Золотой и белый

      После театра они возвратились домой в глубокую темень. Иван на обратном пути на расспросы Альфреда или молчал, или бормотал что-то несвязное и рассеянное — и всё отворачивал голову, чтобы не смотреть в лицо Ала, сжимая до синевы тонкие губы, следил за проносящимися мимо окна автомобиля зданиями и дворами, которые давно поглотила ночная тьма, за желтыми, тревожными пунктирами фонарей и темными фигурками прохожих. А Джонс, видя, как Брагинский замыкается всё больше и больше, молчит, не хочет даже попытаться объясниться и только отмахивается от Альфреда, как от совершенно постороннего, — Джонс чувствовал раздражение и горечь напрасной обиды; его мучила нестерпимая тоскливая боль, колючим тугим кольцом сдавливавшая ему горло, и он кусал губы, тоже глядя на бегущие хороводы фонарей за окном, напоминавшие бесконечное золотое монисто. Алу хотелось бы заплакать, но он не мог, и только ждал, ждал, когда они возвратятся домой.       А когда они наконец взошли, все также молча и никого не встретив в этот поздний час, по лестнице и приблизились к двери их спальной, Иван вдруг обернулся и сдержанно произнес:       — Я хочу сегодня спать в другой комнате.       В коридоре было темно. Только небольшой ночник точил слабое, желтоватое сияние. И в этом сиянии лицо Ивана показалось Альфреду жутко бледным, губы — голубыми, как у мертвого, а глаза, как и раньше, — зеркальными и пустыми. Джонс открыл дверь и указал Брагинскому пройти туда. Иван упрямо мотнул головой.       — Ты слышал, что я сказал? — спросил Брагинский.       Альфред молчал и всё пытался поймать его взгляд, но тот был неуловим и беспокоен, как замутненная родниковая вода.       — Так не скажешь?.. — в свою очередь задал вопрос Джонс. — Кто был в той машине?       Глаза Ивана беспокойно мазнули по лицу Ала, и их взгляд Джонс как будто ощутил на своей коже холодным и сквозившим пустотой прикосновением.       — Я же сказал… это не кто-то, о ком бы тебе следовало знать, — тихо, отстраненно отозвался Брагинский.       — Твой бывший любовник? — Альфред прислонился плечом к дверному косяку, всем своим непреклонным видом показывая, что пока он не добьется вразумительного ответа, никто никуда не пойдет.       Иван внезапно довольно весело усмехнулся, как будто услышал забавную шутку. Но улыбка эта, нервно подрагивая у него на губах, быстро погасла.       — Пускай, что так, — равнодушно отозвался Брагинский.       — Тогда дай я отважу его от тебя, раз он не дает покоя, — с напором сказал Ал.       Иван поднял глаза, но взор их уперся Альфреду куда-то промеж глаз. Хотя они стояли очень близко друг к другу, Брагинский всё равно умудрялся избегать зрительного контакта, поэтому Ал не мог понять — как и вообще никогда не мог понять, но теперь особенно — что творится в его голове.       — Не надо. Я сам, — ответил Ваня.       — Он угрожал тебе, — твердо возразил Альфред.       — Н-нет, с чего ты взял? — Иван упрямо сжал губы и неопределенно пожал плечами.       — Тяжело было не заметить.       Брагинский в ответ опять нервно усмехнулся, сильно подрагивая нижней полной губой, и, понурившись, согласился:       — Ну да, действительно…       — Я легко могу разобраться с этим, — настаивал Джонс, которому было совсем не до смеха и который не понимал, что веселого находит во всем этом Иван.       И тут Альфред услышал, что Ваня смеется. Слабо, но взбалмошно и механически, как при начинающейся истерике. Брагинский вскинул на него глаза в своей привычной манере, и их зеркальная гладь подернулась влажной пеленой. Побелевшие губы его действительно кривил смех.       — Нет, не разберешься… — Иван покачал головой. — Ну не разберешься ты с этим!.. Что ты сделаешь? Станешь угрожать? Или предложишь денег, а?..       — Для начала сделаю так, чтобы он лишился работы, — в упор глядя на Брагинского, ответил Альфред, с трудом стараясь сообщить голосу спокойствие. Ал наконец понял и почувствовал, что Ваня находится на грани срыва, поэтому поумерил свой пыл. Но обида на Брагинского за его пренебрежение оказалась так горяча и невыносима, что Джонс не мог побороть желание кончить всё разом, наконец добиться ответов на все вопросы. Ведь рано или поздно должно же было это разрешиться. Так пускай теперь.       — Какой работы? — удивленно переспросил Иван.       — Людвиг ведь работает в полиции.       — Людвиг? — Брагинский вдруг облегченно рассмеялся. — Боже, да при чем здесь Людвиг?!       «Врёт или правду говорит?» — лихорадочно соображал про себя Альфред.       — Тогда скажи, кто это, если не он.       Иван, нервно улыбаясь и блестя потемневшими, остекленевшими от влаги глазами, вновь зябко передернул плечами:       — Ты сам уже знаешь, сам сказал.       — Да что в нем такого особенного?! — не вытерпел, вспылил Альфред. — Если он не захочет по-хорошему отстать от тебя!.. — но осекся, испугавшись, что разбудит домочадцев. — То я уж найду средство… — с каким-то злобным ожесточением докончил Джонс; улыбка Брагинского померкла, как слабая искра, и он снова неодобрительно мотнул головой.       — Я сам разберусь. Не лезь. Я сам.       — Хорошо, — Альфред раздраженным жестом отвел со своего нахмуренного, выбеленного волнением лба густую, вытканную из темного золота чёлку, затем — тяжело и рвано вздохнул. — Не хочешь — не говори. Я всё равно узнаю. Но зачем теперь весь этот спектакль?..       — Какой спектакль?..       — Вот этот! «Я буду спать сегодня в другой комнате»! Что я опять не так сделал? В чем я-то провинился?.. — задохнувшись в обиде, выпалил Альфред.       Иван опустил голову, не желая отвечать; и Джонс, разозлившись, весь в дрожи и огне, схватил Брагинского за предплечье и в припадке ожесточения дернул его изо всех сил. Ваня, вздрогнув, глянул на него изумленно распахнутыми, заслезившимися глазами.       — Смотри на меня и отвечай! — сквозь оскаленные зубы прошипел Альфред. — Что я опять сделал такого, что ты со мной как с последней шавкой обращаешься?! Что я сделал?! Я даю тебе всё, что могу дать! Неужели этого мало?! Что я еще должен сделать?! Ответь же — и я сделаю!       — Отпусти меня, — горячо прошептал Иван, вмиг вспыхнув кроваво-красным румянцем.       — Зайди в комнату.       — Я не хочу.       — Зайди — я сказал! — вскрикнул Джонс. Он дышал быстро и лихорадочно, не в силах совладать с накатившим гневом. И еще эти глаза Брагинского, которые так пусто и тупо глядели на него.       — Не кричи… — тихо пробормотал Иван.       — В комнату, — угрожающе, но резко упавшим голосом приказал Альфред.       — Я просто хочу спать в другом месте… завтра будем — как обычно… — заговорил поспешно, точно оправдываясь, Брагинский.       — В комнату зайди.       — А тот человек — это тебя не касается. Ты его не знаешь… ты его даже ни разу не видел… — Иван неприязненно поморщился, как от боли. — Нет, видел-таки пару раз, но…       — Зайди в комнату.       — …я просто боюсь ошибиться, ты не понимаешь. Даже если я скажу… это ничего не исправит… это сделает только хуже… я… сам толком не могу разобраться… это тебя не касается…       Альфред, как-то дико и страшно оскалившись, схватил его за руку и толкнул внутрь. Иван едва удержался на ногах, обернулся на Джонса и, пятясь, замер, как загнанная жертва, возле окна.       — Да не бойся! — с удручающей веселостью заверил Альфред, глядя на потерянный, бледный вид Брагинского, вобравшего голову в плечи. — Не стану я тебя трогать! Я не такой ублюдок, чтобы бить больного на голову человека!..       Иван не отвечал. Только глаза его раскрылись еще шире, словно вместо Ала он видел безобразное чудовище или убийцу. В комнате царил полумрак. Луна стояла высоко на небе, и всё было залито ее желтым перламутровым сиянием. Окно прямоугольником обнимало край темной аллеи, прилегавшей к особняку, и клочок зловещего черного неба; и ушедшее в тень, словно отдалившееся, лицо Брагинского на фоне этого окна пугало и завораживало, а белки его глаз блестели яркой, злобной белизной. Альфред приблизился к нему, и Иван снова отступил.       — Я же сказал, что не трону тебя! — с надрывом и отчаянием воскликнул Джонс. — Хватит! Не унижай меня! — В голосе его зазвенели слезы. — Я и так унижен тобой хуже некуда! Я не достоин, чтобы мне хоть немножечко доверяли! Я не достоин знать ничего о тебе! Любой другой знает в тысячи раз больше! Я для тебя вообще ничего не значу! Скоро я начну верить Алисе, что ты со мной только из-за денег!       Иван весь встрепенулся и подобрался, в немом бешенстве сузил глаза, выговаривая с угрозой:       — Я это терпеть не собираюсь!.. Чтобы ты меня попрекал твоим богатством!.. Я милостыни у тебя не просил! Я готов уйти, хоть сейчас! — Брагинский дернулся, но Джонс заслонил ему дорогу, стиснул стальной хваткой его локоть. Иван оцепенел; на лицо его легла печать смятения и страха. И если бы Альфред видел себя в эту минуту, то сам бы ужаснулся: как страшен был его вид, каким исступленно яростным — горящий взгляд.       — Да! Тебе ничего не стоит меня бросить! Ты никогда не любил меня! Никогда! — И Альфред, не выдержав нахлынувших злобы и ужаса, зарыдал, оттолкнув Ивана и закрыв лицо руками. Сильные плечи его вдруг поникли, задрожали. — Что, молчишь?! Если не деньги, то тогда тебе просто было весело надо мной издеваться!.. А я тебе верил! — Ал поднял на Брагинского невидящий, наполненный жгучей тоской взгляд. — Я у тебя милостыни просил! Просил поверить мне! Полюбить меня!..       Брагинский замер перед ним в растерянности, чуть приоткрыв рот. Джонс плакал — но не так, как плачут взрослые, а как плачут одни обиженные, глубоко несчастливые дети.       — Это неправда… — наконец убито пробормотал Иван. — Я не издевался… это неправда… не плачь… Что ты?..       Джонс вскинулся, стал нервно утирать слезы, которые так и продолжали течь по его лицу; кривя непослушные губы, Ал хрипло потребовал:       — Тогда скажи, что любишь меня… И я не стану больше ничего спрашивать, я… только скажи… — Альфред опять пришибленно всхлипнул и, уперев полубезумный взгляд в Брагинского, потянулся рукой к его руке.       Иван пристально посмотрел на Джонса, виновато и печально улыбнулся, но, уронив на грудь голову, не произнес ни звука. Альфред заплакал, и страшный болезненный стон вырвался из его содрогающейся от рыданий груди; горло распирало криком; черная пустота хлынула в голову.       — Я ненавижу тебя! — воскликнул Джонс; резко развернувшись, он выбежал прочь из спальни.       Иван выскочил следом.       — Стой, Ал! Стой! Я скажу! Вернись! Я скажу! Прости! Прости!       Альфред добежал до конца коридора, не оглянувшись, и остановился.       — Ал! Я скажу — только не теперь! Мне очень трудно — так сразу! — кричал ему вдогонку Иван.       — Да пошел ты!.. — через плечо, в слепом отчаянном гневе воскликнул Джонс и выбежал на лестницу.       Сбежав вниз, он ощутил сильное головокружение и схватился за перила; бешеное колотьё в груди мешало дышать; кровь пульсировала в голове, а по щекам, хотя Альфред уже не замечал этого, текли крупные горячие слезы. Ему стало ужасно тяжело связно думать, в сознании точно трещина засквозила, и мысль, точившая сукровичную боль в сердце, — мысль, что придется жить дальше без него — показалась страшнее смерти.       Вдруг — с верхнего этажа — он услышал грохот, крики, женский визг и ругань. Перепуганный, Альфред вновь взлетел вверх, затем — по коридору. Их спальня была освещена изнутри, на полу лежали перекрёстные лучи. Навстречу несся Мэттью — бледный, заспанный, со всклокоченной головой. Они вместе вбежали в комнату. Эмили и Иван сидели на полу. Девушка истерично всхлипывала, плакала и ругала Брагинского, и всё — обнимала и обнимала его, как будто он был для неё самым близким человеком. Иван не шевелился. Артур, чуть склонившись над ними, стоял рядом; при появлении Альфреда он отвернулся, чтобы скрыть свое волнение. Окно было распахнуто настежь. И оттуда — желтым мертвым ликом — выглядывала луна; веяло холодной свежестью и запахом еще неотцветших поздних цветов. На полу валялись синие матовые осколки. А возле них — на белом полу, как рассыпанные крошечные рубины, алели капли крови.       — Врача! — ужаснулся Мэттью.       Артур махнул рукой, не поворачиваясь:       — Не успел ничего сделать…       Альфред, путано-тяжко шатаясь, опьяневший от страха, подошел к сестре и Ивану и упал возле них на колени. Эмили, увидев Ала, слегка поутихла и выпустила из объятий Ивана. Брагинский с исказившимся, облитым бледностью лицом кинулся к Джонсу на шею и тихо-тихо, дрожа и хватаясь за его плечи и руки, прошептал:       — Я люблю тебя… люблю… люблю… правда… Альфред…       Джонс обнял его в ответ, гладя по голове и судорожно целуя то в висок, то в распухшие от укусов губы. Эмили, Артур и Мэттью остановились у входа, но те всё равно не замечали их. Альфред еще слышал их слова, кажется, говорил Артур: «Надо осколки убрать… Все руки себе исцарапал ими… Я едва успел оттащить его от окна. Чёрт, весь дом перебудили… у нас с Алисой завтра важная встреча, а они… не понимаю, что им еще надо… почему нельзя жить, как все люди?..»       Альфред закрыл глаза, чувствуя всем своим телом чужое трепетное и жгучее тепло.

***

      Наутро Иван проснулся поздно, ощущая странную раскованную разбитость во всем теле. Легкие занавески колебал и надувал прохладный ветер, наполненный искрящимся солнцем. Брагинский шевельнулся, но почувствовал тяжелевшую на его руке голову спящего Альфреда. Иван замер, внимательно и изучающе, словно впервые, посмотрел на Джонса, потом — зачем-то чуть-чуть подул на его золотистые легкие ресницы. Ал забавно сморщил нос с бледными веснушками и, не просыпаясь, попытался отвернуться от странных ощущений. А Брагинский, незаметно для себя самого улыбнувшись, высвободил из-под его головы руку и поднялся с кровати.       Когда он, одевшись, вышел из комнаты, его тихо окликнула горничная:       — Куда вы, мистер Брагинский?       Иван в недоумении воззрился на нее; она явно была чем-то сильно встревожена.       — Мистер Джонс проснулся? — снова спросила горничная: полноватая женщина с черными кучерявыми волосами и крупными черными глазами, во внешности которой было что-то сицилианское.       Иван отрицательно мотнул головой:       — Нет, он спит. Я — погулять…       — Я пойду с вами, — уверенно заявила она.       — Зачем?.. — Иван всё еще удивлялся, не мог понять, к чему эта излишняя опека.       — Мне так велели, — и горничная выразительно посмотрела на левую руку Брагинского; Иван как будто только сейчас вспомнил о произошедшем, и горячая до слез кровь плеснулась ему в лицо; он сильнее натянул черный рукав на запястье и отвел взгляд.       — Я больше не буду, не нужно беспокоиться, — ответил Брагинский, мягко и виновато улыбаясь.       — Мне сказали следить за вами. Я вам не помешаю. Идите — прогуляйтесь, — женщина была непреклонна.       Иван, убедившись, что пререкаться бесполезно, побрел по коридору, сопровождаемый ею. На лестнице, почувствовав небольшую усталость, которая в последнее время никогда не покидала его, Брагинский приостановился, переводя дыхание и держась за грудь, в которой точно что-то булькало, и тут — расслышал чьи-то голоса и обрывки фраз.       — У мистера Керкленда гости? — спросил Ваня, обернувшись к горничной. Та ответила утвердительно.       Иван быстро пошел туда, откуда доносились голоса. Горничная не сразу сообразила, что именно он намерен делать, поэтому немного отстала от него. Иван ясно различил два голоса — Артура и Алисы. Дверь кабинета Керклендов оказалась открыта, и оттуда доносились жаркие споры, по-видимому, связанные с какими-то коммерческими делами. Горничная, увидев, что Брагинский стремительно приближается к двери кабинета, где происходила важная встреча, испугалась и довольно громко, как непослушного ребенка, позвала Ивана:       — Мистер Брагинский! Туда нельзя!       Но было поздно. Голоса оборвались. А Ваня отшатнулся от увиденного, сдавленно охнув и заслонившись рукой. Из кабинета раздался голос Артура:       — Иван, вы что-то хотели?.. Где Альфред? Мистер Брукс, извините, пожалуйста. Алиса, будь добра…       Брагинский дернулся всем телом, чуть не споткнувшись, и стремительно понесся прочь от кабинета, миновав служанку, вверх — по лестнице. Горничная, всплеснув руками, повернулась, чтобы догнать его и схватить.       — Не знал, мистер Керкленд, что у вас новый обитатель!.. Что с ним?! Чего он испугался?! — воскликнул Брукс.       Дьявольский старческий смех его разящим ударом настиг Брагинского и, как тень, еще долго гнался за ним, пока Иван наконец не очутился в своей спальне.       Альфреда разбудили громко хлопнувшая дверь и торопливые щелчки. Джонс подскочил на постели. Брагинский зачем-то запирал комнату на замок.       — Что случилось? — забеспокоился Ал.       Иван подошел к кровати и опустился возле Джонса, судорожно проводя ладонью по своему лицу, словно стараясь смахнуть, стереть с него страх и бледность. Альфред подался к нему и участливо тронул его за руку.       — Эй, ты чего?.. Ваня…       Иван вымученно улыбнулся на его слова, на то, как он произнес его имя.       — Ничего, так, — Брагинский вздохнул и вдруг — быстро поцеловал Альфреда в щеку, отчего тот удивленно шевельнул бровью. — Знаешь, я бы хотел съездить к своей семье. Мне очень нужно их увидеть, если вдруг что-то случится…       — Что случится? — тут же нахмурился Джонс.       — Ты же обещал не спрашивать ничего, верно? — Иван опустил глаза и снова поднял, и в них заиграла добродушная хитрость. — Я не забыл.       На лице Брагинского больше не читалось ни тени ужаса или испуга; он сумел совладать с собой. Альфред только был изумлен, как Иван умудрился запомнить всё то, что было сказано в ту ужасную ночь. Сам он помнил её как смутный кошмар, будто сквозь пелену тумана. Джонс, недовольно надувшись, что ему опять ничего не хотят рассказывать, ответил — слегка, правда, опасаясь за реакцию Ивана:       — Да. Я как раз хотел с тобой об этом поговорить… Они приедут. Завтра.

***

      — Мы очень рады, что вы пришли! У нас сегодня будет самый лучший десерт в мире! Вы, миссис Брагинская, случайно не вегетарианка?..       За столом в небольшом зале — с отделкой белым мрамором и инкрустацией черным золотом — сидели хозяева и гости. Эмили щебетала без умолку, расположившись возле Анны. Алиса отказалась участвовать в обеде, поэтому Эмили сначала очень расстраивалась, что гости примут это на свой счет, но они, кажется, и не заметили её отстутствия: их больше занимало другое.       — Мы тоже очень рады, что вы нас пригласили, — отозвалась Анна, ласково улыбаясь. В ней — в ее чертах, жестах и интонациях — Эмили улавливала облик Ивана, и это располагало её к Брагинской еще больше, потому что и к Ване Эмили уже успела привыкнуть и привязаться, потому что она и всегда была очень привязчива, особенно — к людям, которых нельзя было не пожалеть. А Иван вызывал у Эмили болезненно-приятное сострадание.       Мэттью как раз выбрал себе место за столом между Анной и Николаем, и, делая вид, что слушает разговор сестры и гостьи, он то и дело поглядывал на Колю. Уж очень необычная у него была внешность. Тот, видимо, быстро заметил на себе такое пристальное внимание и немного смутился, прикрывшись длинной пепельной челкой и сжав узкие губы. А когда Мэттью чуть тронул под столом его ногу своей, он в недоумении воззрился на Джонса.       — Простите, — неловко улыбнулся Мэттью; под этим пронзительным, холодно-жгучим взглядом ему сделалось весело и жутко, а в голове слегка зашумело.       «Вот чёрт, — подумал Мэтт. — У них этот взгляд, видно, семейное.»       — Так, значит, у вас своя кофейня? — спросил Артур, сидевший рядом с Олегом.       — Ах да! Небольшая сеть, — радушно, с охотой отозвался тот.       — И хорошо идут дела? — довольно бесцеремонно осведомился Кёркленд; в уме он уже как будто что-то прикидывал, и даже вид у него стал довольнее и приветливее.       — Да, неплохо. Но редко выдается свободное время. Поэтому мне помогает мать. У отца, — он глянул на Александра, мрачно и молча наблюдавшего всё застолье, — частная клиника. Поэтому приходится справляться вдвоем. Но иногда мы всё-таки ездим в отпуск. Вот как сейчас…       — Чтобы искать Ивана?.. — догадался Артур.       — На самом деле — да, — снова тепло заулыбался Олег. — Мы, конечно, об этом обычно не говорили — ехали как бы отдыхать, но надежда, хотя бы маленькая, всё равно оставалась — вдруг найдем.       — И нашли, — вплел свой голос Николай. Мэттью еле сдержал улыбку: у Коли был очень звонкий, почти девичий голос, который сильно контрастировал с его бледным лицом и грозным, как у отца, взглядом синих, глубоких глаз.       — А скоро Ванечка придет? — спросила Анна у Эмили.       — Да-да! Сейчас Альфред его приведет! Помните только, что не нужно нервничать! — предупредила её девушка. Брагинская грустно и взволнованно вздохнула.       Дверь в зал чуть приоткрылась, и все, как по команде, замолкли. Альфред вежливо улыбнулся и поздоровался с присутствующими; он весь так и сиял и лучился радостью, за ним — бледный, взъерошенный, словно его только что разбудили и, ничего не объяснив, привели сюда, зашел Иван. Анна хотела было вскочить со стула и кинуться к сыну, но Эмили её удержала.       — Здравствуйте, — криво улыбнулся Ваня и прошел вслед за Алом за стол. Он уселся возле матери, которая взирала на него, как на какое-то чудо, как на воскресшего.       Воцарилось молчание. Иван низко приклонил голову и не отрывал взгляда от столешницы, как будто в ней для него заключался весь смысл жизни. Все остальные — смотрели только на Ваню, и он чувствовал это, и от этого опускал голову еще ниже.       — Как ты себя чувствуешь? — заботливо спросила у сына Анна. Ваня посмотрел на неё, на её лицо — еще свежее, но с залегшими от перенесенных волнений и невзгод тенями и легкими лучиками морщин у теплых голубых глаз, и губы у него вдруг задрожали.       Эмили быстро заметила это и приказала подавать на стол. Иван от громкого голоса девушки пришел в себя и спешно ответил:       — Нормально.       — Ты хорошо питаешься?       Ваня беспокойно забегал глазами по лицам присутствующих и вдруг — взгляд его замер на лице отца. Тот угрюмо, изучающе, словно приценивался, с кем ему предстоит иметь дело, осматривал сына.       — Да, спасибо, мама, — послушно отозвался Иван.       — Ты очень изменился, я сразу тебя даже не узнала, — сквозь слезы проговорила Анна. — Так изменился! Такой высокий стал и худой! Столько лет прошло…       Пока слуги разносили и расставляли тарелки, а Эмили, в прелестном белом с атласными красными лентами платье, суетясь и лучисто улыбаясь, выспрашивала у гостей, какие блюда они предпочитают, Иван успел успокоиться и придать своему лицу спокойное и холодное выражение, а Мэттью умудрился, будто невзначай, когда передавал бокал, тронуть Николая за руку, так что тот густо покраснел и уже весь зарылся в свою чёлку, мерцая из-за неё на Джонса темными крупными глазами. Когда все устроились и затихли, впервые заговорил Александр.       — Чем ты занимался все эти годы, где работал? — спросил он у сына; Иван, не ожидавший такого вопроса, посмотрел на Альфреда и пожал плечами. — На что ты жил?.. — не унимался отец.       — На разных работах, так… — Ваня замялся; перехватив же испуганный и какой-то молящий взор матери, он совсем растерялся — и стал бел, как осенний снег, так что невозможно было не заметить его смущения.       Александр коротко усмехнулся:       — Что ж, понятно… — в тоне его отчетливо послышалась издёвка.       Иван вдруг вскинул голову и весь вспыхнул, и глаза у него загорелись злобой и отчаянием:       — Что тебе понятно, а?! Хочешь знать — я расскажу тебе!       Тут даже Артур привстал от волнения, но Эмили опередила его.       — Ну что вы! Что вы! Иван, зачем же вы так говорите со своим отцом? Не нужно ругаться! А знаете, — она приложила пальчик с красным ноготком к губам, быстро соображая, — я вам сыграю. Хотите? Я играю на фортепиано. — Она указала на инструмент, стоявший в глубине зала под белоснежным чехлом. — Это должно улучшить аппетит и настроение. Пожалуйста, кушайте, а я поиграю.       — Да, пожалуйста, Эмили! — умоляюще попросила её Анна, только бы отвести удар от сына.       — Да, было бы здорово! — поддержал мать Олег, которому тоже были в тягость мрачная атмосфера и этот выпад со стороны отца.       Девушка выпорхнула из-за стола и, зарумянившись, ласточкой подбежала к фортепиано, торопливо снимая с него чехол и усаживаясь. Всё время она с тревогой посматривала на Ивана: как бы тот опять не вздумал делать и говорить глупости. Когда Эмили заиграла — а играла она очень хорошо — всем как будто полегчало. Её тонкие белые пальцы нежно и томно ударяли по клавишам, и она то склонялась всем своим стройным изящным станом, то вздрагивала в экстатическом удовольствии, и золотые кудряшки упруго и резво прыгали около ее хрупких плеч и заалевшихся щек. Она играла что-то из Дебюсси. И ей нельзя было не залюбоваться.       Ели неохотно, почти не разговаривая. Особенно тяжело было Джонсам и Кёркленду. Они как-то, не сговариваясь, поняли, что нельзя позволить Ивану рассказывать о себе и своем «темном» прошлом семье. То, что он способен это сделать, — не вызывало никаких сомнений. Артур сильно утомился от всех этих треволнений, и если бы не несчастный, напуганный вид Альфреда, который так переживал за Ваню, он бы давно уже прогнал к чертям всех этих Брагинских вместе с их психически неуравновешенным средним сынком.       — К-Коля, — вдруг охрипшим голосом обратился Иван к младшему брату. Николай изумленно повернулся к нему, ожидая, что он скажет. Коля совсем не думал, что Ваня с ним заговорит, ведь до этого момента он как будто вообще не замечал братьев. — А ты учишься в институте, да?       — Уже закончил, — смущенно буркнул Николай.       — Правда?.. — Иван удивленно и печально оглядел его. — Вот как… А ты, Олег?       — У меня что-то вроде своего бизнеса, — улыбнулся тот младшему брату. — Помнишь, когда мы еще были поменьше, мама всё хотела, чтобы у меня была кондитерская или что-то типа того. Вот — так и вышло.       Иван — только Альфред и Анна могли это видеть, так как сидели рядом с ним — судорожно сжал пальцы рук, лежавших у него на коленях. Эмили играла медленно, прислушиваясь к разговору.       — А я ничего не добился, знаете… совсем ничего… нигде не учился, да у меня и не было шанса, — опрокинуто, посиневшими губами прошептал Ваня.       — Почему тогда ты не вернулся?.. Или у тебя не было возможности? — осторожно, почти бережно спросила у него Анна.       Иван со странным, сосредоточенно-тоскливым выражением лица, немного помолчав, отозвался:       — Была. Но я не мог.       — Почему?.. — Анне внезапно острее прежнего захотелось обнять сына, таким показался он ей несчастным и слабым в эту минуту, хотя и был выше неё на голову; приличия — удерживали Анну. От её нежного голоса Ивану, казалось, сильно подурнело.       — Мне так хочется домой… я так хочу снова начать всё сначала… хочу снова… домой… — Он широко распахнул глаза, как будто только сейчас вспомнил что-то важное. — Хочу увидеть прабабку. И услышать за окном вьюгу и ее песню…       Все немного смешались от его странных слов и откровений. Одна Анна, едва удерживая рыдания, обняла сына и спрятала лицо у него на плече.       — Ты всё такой же, Ванечка, совсем не изменился, — пробормотала она.       — Аня, перестань, пожалуйста, — одернул ее Александр. — А ты, — он глянул на среднего сына, и взгляд этот был так грозен и холоден, что все присутствующие неуютно поёжились, — по-прежнему блажишь. Дурь из тебя не вышла, как я посмотрю. Не знаю, как ты выжил здесь. — Он бросил быстрый, ироничный и злой взор на Альфреда. — Впрочем, что же это я? Ты в жизни нашелся. И для этого не пришлось ни трудиться, ни учиться…       Альфред покраснел от возмущения. Иван, мягко отстранив мать, ожесточенно усмехнулся отцу прямо в лицо; злые линии залегли у Вани около губ и глаз, неприятно исказив его красивые черты.       — О, ты очень близок к правде! Но ты как всю мою жизнь недооценивал меня, так недооцениваешь и теперь. Он, — Ваня кивнул в сторону Ала, — эта самая завидная моя участь!..       Эмили вдруг с такой яростью ударила по клавишам, что Иван вздрогнул и замолчал от неожиданности. По лицу Александра в то же мгновение пробежали какие-то тени, словно он догадался о чем-то.       — Ванечка, мы совсем забыли тебе сказать, — заторопилась перебить его гневную тираду Анна. — К нам позавчера на улице подошел какой-то молодой человек. Он сказал, что вы с ним знакомы.       Альфред и Иван быстро переглянулись: Ал — с раздраженным и заинтересованным видом, а Ваня — с досадливым и виноватым.       — И что он сказал? — Иван закусил губу.       Анна выудила из кармашка своей сумки длинную золотую цепочку с крестиком и подала её сыну.       — Сказал, чтобы мы отдали тебе это и передали, чтобы ты не забыл какое-то своё обещание, — объяснила Анна. — Это ведь тот самый крестик, который я тебе подарила? — Она расцвела в счастливой улыбке. — Не теряй его, пожалуйста. Я очень рада, что ты его хранишь.       Иван взял из рук матери тонкую цепочку, и она, как тонкая змейка, заскользила между его пальцев.       — А как он выглядел — тот человек? — тут же любопытно обратился к Анне Альфред.       — Выглядел?.. — Женщина задумалась. — Разве Ваня его не знает?..       Брагинский, поводивший затуманенным взглядом, качнул головой.       — Было довольно поздно, и мы не разглядели его лица. Но он был одет в черный смокинг. Потом он сразу же сел в автомобиль и уехал, ничего не добавив, — подсказал Олег.       — Не может быть… — Иван рассмеялся, и все взгляды — удивленные и непонимающие — обратились на него. — Не может быть!.. Откуда?! — но вдруг осекся, как бы поняв что-то, поднялся из-за стола и, слегка пошатываясь, ничего не объясняя, пошел в сторону двери; он крепко сжимал между пальцев золотую цепочку.       — Ваня, куда ты? — забеспокоилась Анна.       — Я устал, простите!.. — чуть обернувшись, небрежно бросил Иван. — Я болен, вы же знаете!.. — И он бесшумно, как привидение, выскользнул из зала.       Гости и хозяева обеспокоенно проводили его глазами. Альфред тоже поднялся со своего места.       — Спасибо, что навестили. Был очень рад познакомиться, — спешно попрощавшись с Брагинскими, Ал выбежал следом за Ваней, но того уже не было в коридоре.       Он обнаружился в спальне, стоящим перед зеркалом и устремившим неподвижный холодный взгляд на свое отражение.       — Это опять он, верно? — с горькой интонацией осведомился Джонс.       Иван положил на стол, стоявший возле высокого, в позолоченной раме зеркала, цепочку с крестиком, и передёрнул плечами, словно ему сделалось очень холодно.       — О каком обещании речь? — Джонс с грозным видом подошёл к Брагинскому. Однако Иван, тряхнув головой, внезапно, нелепо и страшно рассмеялся.       — Нет никакого обещания! Нет! Нет!.. — Брагинский словно испугался звука своего голоса, оглянулся на дверь, затем — ласково прищурившись, посмотрел на Ала. И в глазах Брагинского мешалась тоска с нежностью, и боль — со странной настойчивостью. Джонс изумился такой необъяснимой реакции, но высказаться ему не дали. Иван подался к Альфреду и, вцепившись пальцами в его волосы, стал быстро, слепо, в душевном антоновом огне целовать его лицо, губы, веки, шею. Джонс опешил от этих горячих, темных ласк и перехватил Ванины запястья, попытался отстранить его от себя.       — Прекрати, твоя семья еще не ушла, — прошептал Альфред. Иван весь задрожал, объятый лихорадочным пламенем.       — Мне теперь всё равно! Всё равно! Один раз я их увидел — ну и довольно! — Он горячо обнял Джонса, жарко прислонился к нему всем телом. — А теперь я хочу быть с тобой! Скоро всё это кончится! Нам надо успеть!.. Скоро всё кончится! Кончится!..       И он, не слушая расспросов и возражений Альфреда, снова принялся исступленно ласкаться к нему и покрывать поцелуями его лицо, а когда Ал пытался оттолкнуть его — и руки Джонса. А Альфреду были тяжелее эти покорность и нежность Вани, чем когда-то — его холодность и равнодушие. И слова — «Скоро всё это кончится!» — жгли, как огнем, — почему, почему?.. Почему он так говорит?.. Зачем он снова ведет себя так странно и нелепо?..

***

      После этого дни побежали легкие — почти праздничные. Зима стала больше напоминать ласковое, мягкое лето. Ночи проносились — сизыми быстрокрылыми птицами, а за ними — снова расцветали погожие светлые утра. Альфред помнил каждый день до того самого — самого важного и страшного дня, когда решилась его судьба. Для него — окончательно и бесповоротно.       Все утра и вечера сливались в одно, и время то неслось, как раненое, то замирало — в предсмертной му́ке. Иногда шли дожди, и тогда по желобам крыш певуче текли прозрачные воды, а сад блистал миллионами голубых слёз. А они с Ваней любили сидеть на балконе и греться под этим осенне-весенним солнцем, смотреть на сад, наслаждаясь утром, не стряхнувшим еще сонливую дрёму ночи. Джонс грел Ивану пальцы своим дыханием, близко поднося их к своим губам, а Брагинский улыбался Алу и гладил его по волосам и говорил, что ему было так хорошо с ним, так тепло в его доме, с его братьями и сестрами, и Альфреду становилось очень больно и тяжело, и он не мог смотреть в глаза Вани — всё время какие-то влажные и горячие.       Часто они гуляли по почерневшей, обнаженной аллее, убегавшей куда-то вглубь и казавшейся бесконечной. Редко — к ним присоединялась Эмили. Еще реже — Иван отчего-то отказывался выходить на улицу, в сад. Он дышал тяжело и хватался за грудь, как будто у него там нестерпимо болело, и долго кашлял. Но потом это проходило. Ему делалось лучше. Он говорил, что простудился, но Альфред уже переставал ему верить. Ему было страшно.       Но дни летели — легкие, белые и светлые, почти ничем не омрачаемые, почти счастливые.       Только однажды, во время одной из прогулок, небо обложили тучи, и стало так холодно, что впервые за зиму пошел снег. Белые звездочки тут же таяли, таяли, еще не достигнув земли, таяли на бледных губах и щеках Брагинского и на его чёрном меховом воротнике. Иван изумленно смотрел на эти несчастные малокровные снежинки и подставлял им руки в черных перчатках, а они блестели росинками на его ладонях, на его ресницах и в белокурых волосах. Тогда Джонс обнял Брагинского сзади и стал зачем-то — глупо, себя самого называя глупцом — целовать черный мягкий воротник Ваниного пальто, весь усыпанный этими крошечными слезами. Брагинский тихо рассмеялся. А Альфреду, напротив, хотелось плакать — не то от горя и тоски, не то от умиления и мучительной сладости в сердце, оттого что Ваня, кажется, любил его. Ему пришлось отпустить Брагинского, потому что навстречу им бежала Эмили.       Они долго бродили все трое вместе. Эмили — оперевшись о руку Ивана, а Альфред — взяв другую его ладонь — в свою. Эмили что-то щебетала, ведь скоро должен был состояться праздник в честь ее дня рождения. Она так желала, чтобы семья Ивана тоже пришла.       — И Мэттью тоже этого хочет! — веско добавляла Эмили.       И она всё говорила-говорила, часто перебивая саму себя, и морщила носик от падающих на него снежинок, а Иван смотрел на неё с каким-то беспокойным, тоскливым чувством, которого ни брат, ни сестра понять не могли.       — Я очень люблю тебя, Ваня! Я так рада, что ты теперь живешь у нас вместе с Альфредом!       — Как полюбила — так и разлюбить можешь, — улыбаясь, спокойно ответил ей Иван.       Ал, нахмурившись, поглядел на них обоих.       — С чего бы это?! — с жаром возразила Эмили.       — Ты знаешь новозаветную легенду об отречении апостола Петра?.. — спросил Брагинский вместо ответа.       Эмили ответила, что не знает.       — Значит, послушай. Во время тайной вечери Петр сказал Иисусу: «С Тобой я готов и в тюрьму и на смерть идти.» А Он ответил ему на это: «Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня.» Петр не хотел верить и очень тосковал, изнывал душой. А потом, ты, может быть, слышала, в ту же ночь Иуда предал Христа мучителям, поцеловав его. И Петр шел за связанным Иисусом, которого вели к первосвященнику Каифе и жестоко били. Петр же очень любил своего Учителя, чувствовал, что свершается какое-то страшное, непоправимое, вневременное зло, но был не в силах помочь. Он страшно страдал из-за этого.       Пришли к первосвященнику. Иисуса допрашивали, а Петр остался на дворе среди рабочих. Было очень холодно, и Петр, измученный бессонной ночью и тревогой, подошел к огромному, как алое зарево, пылавшему костру, у которого грелись рабочие. Пламя снизу освещало их руки и лица красными и желтыми отблесками, но Петр не мог согреться, какой-то другой холод, шедший изнутри, мучил его. Он еще помнил слова Иисуса. Тут — какая-то женщина узнала Петра в толпе. Она указала на него и сказала: «И ты был с Иисусом Галилеянином». Это значило, что и Петра нужно вести к допросу. Тогда собравшиеся у костра подозрительно и мрачно глянули на ученика Иисуса. Петр же в смущении, спешно отошел от костра и перед всеми отрекся: «Не знаю, что ты говоришь». Чуть позже кто-то снова узнал в нем ученика Иисуса: «И этот был с Иисусом Назореем», но Петр вновь отрекся. И в третий раз он отрекся, что не знает Учителя своего. После этого тотчас запел петух, и понял всё Петр, и заплакал горько, и тяжело ему было сознавать, что он — предатель. В темном тихом саду долго-долго раздавались его глухие безутешные рыдания. «И выйдя вон, плакал горько.» Вот как это было.       Эмили внимательно выслушала его и задумчиво опустила голову. Выслушал его и Альфред, и, хотя и не понял, для чего нужно было рассказывать всё это Эмили, ему стало легче от разговорчивости Ивана и от звука его голоса. Обратную дорогу они прошли по аллее, не проронив ни слова.       Еще запомнил Альфред, как они с Иваном сидели в ресторане. Всё в той же «Савойе», где они впервые с ним ужинали и увидели Эмили вместе с её возлюбленным. Как это теперь казалось давно. В «Савойе» по-прежнему всё ярко искрилось и переливалось золотым и белым, звенели приборы, и где-то далеко-далеко в небе блистала хрустальная люстра. Иван кутался в свой шарф, как и тогда, ему было холодно. Из соседнего зала звенела музыка, и там, кажется, танцевали. Скрипки взвизгивали, как веселящиеся девушки, а тромбоны тянули мелодию низко и томно. Брагинский был до странного разговорчив. Он, видно, чувствовал, что Альфред хочет заговорить с ним об этом, и постоянно перебивал его — то смехом, то шуткой. Джонс любовался им и матовой, какой-то мертвенной белизной его кожи, и слушал, изнывая от тоски и любви, как поет оркестр, и морщился от беспокойного запаха устриц во льду, которые заказал и которые остро и болезненно напоминали ему о море. А Брагинский прятал глаза в кудрях, и смеялся, и не хотел ничего слушать. Ему, может быть, было еще страшнее, чем Альфреду.       А потом настал тот самый страшный день. Эмили уговаривала Альфреда не бояться; словно их с Ваней ангел-хранитель, она обещала, что всё будет хорошо, и слегка, словно крылом, подтолкнула брата к двери их спальной.       — Ну, иди же! А я тут подожду! — улыбнулась она и закрыла рот руками, чтобы Иван не услышал её восторженного радостного смеха.       Брагинский сидел на постели и, в тихой, недоброй задумчивости склонив голову, перебирал в руках золотую цепочку. Альфред остановился у входа. Дух в нем занялся, словно он стоял перед бездной — да он и вправду стоял перед темной, пугающей бездной.       — Ваня, я хочу поговорить, — Ала сразу же выдало сильное дрожание в голосе; он вздохнул, стараясь унять внутренний трепет.       Иван поднял голову; увидев решимость, горевшую в глазах Альфреда, он хотел подняться, заговорить, но Джонс не дал ему перебить себя.       — Мы с тобой вместе очень давно… — Ал густо покраснел.       «Возьми себя в руки! Что же с тобой такое, Альфред?!» — мысленно обругал он себя.       — Ал… — тихо, умоляюще попросил Иван.       — И я тебя очень люблю, и ты — тоже сказал, что я тебе нравлюсь, поэтому… я подумал, что ты будешь не против, — говоря это, Альфред боялся смотреть на Брагинского.       Иван поднялся с кровати.       — Я подумал, что… я хотел предложить… не знаю, согласишься ли ты… — и вдруг с безнадегой, зазвеневшей в голосе, выпалил: — Я хотел предложить пожениться. Нам с тобой. — И наконец глянул, цепенея от ужаса, на Ваню.       Брагинский замер, бледный и недвижимый. Джонс уже хотел было выбежать прочь из комнаты, только чтобы не видеть и не слышать, как он скажет: «Я не хочу», но не мог сдвинуться с места. Сердце стучало, как сумасшедшее. Да, он стоял на краю самой пугающей и прекрасной бездны!       — Ваня?.. — видя, что он не отвечает, Альфред горько усмехнулся, и ему сделалось ужасно, невыносимо больно. — Прости, что потревожил… Прости… — Он отвернулся и вдруг — в дверях увидел младшую сестру.       Эмили отчего-то улыбалась одними своими голубыми, блестящими глазами, зажав в восторге рот руками. Она плакала от счастья. Тогда и Альфред обернулся. Иван, сморщив лоб, будто ему причиняли нестерпимую боль, и при этом нежно, просветленно улыбаясь, почти смеясь, кивал головой, и губы его шептали: «Да, да, да…»       Альфред думал, что потеряет сознание от радости. Как он был счастлив в это мгновение!