драгоценные камни. — Ты не спишь? — спросил Альфред. — Уже давно. — Спи. Я тебе не мешаю?.. Брагинский выпростал из-под одеяла худую белую руку и поманил ею Джонса. — Ляг со мной, — попросил он. Альфред несколько смутился, задумался, не обеспокоит ли он этим Ивана, но всё-таки улегся рядом, как был, не раздеваясь, и накрылся одеялом, под которым лежал Брагинский. Ала сразу обняло приятное дремотное тепло, и жар чужого тела был притягателен и ласкающ. Иван зачем-то прижался к Джонсу и положил голову ему на плечо и ладонь — холодную и легкую — на его грудь. Альфред почувствовал дурманящее головокружение. — Разве мне можно быть здесь? — спросил Брагинский шепотом. Джонс не понял его. — В этом доме… ведь здесь живет твоя семья, — пояснил Иван. — Мэтт и Эмми сами настояли, чтобы тебя привезли к нам домой и чтобы ты остался у нас, — улыбнулся Ал. — Эмми… — печальным, далеким эхом отозвался Иван. Джонс смотрел на его русую макушку, на волнистые волосы, взявшиеся кучерявинками от пота на шее, лбу и около висков, и на кисточки ресниц, неправдоподобно пушистые и длинные, так что иногда, когда Ваня моргал, Альфреду становилось щекотно — не от того, что они прикасались к его коже, а от одного взгляда на их мягкость. Мотылек у окна затих. Улетел, а может, просто измаялся. — Слушай, Ал, я твоим сестре и брату наговорил много лишнего и обеспокоил их. Мне бы извиниться… — виновато проговорил Иван. — Не переживай. Я думаю, они не в обиде. Они тебя любят. Брагинский удивленно приподнялся с плеча Джонса. — За что это?.. — Ваня тихо засмеялся. — За то, что я люблю тебя. Слабый, как пламя свечи, смех погас. Иван несколько раз хлопнул глазами, и они у него вдруг увлажнились и заблестели сильнее прежнего. И снова — от взгляда на его ресницы у Джонса приятно защекотало внутри. Рука Брагинского покоилась на груди Альфреда, и даже сквозь ткань одежды Ал ощущал ее холодный трепет. — Ты такой горячий, Альфред, знаешь, как летнее солнце… — рассеянно проговорил Иван. Джонс зашуршал чем-то под одеялом, потом тихо, настойчиво попросил: — Ваня, закрой глаза. — Зачем? — Брагинский хитро прищурился. — Закрой. Когда Иван послушно прикрыл глаза, Альфред достал из кармана кольцо, которое Брагинский оставил вместе с запиской, когда они поссорились, и, приподняв руку Вани, лежавшую на его, Ала, груди, аккуратно надел украшение на чужой палец. Брагинский удивленно дрогнул веками, улыбнулся: — Ты, правда, меня так любишь… Иван чуть подался вперед, едва ощутимо тронул губами ключицу Альфреда и ткнулся лицом в его шею; полураскрытые губы его дышали жарко; и каждый вздох Брагинского неровным томным толчком отдавался в Джонсе. У Альфреда пресеклось дыхание; его насквозь прохватило-проняло жаром, и сердце забилось, как ненормальное, как будто им в набат били. Стало томительно душно. Джонс почувствовал, что если так и дальше пойдет, то он может и не сдержаться. Испугался. Стоило подняться, остыть немного от этого горячего дурмана. Стоило дать Ивану отдохнуть, а не вести себя подобным образом. Но совладать с собой не выходило. Чужое дыхание у шеи ласково и влажно маяло кожу, и легкая окольцованная рука начинала давить Алу на грудь свинцовой тяжестью. — Что это у тебя так сердце бьется?.. — выдохнул Брагинский; и какое-то далекое чувство слабыми ростками пробилось в его голосе, заставило Альфреда улыбнуться: — Догадайся. Рука Ивана скользнула с груди вниз, приподняла футболку Альфреда и залезла под нее. Джонс вздрогнул от его холодного прикосновения. Пальцы Брагинского снова замерли там, где находилось сердце. — Ой-ой-ой, — Ваня улыбнулся, приподнялся, не убирая руки, и припал щекой к груди Джонса. — Ты чего?.. — изумился Альфред, попытался отстранить его, но Ваня только крепче прижался к нему, крепче придавил ладонью место у чужого сердца. — Тише, тише, не бейся так быстро… тихо… тихонько… так… так… — шептал Иван, прикладывая палец свободной руки к губам. — Ты кому это?.. — Джонс рассмеялся; ему было и радостно, и приятно, и забавно, и страшно — дух захватывало, как будто он на краю бездны стоял. — Тише… ну-ну… уймись… — Ваня… перестань. — Ты что?.. Я говорю тебе — тише, а ты еще сильнее, больнее бьешься… Какое глупое, горячее сердце… Альфред диковато схватил его за плечи и, оторвав от себя, прижал к постели, навис над ним. В лунном сиянии глаза у Ивана странно, трогательно и как-то безгрешно блестели, зачерченные дрожащими ресницами. — Я тоже хочу… посмотреть бьется ли у тебя сердце так же сильно, как у меня… — с почти детским любопытством прошептал Альфред. И это ребяческое желание мешалось в нем с совсем не детским, опаляющим, томным желанием любви. На шее Ивана и чуть ниже, на обнаженной груди, Ал увидел бледные пятнышки, и его неприятно кольнуло. Но он не решился высказать этого Брагинскому. Не хотелось тревожить его, не хотелось разрушать этой странной, чу́дной идиллии. Иван, слабо взвизгнув, засмеялся, когда рука Альфреда стала шарить по его ребрам. Джонс на секунду ужаснулся, как сильно они у него выдавались из-под кожи, как будто мышц совсем не было. Раньше он как-то не замечал этого. — Я щекотки боюсь, Ал, хватит… — тонко простонал Брагинский, хотел подняться с подушек, но другая рука Альфреда крепко прижала его плечо к кровати. Джонс чувствовал каждую, даже невидимую глазу легкую пушинку на коже возле сердца, и как эта самая кожа от его прикосновений покрывается крошечными мурашками и грудь нервно содрагается от подавляемого смеха. Пальцы Ала наткнулись на чужую руку, которая пыталась перехватить его собственную, и Джонс нежно огладил её, огладил прохладу кольца и вены выступающие на тыльной стороне чужой ладони, провел по ним концами пальцев — они были как шелковые вьющиеся жгутики: удивительно приятные ощущения. Ал сжал эту ладонь до хруста, отчего Иван вздрогнул и на секунду широко и изумленно раскрыл завлажневшие глаза с накаленными ядрышками зрачков. Только сердца Альфред всё никак не мог нащупать. Наконец, он тоже прислонил ухо к чужой груди, но то ли потому, что Иван дергался и смеялся, то ли еще почему-то у него не выходило услышать его бой. — Дурачок… — Иван задохнулся от прерывистого смеха. — Сердце с другой стороны, с левой… Альфред вспыхнул: — Чёрт… Ты надо мной всё это время смеялся… Брагинский взял его лицо в свои ладони, и Альфред, чутко откликаясь на эту ласку, склонился к нему. Губы Ивана, растрескавшиеся и чувственные, долго блуждали по лицу Джонса и, найдя наконец его губы, замерли, полураскрытые в каком-то странном, оцепенелом поцелуе; Ал чувствовал, как Ваня постепенно успокаивается, как выравнивается после борьбы его разорванное дыхание. Потом Брагинский мягко отстранился. И еле сдерживающийся Ал не стал его донимать, лег рядом, не замечая, как борясь с собой, хмурит лоб и закусывает нижнюю губу. Брагинский разгладил складку между его бровей, и концами пальцев невесомо прошелся по светлым, мягким бровям Джонса, которые начинались тонко и, крутыми дугами поднявшись к вискам, опадали вниз. — Смешной ты, Альфред, и незлой. Только наивный сверх всякой меры… — По лицу Вани мимолетной тенью пробежала улыбка. — Правда, и я не лучше тебя. Ничего путного из меня не получилось… — Он слабо ворохнулся и разочарованно вздохнул каким-то своим мыслям. — Да и могло ли получиться?.. Слушая его и глядя на него, Альфред всё больше и больше сознавал, что каждая повадка Ивана, его манера говорить, улыбаться одними губами, не изменяя выражения взгляда, каждая черта его — сильно прикипели к сердцу Ала. Лунный блеск бело высвечивал лоб Вани, снежными нитями взблёскивал в волосах, а под ресницами и в ямочке подбородка слегка притемнилось. Какой это был красивый, странный контраст… А Иван продолжал, но так отстраненно и насмешливо, будто говорил не о себе: — Я ведь вырос вполовину на книгах, на мечтах, никак не связанных с действительной жизнью, и на отвлеченной, многолетней, бесплодной рефлексии. А вполовину, — Иван печально усмехнулся, — на грязи улиц, на развратном панельном житье, где я ничего, кроме денег, грубого обращения и жадной, болезненной, без удовольствий и без исходов любви не знал. Что же из меня могло выйти?.. Ты ребенок… Но когда у тебя появится семья, ты станешь заботиться о ней, когда тебе нужно будет начать жить, ты забудешь всё прежнее и отпустишь свою юность, мечты о счастье, которые всех мучают в молодости, а я… Я плохо устроен для жизни. Плохо создан для неё. Наверное, потому что я слишком хорошо её понимаю и ничего, ничего не могу забыть. Альфред внимал ему, не отводя глаз от его открытого, облитого нежно-синим сиянием лица. — Ну вот видишь, я тебе опять наговорил всяких глупостей… — зашептал Ваня, словно оправдываясь, — не слушай меня… я говорю всё подряд, не разбирая… не стоит воспринимать мои слова всерьез и, уж тем более, не стоит им верить… знаешь, раньше диссидентов и вольнодумцев объявляли сумасшедшими — так власти боролись с ними. А я и не вольнодумец, и не диссидент, но меня клеймили и клеймят безумным… и знаешь, за что? За то, что я понимаю жизнь лучше всех остальных… а сейчас — я вижу её ещё отчетливее… Альфред мотнул головой, улыбнулся: — По-моему, у тебя где-то ошибка вышла. В самом начале. А потом всё пошло наперекосяк. — Разве?.. — заинтересованно переспросил Ваня. — Да. Я, конечно, может, и глуп… но вот ты говоришь, что любишь жизнь и понимаешь её, однако ты презираешь людей и все обыкновенные радости, и не хочешь простого человеческого счастья, семейного, например. Бежишь от него. Не хочешь или боишься любить… Я не понимаю… Иван тихо рассмеялся. Тени от кружевного балдахина и блики луны чарующе преображали его лицо, оно было и страстным, и отстраненно-холодным в одно и то же время. — Не понимаешь, но пытаешься переубедить?.. — Брагинский оперся на локти и положил подбородок на грудь Джонса. — Так вот послушай. Да, я презираю, но не людей, а то, кем они становятся, когда жизнь и время затягивают их в своё мерзкое болото. Я презираю посредственность, мещанский стереотип счастья. Детки, работа, семейный очаг, личное обогащение — это всё так пошло, знаешь… это ор-ди-нар-но, а ординарность — синоним бескрылости. С самого начала, почти безотчетно, я пытался избегать посредственности. Сперва сбежал из дома, чтобы стать великим певцом, — Альфред, удивившись, хотел было перебить его, но Иван приложил палец к его губам, призывая молчать, и продолжал, — потом, когда не вышло, я без удержу отдавался всем смертным грехам по очереди. И унынию, и похоти, и гневу. И тщеславен я был очень, любил чужую славу и хотел своей собственной. И понял, в конце концов, что это и есть жизнь. Не что-то среднее, не что-то, как у всех, а крайность. Во всем. В любви, в ненависти, в разврате — крайность — вот полет и вот жизнь. А иначе — скучно… невыносимо тоскливо… Сначала я жил так, не задумываясь, а когда понял себя и понял мир, стал следовать своим убеждениям и сознательно впадать в крайности. Я, правда, думал, что живу по-настоящему… парю над человеческой пошлостью и обыденностью… — Но люди не должны летать… это противно их природе, — Альфред сказал это и подумал: отчего это звучит так нелепо? Иван говорит, и это пугает, а он, Ал, сказал — точно шутку глупую сморозил. Брагинский прикрыл глаза; губы его тянулись в снисходительную, насмешливую улыбку. — Ты умные вещи говоришь. В том-то всё и дело… Только гении умеют летать. Но что толку стараться отрастить себе крылья без особого таланта и без особого ума? Понимаешь, Ал, я не умен, я такой же, как и все. Страсти сожгли меня изнутри, я их не вынес, мой жалкий мозг и слабая душа с ними не справились, и в какой-то момент я устал, оказался опустошен до того, что мне стало всё равно — с кем я и кто я. Я устал… и мне, в итоге, осталась последняя из крайностей. Покой. Абсолютное безразличие и абсолютная свобода от всего, что удерживает в жизни каждого человека. Что-то вроде монастырского затворничества и глухоты к мирским заботам. Только не смерть. Смерти я боюсь. И пустоты, и черноты я боюсь. А жить, дышать — обожаю, как некоторые играть в карты или пить вино. Я даже… — Иван глубоко и вытомленно передохнул, — чтобы обострить ощущение жизни, решил однажды сыграть в русскую рулетку. Я страшно боялся, так боялся, жутко вспоминать… но меня как будто толкал кто-то… Зато какие непередаваемые ощущения… Секунд десять или двадцать мир светился таким белым, золотым блеском, так все предметы были ярко и чётко видны — налюбоваться нельзя было, и я как будто на десять секунд разгадал тайну мироздания, так что и жить больше не за чем было… В век такого не забудешь, если пережил… А потом всё прошло… Потому как всё проходит… — Иван посмотрел усталыми, прищуренными глазами на Альфреда. — Вот и весь я — в нескольких словах. Ничего во мне загадочного нет, если вдруг я тебе таким казался… Ловко я тебя надурил, а?.. — Брагинский снова заулыбался, и снова его зубы заблестели в лунном трепетанье, как прибрежные белые камешки под набегающими, прозрачными волнами. — Ты-то, дурачок, думал, что я весь такой… возвышенный и прекрасный… а оказалось… — Иван провел ладонью по лицу Альфреда, убрал его челку и поцеловал Ала чуть повыше лба, в корни волос. — Простая шлюха без моральных принципов. Правда, смешно?.. Джонс ощущал глухое раздражение. Он хотел возразить. Он знал, что должен и может возразить, потому что вся душа его протестовала против этого варварства, против каждого высказывания Ивана. Но слов Ал не находил. Не мог выразить своего ужаса, своего протеста. А когда он осознал смысл сказанного Ивана о том, что тот пробовал прострелить себе голову, в нем всё похолодело. Он начал расспрашивать Брагинского, что-то доказывать, однако Ваня накрылся одеялом и закрыл глаза, упрямо не отвечая и только иногда улыбаясь. — Отстань, Ал… Я спать хочу… и… — Он в последний раз, прижмурившись, посмотрел поверх края одеяла на Джонса. — Я же говорил тебе: не нужно воспринимать мои слова всерьез и думать о них тоже не следует. Додуматься до такого можно, что сам Чёрт, глянув, плюнет и отойдет. — Он рассмеялся и больше не произнес ни слова. Вскоре он заснул. Альфред лежал, обняв его, и долго не мог уснуть, несмотря на усталость. Он, конечно, не сумел не думать о словах Вани. Однако вскоре веки Альфреда, против его воли, стали наливаться тяжестью. И уже, засыпая, он сдвинул руку на бок Ивана и услышал, как неровно и боязливо бьется у него сердце, слабо толкается в ребра. Наутро Эмили, Мэттью и Артур могли наблюдать такую картину: Альфред и Иван лежали лицом друг к другу; Ал довольно бесцеремонно закинул на Брагинского руку и ногу, и тому явно было тяжело дышать, однако, судя по всему, вырваться из крепких объятий Джонса оказалось невозможным. — Не будите Ала. Универ без него, я думаю, один день переживет, — сказал Артур; Эмили и Мэттью за его спиной скривили изумленные рожицы. Как это так?! Сам Артур, мистер «Учитесь сами, я не собираюсь платить за ваши дипломы, если в ваших тупых головах не будет ни одной здравой мысли, и давать взятки университетским старикашкам», разрешает Алу прогуливать! — Эй, Эмми, что ты делаешь? — поинтересовался Мэттью, когда его сестра достала мобильный и занесла его над спящими. — Оп, — Эмили хитро прищурилась, нажав на кнопочку. — Они оба такие лапочки. Так что фото на память! — Ну тогда скинь мне, — заговорщически улыбнулся Мэттью. — Компромат всегда не помешает. Артур закатил глаза, однако выговаривать им не стал. Пускай себе веселятся.***
Уже на следующий день Иван мог подниматься с кровати и совершенно не жаловался на здоровье. Альфред проводил бы с ним всё время — с утра и до вечера — если бы Артур криками и тычками в спину не выгонял его на учебу. Ал немного боялся оставлять Брагинского одного, однако все его опасения были напрасны. Во-первых, Иван, если бы даже очень захотел, не сумел бы выйти за территорию их особняка, потому что она строго охранялась, полностью обозревалась с камер и была обнесена высокими белыми заграждениями. Однако по немому соглашению всей семьи Ване об этом не сообщалось. И Брагинский пребывал в блаженной уверенности, что свободен в своих действиях и передвижении. Впрочем, он и сам никуда не рвался. Он вел себя очень мило и добродушно со всеми родными Альфреда. С Эмили они проводили много времени, особенно когда она возвращалась домой раньше Ала. Эмили что в детстве, что сейчас была очень непоседливым существом. Она не могла долго сидеть без дела, поэтому вечно выдумывала что-нибудь, чтобы развлечь Ивана, думала, что он скучает один, без Альфреда, хотя тот никогда не жаловался на одиночество. Она болтала с ним, тормошила его, и Брагинский охотно принимал участие во всех ее затеях: в примерке одежды, которую шил ему личный портной Эмми, в готовке тортов и пирожных, которые очень любила Эмми, в украшении дома и в прогулках по саду. Позже подтягивался Мэттью, и Иван с Эмили имели возможность в режиме настоящего времени отслеживать счет какого-нибудь хоккейного матча — хотели они того или нет. Когда их отыскивал Альфред, то не без боя и возмущений со стороны брата и сестры забирал Брагинского к себе и запирался с ним в комнате. А что там происходило дальше — тайна, покрытая мраком, потому что стены и двери были звуконепроницаемыми. Мэттью нравилось, что Иван слушает все его шумные фанатские разглагольствования, слушает и даже отвечает — впопад и правильно. А Эмили, у которой была только старшая сестра, никогда не обращавшая на нее внимания, и которая потеряла мать в довольно юном возрасте, импонировали его мягкость и нежность. А еще — отсутствие всякого сопротивления, когда она принималась пробовать на нем новые цвета теней и помад, потому что у них с Иваном якобы были похожие овал лица, цвет кожи и очертания губ. Она навешивала на него свои драгоценности и радовалась, как ребенок. В детстве она безумно любила наряжать своих кукол; и оттого, что мать и сестра не уделяли ей достаточно внимания, а училась Эмили дома, не видя своих ровесников, куклы были ее единственными подругами. А Иван то ли не смел ей отказать, потому что она была сестра Ала, то ли ему самому нравилось её внимание, только он никогда и ничему не противился, чем вызывал её бурные восторги и искреннюю привязанность. Одним словом, Альфреду, как и в детстве, доставалось всё самое лучшее. И самый огромный кусок пирога, и бо́льшая доля родительского внимания, и вот теперь — лучшая игрушка. Эмили и Мэттью, чтобы поиздеваться над Альфредом, который обнаружил поразительную ревнивость и собственничество, иногда, пока Джонса не было дома, отводили Ивана куда-нибудь в аллею, прилегавшую к особняку, или в сад и прятали там. А Альфред искал. И когда находил, устраивал такие сцены, что доставалось не только коварным брату и сестре, но и Брагинскому, которому не давали даже рта раскрыть, чтобы оправдаться. Знали бы Эмили и Мэттью, как всякий раз пугался Альфред. И хотя догадывался, что это очередная шутка, но всё равно сердце в нем на мгновение обрывалось. А что если Ваня взаправду ушёл?.. Иван, казалось, после болезни нисколько не переменился, только одно — он стал быстро уставать. В особенности, когда его донимала Эмили. Сначала он смеялся вместе с ней и двигался быстро и весело, но через час или два энергия в нем как будто иссякала. Взгляд его делался пустым, а движения — заторможенными; он часто пялился перед собой в пустоту и не отвечал на вопросы. Поэтому врач посоветовал Ивану отдыхать днем, после обеда. После отдыха Иван опять делался бодрым, а доктор говорил, что со временем Брагинский восстановится, но кое-что всё равно беспокоило Альфреда. Иван ничего не говорил, но под вечер — Ал это видел — его начинал бить легкий озноб, на лбу проступала испарина. А однажды ночью Джонс проснулся оттого, что услышал, как Брагинский, надрываясь, кашляет в ванной, как будто стараясь отхаркнуть что-то вязкое, что мешает ему дышать. Но это больше не повторялось, а Иван, выслушивая обеспокоенное вопросы Альфреда, только улыбался и беспечно говорил, что, наверное, простудился. И странно — Алу казалось, что он совсем не лукавит и говорит правду. Наверное, поэтому и Джонс всякий раз успокаивался. Артуру же до Ивана не было никакого дела. Керкленд много работал, пропадал то в офисе, то на бирже, то еще где-то. И ох уж это «где-то»! Оно вечно становилось мишенью всеобщих насмешек, даже Алиса не удерживалась от того, чтобы лишний раз не кольнуть брата. — Ночью спать надо, — говорила она, глядя, как Артур мучается головной болью и закидывается таблетками, — стар ты уже стал для такого. А Эмили обычно добавляла, делая жест изящной ручкой, словно манила к себе воздух, и принюхиваясь: — А духи-то — французские. Здесь следовало то, что следовало всегда. Артур кричал, злился и первый выходил из-за стола, бросив свой завтрак. В ответ ему несся дружный залп хохота. Эмили, зажав рукой рот, помирала со смеху. Алиса сдержанно усмехалась. А Артур обещал оттаскать обеих за волосы и выгнать младших братьев из дому, если они все сейчас же не заткнутся. Однако Керкленд еще ни разу не исполнил свои угрозы. А Алиса… С ней всё было намного сложнее. Алиса и вообще, казалось, никого не любила. Если к ней обращались за помощью, она помогала, но без участия и без сочувствия. Сухо и лаконично отзывалась на вопросы родных, никогда и ни разу ни с кем из них не говорила по душам, запросто. Даже с Артуром. Когда кто-нибудь, чаще всего — Альфред, что-нибудь ронял и разбивал, она строго произносила: «Поздравляю тебя». А когда кто-нибудь из младших всерьез выводил из себя Артура, слышалось её извечное, обидное: «Молодец, добился (или добилась) своего». И Алису совершенно не интересовало: болен ли Ваня, здоров ли, не трогало её и то, что, кроме неё, все остальные довольны Брагинским. Она сама сразу невзлюбила Ивана. Когда Брагинский поднялся с постели, его пригласили завтракать и ужинать за общим столом, вместе со всеми. Альфред был крайне доволен, что Ивана вроде как будто приняли в семью и относятся к нему уважительно и ласково, в чем для благополучного выздоровления он особенно нуждался. Однако, когда Ваня впервые сел за стол, со своего стула резко поднялась Алиса. Она с нескрываемым презрением, сверху вниз, поглядела на Брагинского, вздернув острый подбородок, и заявила, что за одним столом с ним сидеть не будет. Затем она, гордо и величаво неся голову, удалилась. Артур побледнел, с неодобрением глядя ей вслед. А все младшие боялись поднять глаза на Ивана. Тот хотел было тоже уйти, но они отговорили его. После завтрака у Артура состоялся долгий разговор с сестрой, после которого Алиса снова стала есть со всеми, однако на Ивана со своего места смотрела, как на выродка, и ни разу не обратилась к нему. Брагинский старался избегать семейного застолья, однако Альфред настаивал, что он имеет право быть со всеми и не должен бояться Алисы. Не знал тогда Ал, что между Иваном и его старшей сестрой на третий день пребывания Брагинского в их доме состоялся очень неприятный разговор. Иван сидел в личной библиотеке Артура, которая раньше принадлежала его отцу и которой Керкленд милостиво позволил пользоваться Брагинскому, — сидел на подоконнике, читая какую-то книгу. В это время быстрой, стройной поступью вошла Алиса. Увидев Ивана, она на секунду растерялась, покраснела, но тут же сжала губы, глянула на него холодно и презрительно. Брагинский тоже смутился и слез с подоконника, отложил книгу. — Я вам не помешаю?.. — тихо спросил он, виновато и пристыженно улыбаясь. Алиса обернулась на дверь, медленно пробежалась глазами по полкам с темными дорогими корешками и, наконец, остановила взгляд на Иване. Затем она, ничего не ответив, приблизилась к письменному столу и стала быстро перебирать на нем какие-то документы. — Мисс Керкленд, пожалуйста, будем друзьями. Она замерла и прищурила злобно потемневшие, как малахит, глаза. — Мисс Керкленд… — Вы мне неприятны, — отозвалась Алиса, забыв в руках пачку документов; она внимательно, не отрываясь, смотрела перед собой в окно, в чистое светлое небо. — Как человек, — она надменно глянула на Ивана, — и как мужчина тоже. Брагинский удивленно хлопнул глазами на её слова, чуть-чуть приподнял брови и вдруг — коротко усмехнулся: — А вы, мисс Керкленд, очень красивая девушка… По ее аккуратному, с классически строгими чертами лицу поползли пятна румянца, она вся покраснела, до самых корней волос, бросила бумаги, которые до сих пор держала в руках, на стол, резко развернулась на каблуках и стремительно вышла из библиотеки, ничего не сказав.***
— Дышишь свежим воздухом? Иван обернулся на голос. На террасе, улыбаясь и щурясь на заходящее солнце сквозь круглые стёклышки очков, стоял Мэттью. Он, по-видимому, только что вернулся домой и пока не успел переодеться. — Вроде того, — Иван оперся на парапет локтями и снова стал смотреть на потускневший, скучный в зимнюю пору сад. Приближался вечер, однако было совсем светло. На золотой эмали неба причудливо рисовались полуголые темные ветви деревьев и кучевые облака. Мэттью остановился рядом и, блаженно потянувшись, произнес: — Довольно прохладно, — он глянул на Брагинского; тот был одет очень легко. — Ты не замерз? Зайди лучше в дом. Скоро чай пить будем. — Нет, спасибо, — Брагинский прикрыл глаза и заулыбался своей обычной нежной улыбкой. — Я хочу дождаться Альфреда. — А почему ты уверен, что он войдет с этой стороны? — поинтересовался Мэттью. — Он всегда заходит через этот вход. Мэттью пожал плечами и возразил: — А вдруг он решит изменить свой обычный маршрут? Брагинский глянул на Джонса из-под дрогнувших ресниц дружелюбно-насмешливыми глазами. — Обычно он верен своим привычкам. — Он, кажется, говорил, что вы с ним сегодня поедете в театр? — Да, — Брагинский кивнул; и лицо его чуть-чуть порозовело, что немного удивило Мэттью. — А потом он обещал погулять со мной по городскому парку. — О, так это у вас свидание?.. — Как хотите, хоть бы и так… — Брагинский вдруг почувствовал, как что-то теплое и мягкое легло ему на спину и плечи. Он озадаченно скосил взгляд. Мэттью снял с себя пиджак — темно-красный, потому что Мэтт любил красный цвет, и набросил его на плечи Ивана. — Оставь, я-то тепло одет, а тебе еще ждать и ждать твоего ненаглядного, — решительно отверг он всякие возражения Брагинского. — А лучше скажи: что ты такого нашел в моем брате?.. — Мэттью встал рядом и тоже расслабленно припал на парапет, приготовляясь слушать. — Вы меня очень озадачили… — со смешливыми нотками отозвался Брагинский. — Вот именно: Альфред, конечно, красив, и тело у него что надо. Но он же — это только между нами — слегка глуповат, с ним не о чем поговорить, — Мэттью кивнул сам себе. — А еще — он сначала делает и только потом думает. И с таким опозданием, что никогда ничего уже нельзя исправить. Глаза Ивана были ласковы и тихи; от слов Мэттью зубы его украдкой белели из-под верхней узкой губы, вздрагивавшей от невольной улыбки. — Мы находили о чем говорить… — отозвался Брагинский. — Например?.. Ах, погодите-ка! Было время, когда Ал зачитывался умными книжками. Не из-за тебя ли? Иван вздохнул. — Из-за меня. Правда, он и половины из того, что читал, не понимал. И знаете, пытался заниматься самокопанием, особенно после того… после того, как сбил Джоанну. Вы знаете?.. Мэттью заинтересованно кивнул. — Но Ал не такой человек. Он это дело быстро бросил. Ему не до того стало. Я теперь занимаю очень много его времени и мыслей. Хотя, даже если бы я и не появился в его жизни, он бы рано или поздно продолжил жить, как жил прежде. Есть такой род людей… как бы вам объяснить… Им не присуща рефлексия, не присущ глубокий самоанализ, они живут чем-то более мудрым и совершенным. Мэттью даже дыхание затаил, так ему понравилась стройная и плавная речь Ивана. — Это чем, например?.. — Сердечным истинктом. Мэттью вопросительно округлил глаза. Иван принялся ему растолковывать: — Ал не особо задумывается: правильно ли он поступает или нет. Хорошо или дурно — ему сердце подсказывает. Если его существо протестует, он к нему прислушается и против себя не пойдет, ломать себя не станет. — Разве это хорошо? Сердце может ошибаться, а ум — дальновиднее и смелее, — с сомнением в тоне возразил Мэттью. — Что ж, и Альфред ошибается. Только его ошибки не так катастрофичны. А ум и то, что в нем рождается, часто противореча, до неузнаваемости калечит душу. — Это занимательно! — воскликнул Мэттью. — А что вы думаете… Но его прервал стук стеклянной двери на террасу. На пороге возник изумленный Альфред. Мэттью и Иван синхронно обернулись. Ал переводил подозрительный, прищуренный взгляд с брата, который улыбался со слабой, ласковой издёвкой, на Ивана, который, стройный и гибкий, как молодой тополь на ветру, стоял, сложив на груди руки. Брагинский вдруг смутился чего-то и неловко дёрнул плечами, отчего бордовый пиджак соскользнул с них и упал на пол. Ваня поспешно подхватил его и передал Мэттью. — Ну спасибо, — улыбнулся Иван. — Я чай пойду пить. — Ага, — Мэттью, тоже немного смешавшись от пристального взгляда близнеца, принял от Брагинского свою вещь. Когда Иван приблизился к Альфреду и собирался миновать его, чтобы войти в дом, Джонс схватил его за предплечье и притянул к себе. — Не при людях же, — Брагинский отстранился от Альфреда, руками уперевшись в его грудь; губы Вани задрожали, тая́ снисходительную насмешку. Ал выпустил его и, как только Брагинский, напоследок еще раз обернувшись на братьев, скрылся в доме, набросился на близнеца. — Я откручу тебе голову, засранец, — шипел Ал, вцепившись в чуть вьющиеся блондинистые волосы Мэттью и раскачивая его голову из стороны в сторону, — какого чёрта ты к нему подкатываешь?! Мэттью искренне рассмеялся: — Ты настоящий Отелло, Ал. Альфред недоумевающе, сердито заглянул ему в глаза. Мэттью оттолкнул руки брата. — Сдался мне твой Ваня… — Он, смеясь, повел плечами. — Стало быть — сдался, раз лезешь. Мэттью не мог справиться с прорывающимся из груди смехом, и, хотя знал, что бесит этим брата, остановиться не получалось. — Он некрасив, — заметил Мэттью. — Чего?! — Лицо Альфреда вытянулось от возмущения, а глаза недобро сверкнули, так что близнец поспешил примиряюще заверить его: — Я в том плане, что меня такая красота не прельщает. Альфред недоверчиво выгнул бровь. Мэттью продолжал объяснять, мягко жестикулируя: — У него же лицо, как будто мраморное. А мрамор не может возбуждать. Тело должно дышать, краснеть, истекать кровью, дрожать и выгибаться. А у него холодная красота. Альфред усмехнулся и покачал головой: — Да ты поэт. — Романтик, — тут же поправил его Мэттью. — Зато ты, братец, всё прозаичнее и прозаичнее с каждым годом! — И откуда тебе знать, какое тело у… — А хорошо, что послезавтра Брагинские приедут! — перебил Альфреда Мэттью. Ал призадумался, хотел было ответить, что хорошего тут на самом деле мало. И кроме того, он до сих пор не поставил об этом в известность Ивана. Наверное, стоит сделать это сегодня. Ал хотел было высказать свои мысли, но из приоткрытой в дом двери внезапно раздался диковатый звонкий крик, и оба брата перепугались не на шутку и побежали проверить, что произошло. В небольшой гостиной, где собирались пить чай, царила суматоха. Эмили, покраснев от бешенства, кричала на Алису: — Сучка! Змея подколодная! Ты специально! Специально!.. Я видела! Ты подождала, пока он сядет за стол!.. Ты специально! Вот же змеюка! — на глаза Эмили навернулись слезы обиды. Алиса замерла перед ней бледная и убитая, разведя руками, словно не понимая, что произошло. По временам губы её быстро шептали: «Я нечаянно… нечаянно… Не кричи… Зачем ты кричишь?» Артур стоял, склонившись к побелевшему, болезненно сжавшему губы Ивану, который сидел на стуле. Служанка передала Керкленду смоченное, холодное полотенце, и он приложил его к груди Брагинского. — Что случилось?! — Альфред подбежал к Ивану и опустился перед ним на корточки. Белая рубашка на груди и левом плече Вани оказалась чем-то облита. Она была расстегнута, и из-под нее по белой коже расползалось огромное розовое пятно, которое уходило дальше, под ткань. — Она!.. — Эмили, гневно дыша, ткнула в старшую сестру острым красным ноготком. — Она вдруг ни с того ни с сего решила сама подать чай и опрокинула — специально! я видела! — чайник с кипятком на Ваню! Она даже подождала, когда он сядет!.. Альфред поразился, захолонуло от ужаса и обиды в нём сердце; он стиснул зубы и с ненавистью воззрился на Алису. У той дрожал подбородок, а глаза испуганно бегали по всем присутствующим. — Прекрати, Эмили, — одернул её Артур. — Мы уже это слышали. — Вот мазь, — служанка подала Джонсу тюбик с серебряной надписью. — Это должно помочь от ожога. — Не надо, нет там никакого ожога, — сквозь зубы проговорил Иван и заслонил шею и грудь руками. — Глупости… Альфред попытался отвести его руки, но тот упрямо мотнул головой. — Не надо, я же сказал… нет там никакого ожога. Чай остывший был. — Глаза Ивана вперились в лицо Ала. — Тебе вообще не стыдно?! Хоть бы извинилась! — не унималась Эмили. — Хватит, Эмили… — опять попросил Артур. Мэттью тоже встрял: — Сначала кипяток, а потом что?! Ты его ночью придушить захочешь?! Соображаешь, что творишь?! — Да отстань же ты от меня! — Иван толкнул Альфреда и, подхватившись на ноги, выбежал из комнаты. Однако в то мгновение, когда Брагинский уже хотел захлопнуть за собой дверь в спальню, Ал успел догнать его и просунуть руку между дверью и косяком. Пальцы больно прищемило, зато он не позволил Ивану запереться. Толкнул дверь со всей дури, так что Брагинский, стоявший с другой стороны, отшатнулся. — Ну и силища… — Иван нервно усмехнулся и попятился; Альфред быстро подошел к нему; Брагинский, не сводя с него глаз, опустился на кровать. — Ну что ты ко мне пристал?.. Альфред, не отвечая, выдавил на пальцы немного мази и, перехватив одной рукой оба запястья Ивана и отведя его руки в сторону, чтобы не мешались, другой — стал размазывать мазь по покрасневшим местам на коже. Брагинский не сопротивлялся. — И вправду: сучка… — выдавил из себя Джонс. — Что ты ей сделал плохого? За что она тебя так?.. Иван, бледный, вздрагивающий от прикосновений его пальцев к своему телу, молчал, опустив глаза. Альфред расстегнул до конца его рубашку и стянул её с левого обожженного плеча Брагинского, нанося мазь. — Нельзя же так… даже когда человек неприятен… — хмурился Альфред. — Она не хотела, — неуверенно проговорил Иван. Альфред скривил губы в неверящей, иронической усмешке: — Ну конечно — «не хотела»!.. Брагинский посмотрел снизу на стоящего над ним Джонса — посмотрел беспокойно и расстроенно, наморщив лоб. — Твоя сестра очень гордая. Такие люди никогда не прощают другим своих слабостей… Она этим пугает. Альфред тяжело вздохнул и опустился рядом с Иваном на кровать. — Только не смей думать какие-нибудь глупости, вроде того, что тебе нужно уйти, потому что ты разрушаешь нашу семью, — заговорил Джонс. — Эй, не отводи глаз! Ты меня слышишь? Не смей так думать! Брагинский неловко улыбнулся и пробормотал: — Я и не думал об этом… не приписывай мне благородства, которого у меня нет… — С тебя ведь всё может статься… — возразил Альфред, затем, закрывая тюбик с мазью, обеспокоенно спросил: — Сильно болит? Иван отрицательно помотал головой. — Мы же всё равно поедем в театр? — Брагинский поднял взгляд на Джонса; глаза у Вани странно светились, и вид был немного жалкий, беспомощный какой-то, так что Альфред едва удержался, чтобы не зацеловать его и не затискать. Ал заверил его, что, конечно, они поедут, и уговорил Брагинского лечь немного подремать перед этим. Джонс сам принес ему поднос с обедом в комнату, сам укрыл его одеялом и, приложив ладонь к его гладкому теплому лбу, дождался, пока он успокоится и заснет. А с Алисой Альфред решил расквитаться позже.***
— Ал, попробуй: в него всё очень хорошо видно! — Иван улыбнулся и протянул Альфреду театральный бинокль с белым эмалевым корпусом и узорами из крошечных золотистых капелек. — Ух-ты! Здорово! — поразился Джонс, заглянув в него. Они сидели в бенуаре, почти у самой сцены, в отдельной ложе, и со своих мест им и без того всё было великолепно видно: и сцена, и вход, и другие ярусы, в которых, рассаживаясь, толпились нарядные люди, — всё как на ладони. Сиденья горели бархатным пурпуром; а потолок у театра был расписан наподобие фресок эпохи Возрождения. И всё кругом золотилось и драгоценно, янтарно переливалось. Брагинский, кажется, был в совершенном восторге. Сидя рядом с Ваней, почти касаясь с ним плечами, обоняя какой-то слегка пряный запах его волос, глядя на его руку, на гибкие, длинные пальцы, сжимавшие бинокль, на излом его запястья, Альфред ощущал, насколько Иван дорог и близок ему в эту минуту и что теперь им уж друг без друга совсем нельзя. Почувствовав на себе его пристальный взгляд, Брагинский удивленно посмотрел на Джонса и полушутливым, полутронутым голосом произнес: — Ты меня очень любишь… Когда потушили свет и поднялся занавес, Альфред блаженно вытянулся в кресле и, следя за Иваном, который весь был поглощен происходящим на сцене и, чудилось, совсем позабыл об Але, пригрелся, млея от уюта и сладостной близости. Через десять минут после начала спектакля он благополучно заснул. Его разбудил, точно в грудь толкнул, гул аплодисментов. Альфред открыл глаза, спросонья не понимая, как он здесь очутился. Но вот — вспомнил и протянул руку к соседнему креслу, но под ладонью оказалась пустота. Ивана там не было. Джонс вскочил на ноги и выбежал из ложи; в коридоре ходили какие-то люди, но Брагинского не было. — Чёрт… Альфред понесся, натыкаясь на людей, толкая их и забывая извиняться, к выходу из театра. Сбежав по нескольким, залитым золотистым светом блестящих люстр лестницам, он миновал гардероб и выбежал на улицу. Ночной холод ударил ему в лицо, обжёг легкие. — Ваня!.. — позвал он. К тротуару подъезжали машины и такси. В них садились люди. Какие-то равнодушные и бледные прохожие шли навстречу Альфреду. Напротив сверкали вывески магазинов, блестели витрины. Джонс даже не расстроился, не испугался, он просто не мог отойти от шока, он ничего не понимал, не понимал, как такое вообще возможно. Что он опять ушёл. Какая-то идиотская шутка. А потом — намного дальше от входа в театр — Альфред увидел припаркованный у края тротуара черный автомобиль с распахнутой настежь дверцей переднего сидения. А возле неё, чуть наклонившись всем корпусом, стоял Иван. Джонс сперва глазам своим не поверил: такая радостная это была находка. Кровь зашумела в голове от облегчения, и Ал быстро пошел в сторону Брагинского. В это время Иван вдруг, что-то невнятно воскликнув и злобно оскалившись, схватил кого-то сидящего внутри машины, на водительском месте. И его внезапно тоже грубо дернули за руку внутрь. Тогда Иван принялся бить невидимого Алу водителя — бить ожесточенно, сильно, крепко стиснутым кулаком. Чьи-то бледные руки тянулись с водительского места, пытались защищаться, хватали Ваню за одежду и за запястья. Когда Брагинский завидел приближающегося Джонса, то пронзительно выкрикнул: — Альфред! Автомобиль взревел, дёрнулся и, задев Ивана, рванул с места. Брагинский не удержался на ногах и свалился на дорогу. И, замахнувшись, напоследок запустил в заднее окно уезжающей машины белый бинокль. Из автомобиля высунулась чья-то голова, и чья-то рука захлопнула дверцу. Машина помчалась на полном газу, стремительно удаляясь. — Ублюдок! Только посмей к ним приблизиться! Я убью тебя! — не своим голосом, дико закричал Иван. Джонс подбежал к Ване и помог ему подняться, старался привести его в чувства, тормоша за плечи, но Иван, бледный, оскалив зубы и дрожа, еще долго не мог успокоиться, устремив взгляд, наполненный жгучей, накаленной ненавистью, туда, куда укатил черный автомобиль.
