Золотой и белый

      Альфред думал, что со стороны, наверное, выглядит ужасно глупо — с чересчур прямой, как будто внутри был вставлен стержень, спиной, растопыренными локтями и вздернутым подбородком. Его брат-близнец, который сидел рядом и подпирал щеку кулаком, к слову, и не пытался его в этом разубедить.       — Раз, два, три, раз, два, три, раз… — Мэттью утомленно вздохнул и провел по лицу ладонью, — Ал, ты опять сбился! Еще раз! Никогда не думал, что ты такой неуклюжий! Медведя легче научить танцевать вальс, чем тебя!       Альфред встряхнул руками и потер шею: от напряжения и усердия, которое он прикладывал, начинало сводить мышцы. Он и сам не подозревал, что это будет так трудно. Танцевать вообще он любил — в клубах или на вечеринках. Но обычный, самый простой вальс ему не давался, может быть, оттого, что он придавал ему слишком большое значение.       — Неужели совсем плохо?.. — Ал с надеждой глянул на брата; однако тот, разведя руками, только разочарованно покачал головой.       — Не понимаю, неужели это обязательно? Иван же не девушка. Да и не каждая девушка мечтает непременно станцевать на свадьбе. Особенно, если… — Губы у Мэттью задрожали, сдерживая чуть насмешливую улыбку.       Альфред грозно сверкнул на него глазами:       — Если что?!       Мэттью предусмотрительно принял серьезный вид и снова развел руками в примиряющем жесте:       — Если у женишка совсем нет слуха и чувства ритма. Хотя это странно: Эмили прекрасно разбирается в музыке, Артур и Алиса тоже её любят. Может, тебя, как в сказке, подменили?..       — Тогда и тебя — тоже! — огрызнулся Альфред. — Мы несколько похожи лицом, не находишь?       Мэттью рассмеялся.       — Ладно-ладно, вставай. Давай заново пройдемся. Только, пожалуйста, расслабь плечи. Тебя как будто на иголки посадили, — заметил он.       Альфред начинал уже раздражаться и уставать, однако снова принял нужную позицию.       — Может, всё-таки наймем танцмейстера? — робко предложил Мэттью.       Однако брат на эти слова вспыхнул и гневно замотал головой.       — Я мигом научусь! В этом нет ничего сложного! — возразил Альфред.       За дверью, которая вела в комнату, где сидели близнецы, раздался звонкий смех. В щелочку заглянул чей-то любопытный голубой искрящийся глаз. Ал тут же опустил руки и принял такой вид, будто просто проходил мимо и оказался в комнате случайно. Эмили снова залилась смехом и наконец открыла дверь. За ней стоял и Иван, который тоже не мог сдержать насмешливо-ласковой улыбки.       — А вы разве не должны заниматься украшением зала? — поинтересовался Мэттью, стараясь отвлечь внимание новоприбывших от растерявшегося и покрасневшего до корней волос Альфреда.       Эмили мгновенно, с хитрым блеском в глазах переглянулась с Иваном.       — Я уже распорядилась! — Она вся засияла и захлопала в ладоши. — Это будет самый лучший день рождения в моей жизни! У нас будет живая музыка, а ближе к концу я сама что-нибудь сыграю, а Ваня споет романс на немецком! Вы же знаете, как я хочу в Германию! А Ваня говорит по-немецки, — взволнованно защебетала Эмили.       Альфред сквасил недовольную мину. В отличие от сестры, он начинал ненавидеть всё, что связано с этим строгим и умным европейским народом. Брагинский бросил на Джонса быстрый, светлый взгляд — и опять тихо и ласково заулыбался.       — А ты, братец, чем тут занимаешься? — Эмили, уперев руки в бока, обошла и оглядела Ала, а затем — снова принялась смеяться, да так мило, так прелестно, что у всех потеплело на душе.       Говорят, что улыбка преображает людей. Младшая сестра Джонсов действительно страшно хорошела от улыбки, а когда она смеялась, ею нельзя было не зачароваться. Личико у неё озарялось изнутри, как резной узорчатый фонарик, внутрь которого поместили свечу; глаза Эмили распахивались и загорались огнем внутреннего оживления, и даже голос делался насыщеннее переливами и богаче звуками. А вот с Иваном дела обстояли по-другому. Улыбка делала лицо Брагинского еще печальнее и бледнее, но как-то тише и благороднее. Да и сама улыбка его казалась какой-то виноватой и снисходительной — особенность, которую Альфред заметил в момент их самого первого знакомства, — глядя на нее, на эту улыбку, создавалось впечатление, будто Ивану стыдно за всех, кто окружает его, стыдно за их злые, несправедливые слова, за их уродливые, жестокие поступки. И глаза, в отличие от Эмили, у него не загорались, не сверкали, а скорее — мерцали какими-то таинственными, неверными отсветами, как зеркала, когда в них отражается лунный свет. Но лицо его точно — становилось красивее.       — Мы заняты, — процедил сквозь зубы Альфред сестре. — Так что…       Но Эмили захохотала пуще прежнего, подбежала к Ивану, схватила его, несопротивляющегося и очень смирного, за руку и подвела к Альфреду.       — Ваня тебя научит лучше, чем Мэтт, — она толкнула Брагинского к брату, и Иван удивленно оглянулся на неё: такая неженская сила была в её руках. — А мы с Мэттью должны еще подумать над угощением! Да, Мэттью?!       Тот изумленно захлопал глазами.       — Да? — опешил он.       — Да!       И Эмили утащила его, крепко и настойчиво придерживая за локоть, из комнаты и приперла за собой дверь, улыбнувшись напоследок Альфреду своей лучистой доброй улыбкой. Джонс некоторое время переминался с ноги на ногу; Иван тоже молчал, опустив голову.       — Дура, — глухо буркнул Ал и поднял голову.       — Хорошая, — возразил Брагинский голосом, в котором прозвучало умиление; Иван вздохнул и, продолжая мягко улыбаться, поманил к себе Джонса: — Давай, учиться будем.       Альфред хотел было воспротивиться, но его ладони — мгновенно очутились в чужих руках, и Иван мягко опустил их на свои плечи. Свои же руки Брагинский положил Джонсу на талию, отчего Альфред недоуменно выгнул одну бровь.       — Это с чего вдруг? — усмехнувшись, спросил он.       — С того, что я умею танцевать, а ты — нет. Поэтому я буду вести, — спокойным и уверенным тоном отозвался Иван.       Альфред не нашелся, что возразить на такое, и умолк; слабый румянец выступил на верхушках его скул; а глаза заблестели молодым, довольным блеском. Сколько бы он ни возмущался, он всё-таки был ужасно рад выходке сестры. В эту минуту он очень любил её и её шкодливый, буйный характер. Пока Брагинский, сосредоточенно глядя им обоим под ноги, пытался направить шаги Джонса в нужное направление, Ал занимался тем, что разглядывал самого Ивана, его бледную кожу и зачерченные светлыми опущенными ресницами теплющиеся глаза. Разумеется, это нисколько не способствовало обучению. Альфред постоянно ошибался, неловко толкал Брагинского, сбивался со счёта, однако из-за этого на лице Вани не появлялось ни досады, ни раздражения, напротив, оно делалось еще приветливее и нежнее. Он словно с ребенком маленьким возился. Не то, чтобы Алу это не нравилось, просто… Иван после того дня, когда прозвучало предложение пожениться, сделался слишком задумчивым и смирным. Больше не было ни внезапных всплесков страсти, ни истерик, ни ссор, но что-то резко изменилось в их с Альфредом отношениях. Джонсу и нравилась и не нравилась эта перемена. Она походила на затишье перед бурей.       — Расслабься, Ал, — попросил Иван и наконец возвел на Альфреда глаза, к которым прилила чудесная ласковая светлость.       — Я максимально расслаблен, — отозвался Джонс. Он и вправду не замечал, как сильно его руки стискивали плечи Брагинского, в то время как ладони Ивана лежали на его талии почти невесомо. Кроме того, Альфред непроизвольно приподнимал подбородок, чтобы самому себе казаться выше, потому что, стоя вплотную к Ване, он еще явственнее ощущал разницу в росте. Лицо Джонса со вздернутым носом выглядело хотя привлекательно, но по-детски высокомерно. Видимо, это очень забавляло Брагинского.       Вскоре у Альфреда действительно стало получаться. Он двигался уже плавно и уверенно, и танцевать с ним было приятно. Иван больше не смотрел под ноги, но глядел, слегка прищурившись, точно довольная кошка на солнцепеке, только на Джонса.       — Дай руку, — твердо попросил Альферд.       Иван послушно подал, а Джонс взял другую его кисть и поместил себе на плечо, немного покраснев под чужим пристальным и изучающим взглядом.       — Мне так больше нравится, — смущенно, почти сурово заявил Ал.       Иван негромко засмеялся, словно на какое-то ребячество.       — Хорошо, как скажешь, — и потом снова стал тихо и певуче считать в такт, потому как музыки они до сих пор не включили, — раз, два, три…       Раз, два, три… раз, два, три…       Было раннее утро. Ветер вздувал парусами занавески около стеклянной балконной дверцы, ведущей в умирающий, в предсмертном вздохе замеревший сад. Воздух был напоен влажностью, запахом перепрелой листвы и ароматом хризантем и роз, стоящих в хрустальной вазе на высоком столике. Солнце, разбитое сплетением оголенных ветвей на сверкающие осколки, лежало на ковре небольшой комнаты, которую в их доме называли гостиной. Альфреду было как-то сонно и томно так тесно прижиматься к Ивану, и сердце билось тягуче и медленно, приятно тяжелея в груди. Когда Ал закрывал глаза, то ему отчего-то представлялось, что они — посреди большого цветущего поля, нежная даль которого залита солнцем и свежей росой. Но открывая глаза, он видел только улыбающегося Брагинского, но и этого уже было слишком много.       Джонс чувствовал в своих пальцах нежный лёд его тонких пальцев, а под другой рукой — его сильный, податливый стан. Он не знал: хорошо ли Ивану так же, как ему самому, но Алу очень хотелось, чтобы это был так. Во время неспешного танца они приблизились к окну, и солнце, расплескивающее по стенам и полу свой хрусталь, ударило обоим в глаза. И оба зажмурились на мгновение. Эта тихая гостиная превратилась для Альфреда в маленькое царство, бездонное от теплой и нежной истомы.       — Кажется, теперь ты танцуешь лучше, чем я, — тихо проговорил Иван.       Джонс посмотрел на Брагинского. Ваня распахнул глаза, заполненные солнечными отсветами и бликами, и глянул на Ала. В то же мгновение на своей щеке Джонс почувствовал прикосновение его холодных пальцев, взял его руку и поцеловал её в запястье. А потом не заметил, как его утянули в поцелуй — теплый и тягучий, как мед, как шею его обвили Ванины руки. По спине Ала забегали приятные мурашки, блаженное тепло на губах от чужих губ сразу же заполнило всё тело. Альфреду почудилось, что и Брагинскому тоже стало настолько хорошо, что он, чтобы удержаться на ногах, оперся на плечи Джонса. Запах ветра, цветов и дождевой влаги примешивались к чужому теплому дыханию, которое таяло на лице, на коже, на холодных пальцах, блуждающих по щекам Альфреда.       Солнце вдруг со звоном брызнуло — и покатилось, покатилось по полу… Оба резко очнулись, насильственно выдернутые из своего сладкого забвенья. Альфред оглянулся. В дверях стояла Алиса с безвольно, плетьми опущенными вдоль туловища руками и перекошенным бледным лицом. У её ног лежали большие круглые часы в бронзовой оправе с разбитым вдребезги стеклом. Видимо, она уронила их, войдя в комнату. Джонс тут же вспылил:       — Тебя не учили стучаться, если дверь закрыта?!       — Извините, мисс Кёркленд, — поспешил перебить его Иван. — Мы сейчас уйдем.       Алиса глянула исподлобья сначала на брата, затем — на Брагинского. Мучительно побледнела, вновь покраснела, и губы ее нервически задёргались. Альфред изумился: никогда на её лице он не видел такой гаммы эмоций. Алиса вся встрепенулась и, не обращая внимания на разбитые часы, обернулась и быстро пошла по коридору. Стук её каблуков стремительно удалялся. В отдалении громко хлопнула дверь.       Джонс презрительно хмыкнул.       — Да что с ней такое? — он вопросительно воззрился на Ивана.       Брагинский смотрел вслед Алисе тоскливым, невыразимым взором, словно эта сама печаль распахнула два больших лиловых глаза и теперь изучала мир. Но на вопрос Джонса он только пожал плечами.       — Не знаю, Альфред, не знаю…

***

      — Ах, cher ami, какая ты красавица! Какое платье! Как оно тебе идет!       Эмили запищала от радости при виде гостя и протянула руки изящно одетому мужчине со светлыми, кучерявыми, до плеч волосами.       — Франциск!       Он с благодарностью взял протянутые ему ладони девушки и горячо их пожал.       — Ты неотразима! — повторил Франциск и принялся исступленно расцеловывать её в свежие щечки и в губы, как и надлежало истому французу.       Бонфуа весь источал блеск и сладкий аромат парфюма. Эмили тоже лучилась от счастья и довольства. Однако Артур вдруг вырос за спиной Франциска и настойчиво потянул его от младшей сестры за воротник модного синего жакета.       — Что ты присосался к ней, как пиявка? — Кёркленд поморщился, но зеленые глаза его странно и непривычно потемнели, а лицо — с другими горделиво-холодное — выразило какое-то доброе чувство, от которого Артур чуть ли не похорошел.       Франциск поспешно обернулся к Кёркленду и повис у него на шее, что-то быстро и восторженно лопоча. Альфред и Мэттью весело переглянулись. А Иван, стоявший за спиной Ала, с любопытством оглядел Бонфуа.       — Отцепись, отцепись, — брезгливо заворчал Артур, стараясь разомкнуть руки Франциска, обнимавшие его.       — Какой ты сердитый! Мой seigneur et maitre (владыка и повелитель)! — Франциск картинно закатил глаза и протяжно вздохнул.       — Понятия не имею, что ты там бормочешь, — и потом добавил — нежно и вполголоса, на самое ухо Бонфуа: — Не при других же… после праздника останешься ночевать.       Франциск радостно заулыбался и закивал головой:       — Oui, oui! (Да, да!)       Остальные члены семьи тоже стали здороваться с Франциском, однако когда очередь дошла до Ивана, все немного замялись. Смешался и Бонфуа, которого вообще почти никогда нельзя было ничем смутить.       — C'est lấ l'individu en question? (Это человек, о котором шла речь?)  — Бонфуа быстро обратился к Артуру; тот в ответ неловко кивнул; Франциск слегка покраснел, подумал немного, но, перехватив умоляющие и растерянные взгляды Эмили и Альфреда, опять весь подобрался и, всплеснув руками, обратился к Ивану: — Здравствуйте! Как я рад с вами познакомиться! Меня зовут Франциск Бонфуа! — Он приблизился к Ване и подал ему свою аккуратную руку.       Брагинский явно занервничал и тоже, в свою очередь, залился краской, но на рукопожатие всё-таки ответил.       — Иван Брагинский.       Франциск, прищурив живые и проницательные глаза, осмотрел его с ног до головы, и ему, судя по всему, понравилось то, что он увидел. Бонфуа снова зачем-то всплеснул руками и повернулся к Мэттью, Эмили и Альфреду, которые, как завороженные, наблюдали за их знакомством.       — Charmant! Charmant! (Прелестно! Прелестно!) — воскликнул он в восторге. — Альфред, дорогой, вы и вправду женитесь?!       Джонс опешил от этого откровения до такой степени, что начал заикаться и смог пробормотать только что-то глупое и невнятное. Но ответ от него и не требовался.       — А я, видимо, так и умру холостяком! — Франциск манерно вздохнул и с любопытством покосился на Артура.       Эмили прыснула, Мэттью тоже заулыбался, а Кёркленд возвел глаза к небу и глухо заворчал себе под нос что-то про недоразумения, настырность и болтливость. Франциск тем временем достал из кармашка своего жилета небольшой бархатный футлярчик и поднес его Эмили. Девушка пискнула от радости, обняла Франциска, и они немедленно принялись примерять на ней подарок Бонфуа — очень дорогой, с искусной отделкой браслет — и громко охать и ахать, восхищаясь его красотой.       После Франциска стали появляться и другие гости. Их принимали в парадной зале — просторном помещении с лепными украшениями под высоким потолком и росписями во вкусе барокко. Гардины на высоких окнах были убраны, отчего зала казалась почти необъятной. По стенам стояли кресла и диваны для гостей и столы с угощениями, а в дальнем конце — виднелось специально отведенное возвышение — нечто вроде сцены — для оркестра; рядом стояло белое пианино, на котором собиралась сыграть Эмили. Гостей — хотя Эмили и уверяла, что придут только самые близкие — оказалось очень много. Пришли все её университетские подружки и друзья, а также родственники и родственницы — дальние и не очень. Явившиеся к условленному времени оркестранты настраивали инструменты. Многие, поздравив именинницу, разбрелись кто куда. Эмили пёстрой взволнованной ласточкой бегала от кучек своих звонко смеяющихся подруг — к небольшим толпам тетушек и дядюшек. К удивлению Ивана, появились и Брагинские. Эмили восторженно и радушно засмеялась, увидев их. Она тут же умчала Анну и её мужа — очень мрачного и явно принявшего приглашение только из учтивости — к другим гостям — знакомиться. Мэттью немедля подсел к забившемуся в уголок и не привычному к такой роскоши Николаю. А Олег стал о чем-то беседовать с Артуром и Франциском. Вскоре зазвучала и музыка.       Иван сидел за небольшим столиком, на котором стояли вазы с фруктами и сладостями — крошечными, будто игрушечными, бисквитами, орехами и пирожными, искусно украшенными глазурью — и разглядывал гостей. Альфред поместился рядом с ним.       — Мэттью очень доволен, — Джонс хитро мигнул Брагинскому в сторону близнеца и брата Ивана: Мэттью что-то увлеченно объяснял Николаю, широко жестикулируя и забавно смеясь, а Коля то и дело благодушно усмехался и закусывал нижнюю губу — похожим манером, каким делал это и Иван, когда пытался не то заигрывать, не то скрыть смущение. Ваня рассмеялся, глядя на успехи своего младшего брата.       — Хороша парочка, — заметил он.       — Как будто на нас со стороны смотрю. Ужасно странное чувство, — подхватил Альфред.       Брагинский удивленно пожал плечами.       — Разве мы так выглядим со стороны?.. — и, отрицательно помотав головой, ответил сам себе: — Нет, посмотри. Коля, в отличие от меня, окружен просто крещенским холодом, а Мэттью не такой восторженный мальчик, как ты.       Джонс фыркнул.       — Это ты-то не окружен крещенским холодом? — Альфред взял из вазы красное, начищенное до блеска яблоко и со смаком откусил от него, — и совсем я не восторженный!..       — Эмили сказала, что у неё сегодня в программе танцы. Даже место для пар специально выбрали, — задумчиво сообщил Иван. — Я уже, кстати, пригласил твою младшую сестру на вальс.       Альфред недовольно сверкнул глазами.       — Тогда я тоже кого-нибудь приглашу. Ты ведь не против? — он наклонился и снизу заглянул в чуть опущенное лицо Ивана; Брагинский растянул губы в немного хитрой, немного жестокой, но впрочем — нежной усмешке.       — Попробуй.       — А вот и попробую!       Иван пожал плечами.       — Ну-ну, попробуй! — и, хлопнув глазами, добавил: — И спать будем сегодня раздельно.       Джонс залился мальчишеским, озорным смехом. Иван прикоснулся концами пальцев к его щеке и слегка потрепал его за неё.       — Тихо, на нас смотрят, — взгляд Брагинского выразил беспокойство. — Кажется, многие знают… обо мне…       Брови Альфреда грозно сдвинулись к переносице.       — Даже если так — никто не станет болтать. У нас в доме не такие порядки. Артур не любит, когда разводят сплетни. Твоя семья ничего не узнает, — решительно заверил он.       Брагинский, коротко улыбнувшись, нагнулся к Джонсу и благодарно поцеловал его в лоб.       — Ах, вот они — голубки! — пропела за их спинами Эмили.       Ал и Ваня обернулись к ней. Брагинский мгновенно побледнел и раскрыл от ужаса глаза, и пальцы его руки, лежавшей на колене Альфреда, сжались со страшной силой, так что Джонс чуть не вскрикнул. Он в смятении посмотрел на Ивана.       — А это — Гюнтер Майер, мой бойфренд, — Эмили припала к плечу невысокого статного молодого человека и радостно закивала. — Хотела вас познакомить. — Это — Альфред — мой старший брат — и Иван, — девушка запнулась на мгновение, — его возлюбленный. Помнишь, я тебе рассказывала?..       Молодой человек с совершенно белыми волосами и такой же белой кожей учтиво улыбнулся Альфреду. Однако Джонсу в безукоризненно вежливом выражении его лица почудилась какая-то неявная угроза. А вот на Ивана «бойфренд» Эмили не обратил никакого внимания, не взглянул даже. Брагинский же сидел, прямо уставившись на Майера, бледный и окаменевший, с чуть приоткрытыми посиневшими губами. Он ничего не говорил. Эмили быстро заметила реакцию Вани и смутилась, начала щебетать о чем ни попадя, лишь бы скрыть своё и чужое замешательство.       — Гюнтер — немец, но большую часть жизни прожил в Америке, — она обняла руку Майера и с неподдельной, лучистой нежностью взглянула на него. Молодой человек ответил возлюбленной не лишенным приятности и любезности взглядом, в котором, однако, довольно чуткий Альфред не смог уловить никаких особенных чувств. Да и весь вид Гюнтера был отталкивающим, болезненно запоминающимся — по всей видимости, из-за альбинизма. Но черты — холодные и строгие — показались Алу до странного знакомыми.       — Гюнтер работает в банке. И, видите ли, он не слишком богат, но недавно мы узнали, что умер какой-то его дальний родственник и оставил ему довольно большое наследство, — продолжала Эмили. — Милый, правда? Скажи же что-нибудь! А то я, как дура, одна за тебя отдуваюсь!       — Да, всё верно, dushenka, — ответил Гюнтер, скупо и снисходительно улыбаясь ей.       Иван вдруг содрогнулся от этого последнего слова, точно ему нож под ребра вогнали. Альфред изумленно взглянул на него и ободряюще сжал его руку.       — Тебе нехорошо?.. — шепнул Джонс.       Гюнтер метнул быстрый, горячий взор на Ивана и Альфреда и снова устремил его на девушку. Эмили зарумянилась от удовольствия, что он так её назвал. Она не заметила, как среагировал Брагинский, потому что вся была поглощена своей пассией, и снова нежно, с искринками смеха в голосе затараторила:       — Он всё время меня так называет! И никогда не говорит, что это значит и на каком языке! Наверное, на немецком?!       — На русском.       — На русском.       Иван и Гюнтер произнесли это одновременно. Майер смерил Брагинского презрительным, долгим взглядом, который уже совсем пришелся не по душе Альфреду, а Ваня, напротив, опустил глаза.       — Это значит: «дорогая» или «милая», — облизав сухие губы, досказал Иван.       — Ах, Гюнтер, не знала, что ты умеешь по-русски! — восхитилась Эмили. — Ты у меня такой умный! — Её глаза засияли от гордости.       — Немного умею, — спокойно подтвердил тот.       — И какое интересное совпадение… — Эмили вдруг замолчала, словно только сейчас заметила бледность и волнение Ивана; но она тут же отогнала дурные мысли и тряхнула головой: — Так вот, я же не договорила! Теперь, когда у Гюнтера есть состояние, мы можем пожениться! Это совсем не будет мезальянсом, правда? Ты же не против женитьбы, милый?..       — Не против, dushenka, мы обязательно поженимся, если ты этого хочешь, — отозвался Майер.       Иван поднял глаза; губы его дрогнули и растянулись в нелепой, злой усмешке. Альфред уже догадался, что здесь что-то неладно, и теперь внимательно изучал Брагинского, переводя взгляд с него на Гюнтера — и обратно.       — Было бы здорово, если бы мы сыграли две свадьбы одновременно. Это так романтично! Правда, тогда придется растянуть праздник на неделю, а то и на две! И гостей будет очень-очень-очень много! — залепетала с живостью Эмили; однако какая-то подозрительная складочка залегла у ней промеж светлых бровей.       — Две? — вежливая улыбка на лице Гюнтера померкла, и он с удивлением посмотрел на девушку.       — Да! Альфред и Иван тоже скоро поженятся! Ал сделал предложение, и Ваня согласился! — охотно разъяснила Эмили.       Белое лицо Майера сделалось еще белее, хотя казалось, что это уже невозможно. Оно приобрело почти призрачную прозрачность, а удивительные и притягательные глаза его с красным отливом сузились в недобром прищуре. Он перевёл взор на Ивана, который, все так же кривя губы в ожесточенной усмешке, посмотрел на Гюнтера в упор. Джонсу стало не по себе, когда он заметил, как они переглянулись между собой.       «Нет, они точно знакомы. И не просто знакомы, но очень близки или очень ненавидят друг друга. Но Людвиг?.. Я думал, Ваня — с Людвигом?..» — думал про себя Альфред.       Взгляд Гюнтера скользнул с лица Ивана вниз — на его грудь — и вдруг — Майер усмехнулся с выражением душевного облегчения и удовлетворения. Из-под рубашки Брагинского выбился золотой крестик, данный ему матерью, который Ваня решил носить несколько дней назад. Его-то и увидел Гюнтер. Альфред уловил этот мимолетный взгляд и эту усмешку, но не понял их значения. Зато Иван, вероятно, понял и с вызовом, отчетливо прозвучавшем в его нетвердом голосе, проговорил:       — Да, мы женимся.       Лицо Майера потемнело и как-то угрожающе осунулось, наполнилось тенями; он невидящими, устремленными как бы сквозь предметы глазами оглядел Ивана, снова прищурился, снова усмехнулся. Эмили и Альфред со всё нарастающим беспокойством наблюдали за этой сценой.       — Поздравляю… вас… — голос Гюнтера прозвучал странно и хрипло, как будто у него перехватило дыхание.       — Благодарю, — холодно и поспешно отозвался Иван; казалось, ему непременно нужно оставить в этом странном разговоре последнее слово за собой.       И они вновь мгновенно переглянулись: Брагинский — всё с тем же вызовом и силой, Майер — с какой-то слабой, бледной улыбкой и кровью, зловещим отблеском плеснувшейся в его глазах. Эмили не вытерпела и мягко ухватила своего жениха за руку, потянула его от Вани и Ала.       — Гюнтер, милый, да ты, я вижу, заигрываешь с Ваней! Ну нет! Ты — мой! А Ваня — Альфреда! — Она засмеялась, но в её повадке и выражении лица читались ревность и тревога. — Пойдем же! Мне еще нужно познакомить тебя с Артуром и Франциском!       Они удалились. Альфред и Иван молчали. Брагинский постепенно приходил в себя; он ни на кого не смотрел, бездумно пялясь в пустоту. Джонс снова опустил свою руку на его. Она была мертвенно холодна. Иван никак не откликнулся, погруженный в размышления.       «Я не стану спрашивать теперь… не стану…» — Альфред грустно повёл глазами по зале, рассматривая гостей.       Вот Мэттью и Николай. Мэттью оперся одной рукой о спинку стула за плечами Коли, а другой, думая, что на них никто не обращает внимания, — отвел с его глаз длинную чёлку и теперь смотрит с восторгом в его аккуратное, чуть покрасневшее лицо. Вот Артур и Франциск. Бонфуа всё время смеется, то и дело касаясь Кёркленда и блаженно припадая к его плечу. Они говорят с Эмили и Гюнтером, которые тоже смотрятся премилой парочкой. А там — поодаль у стола — стоят Александр и Анна — и о чем-то увлеченно переговариваются, взглядывая в их, Вани и Ала, сторону. А оркестр играет какой-то приятный старинный вальс, от которого не то тошно, не то волнительно, но танцевать не хочется. Джонс отыскал взглядом и Алису. Она стояла в гордом одиночестве с видом строгой монашенки и тоже — как странно! — смотрела на них — на Альфреда и Ивана. Смотрела и поминутно сжимала губы, почти не замечая обращенных к ней реплик и лиц.       («Все счастливы… один я — несчастлив. Алиса — тоже несчастлива… но почему она?..»)       Иван вдруг поднялся и бесцветно улыбнулся Альфреду.       — Эмили зовет. Я обещался ей спеть, а она будет мне аккомпанировать. Прости, — он наклонился к Джонсу. — Не думай, пожалуйста, ни о чем. Ты всё равно не поймешь. — И, поцеловав его в лоб, у корней волос, пошел к Эмили; Гюнтера с ней уже не было.       И Ваня действительно спел, а младшая сестра Альфреда сыграла на фортепиано. Иван стоял в небрежной позе и, слегка прикрыв глаза, выводил своим высоким, нежным голосом задумчивый и печальный, как зимняя ночь, романс Шуберта*.

Fremd bin ich eingezogen, (Чужим пришел я,) Fremd zieh' ich wieder aus, (Таким же чужим покидаю я тебя,) Der Mai war mir gewogen (Май благоволил ко мне) Mit manchem Blumenstrauß. (Букетами цветов,) Das Mädchen sprach von Liebe, (Девушка говорила о любви,) Die Mutter gar von Eh', — (Мать — даже о браке,) Nun ist die Welt so trübe, (Теперь же этот мир вызывает уныние,) Der Weg gehüllt in Schnee… (Дорогу замело снегом…)

      Заметно было, что петь Ивану очень тяжело и что он едва успевает переводить дыхание. Сильная бледность оттеняла его крупные впавшие глаза с нездоровым блеском, но он был даже красивее, чем обыкновенно. Их с Эмили окружила небольшая толпа гостей. Анна прослезилась от гордости за сына — она впервые слышала, как он пел. Впервые слышал это и Александр. Обыкновенная мрачность и враждебность к Ване соскочили с него, и он удивленно, потерянно смотрел то на Ивана, то на жену, то на Олега и Николая. Другие гости — кто слушал молча, кто тихо перешептывался.       В толпе гостей стоял и Гюнтер. Он смотрел не на Эмили, прелестную и закрасневшуюся от старательной игры, он смотрел на Брагинского. И в глазах Майера было столько нечеловеческой темной страстности, столько любви и злобы, уродливо сросшихся и вплетённых одна в другую, как алая лента в черную, зловеще густую косу, что у Джонса — который не мог разгадать этот взгляд и этого странного человека, но знал, что судьба еще крепко свяжет их и не раз столкнет, — у Джонса стыла кровь в жилах, когда он смотрел на Гюнтера, когда видел, как на его приоткрытых губах горит и бьется, готовое снова сорваться, то едкое и злое — как казалось Альфреду — слово, которое он обращал не к невесте, но к нему — к Ване.       «Dushenka».       «Душенька».

***

      Весь вечер после праздника Иван, таясь от Альфреда, пытался кому-то позвонить. «Пытался» — потому что трубку тот, кому он звонил, не брал. Брагинский с беспокойством смотрел на экран и кусал губы. Когда входил Джонс, он прятал телефон под подушкой. Альфред с досадой и горечью усмехался. Если бы Ал захотел, он бы легко мог выяснить, какие номера набирает Ваня. Только толку Джонс в этом не видел. Или просто не хотел видеть.       Лишь один раз Брагинский смог до кого-то дозвониться, но разговор не продлился долго, и после него Иван появился на пороге спальни очень бледным, с остекленевшими, мутными глазами.       Альфред ничего не спрашивал. Иван пообещал рассказать ему всё после свадьбы. Так и сказал — «Я расскажу всё». Не понятно, почему он выбрал рубежом ничего не значащую церемонию, когда расписаться они с Алом могли хоть сейчас, но у Джонса уже не было сил возражать. К тому же чем дальше, тем ему самому делалось страшнее узнать правду. Ведь здесь было не шуточное дело, не какая-нибудь легкая смешная интрижка. Здесь была и месть, и кровь, и неконтролируемая страсть — и Альфред это подсознательно чувствовал и сжимался внутренне от ожидания развязки, которая, конечно, не могла не последовать в скором времени.       А пока… пока Брагинский был с ним — так о чем ему, Алу, беспокоиться?..       Иван опять, ничего не сказав, вышел из комнаты в коридор. Джонс поёрзал на своем месте на кровати — он уже собирался задремать — ожидая его возвращения, но Брагинского всё не было. Альфред занервничал.       Недавно у Джонса появилась странная особенность — порождение постоянного стресса и боязни потерять любимое существо: когда Иван пропадал из поля его зрения и Ал не имел понятия о его местонахождении, Джонс начинал сильно беспокоиться и не находил себе места, пока не отыскивал Брагинского. При чем мучение не видеть Ивана было столь невыносимо и сосуще, что причиняло почти физическую боль. И теперь Ала схватил спазм тревожного страха. Он полежал еще некоторое время, прислушиваясь, однако шагов за дверью не раздалось. Тогда Альфред поднялся с кровати и натянул футболку — ему тут же стало зябко. Он вышел из спальни и пошел босиком по мягкому ковру коридора, мимо тускло сияющих ночников и темных, молчаливых окон с видом на черный сад и аллею.       — Ваня… — робко окликнул он; ответа не последовало.       На этом этаже находились только их с Иваном спальня и нежилые помещения.       («Может, он у Мэттью или у Эмили?»)       Альфред поднялся на этаж выше, ступая по ледяным мраморным ступенькам и чувствуя, как холод от них течет вверх — по всему телу. На верхнем этаже отчего-то было еще темнее и мрачнее. Зато дверь в комнатку Эмили оказалась приотворена. Жёлтая полоска света от двери лежала на полу рассеянным призрачным пучком. Альфред подошел поближе. В комнате горячо о чем-то спорили. Джонс затаил дыхание, стоя у двери. Говорили Эмили и Иван.       — Не верю! Не верю! — это Эмили; она мерила свою спальню шагами и задыхалась от возмущения и слёз. — Ты лжешь!       — Зачем мне это делать? Сама подумай… — возразил ей ровный и спокойный голос Ивана. — Ты говорила, что полюбила меня как брата. Я полюбил тебя — как сестру. Мне, может быть, в жизни только и недоставало такой чудесной сестры, как ты. Я просто не хочу, чтобы он причинил тебе вред.       — Неправда! — воскликнула она в отчаянии. — Этого не может быть!       — Зачем мне врать тебе? — настойчиво повторил Брагинский.       — П-потому что… — голос Эмили пресекся от волнения; она несчастно всхлипнула, — т-ты просто завидуешь! Почему ты не говорил об этом раньше?! Неужели ты не знал?!       — Я думал… я не мог поверить…       — Нет! Ты оправдываешься! Ты не говорил, потому что тебе это не нужно было! А когда ты увидел, как мы с ним счастливы, ты…       — Что?.. — голос Ивана помрачнел и приобрел угрожающий оттенок.       — Ты завидуешь мне! Ты ревнуешь его ко мне! — Эмили снова всхлипнула, и Альфред услышал, как она упала на кровать и глухо, сдерживаясь, зарыдала. — Неправда! Неправда!.. Это неправда… — простонала она.       — Эмми, пожалуйста, успокойся. Ты сама знаешь: я люблю Альфреда… — На этих словах Ивана сердце Джонса сильно застучало. — Тебе тяжело сразу принять то, что я сказал. Я понимаю. Я просто должен был предупредить тебя. Ты не ребёнок, но — я боюсь — влюбленную девушку очень легко обидеть и… обмануть.       Эмили заплакала пуще прежнего:       — Ты врёшь… уйди… уйди… не хочу тебя больше видеть!..       — Я хотел сказать об этом Артуру, но решил, что, может, не стоит…       — Артур?! — вскинулась Эмили. — Артур бы поверил во весь этот бред и тогда бы точно запретил мне видеться с ним! Не смей! Не смей даже думать об этом! Если ты расскажешь, то разрушишь мне жизнь… — она жалобно взвизгнула, как будто её укололи. — Я его люблю! Люблю! И он меня любит!.. Ты врёшь! Ты ревнуешь!       — Он игрок.       — Врё-ёшь! — отчаянно взвыла она. — Замолчи! Он — сын некрупного банкира! Он учился в университете в Бостоне! А ты — лжешь, потому что тебе не хочется отдавать его мне! Тебе хочется, чтобы тебе принадлежали оба — и Альфред, и он! — Голос Эмили, дрожащий и обрывающийся от слёз, стал злым и неприятным. — Уходи! Уходи! Я не хочу тебя видеть!       — Эмили… я думаю: Артуру и Алисе лучше знать…       — Только попробуй! Только попробуй! А-ах! Зачем только Альфред привёл тебя сюда?! Ты ничего не принес нам, кроме горя! Уйди! Уйди!       Альфред услышал, как Иван резко поднялся со своего места. Джонс перепугался и, стараясь не шуметь, побежал по коридору — по лестнице — в комнату. Он задыхался; в голове лихорадочно вертелись обрывки фраз, плач Эмили и тихий, успокаивающий голос Брагинского.       — Что же это такое?.. В самом деле… ничего не понимаю… — побледневшими губами прошептал Альфред и лег на кровать, укрываясь с головой и притворяясь, будто спит. Вскоре явился и Иван. Он разделся и устроился рядом, обнял Джонса одной рукой. Он был абсолютно спокоен, ничем себя не выдал и сразу же уснул; дыхание его сделалось ровным и глубоким. Ал же, напротив, долго не мог прийти в себя, снова и снова прокручивая в голове разговор между сестрой и Ваней и допытываясь его значения. Неужели они говорили о Гюнтере?       Вскоре, угревшись в тепле и объятиях Ивана, Альфред стал задремывать — и, наконец, провалился в глубокий сон. Он не слышал и не видел, как Брагинский приподнялся на локтях, чутко прислушиваясь к чужому дыханию, как он неспешно, без лишнего шума, оделся и укутал шею своим любимым шарфом, как с печальной усмешкой оглядел комнату и вышел прочь.       …с Альфредом было очень просто. Просто… Иногда — даже слишком. Так размышлял про себя Иван. «Просто» — потому что Ал был донельзя наивен и доверчив. И хотя просыпались в нем иногда прозорливость ума и непреклонность характера — с ним еще можно было сладить, потому что, по сравнению с Брагинским, он смотрел совсем мальчиком. А вот с тем — сладу не было никакого… Ивану ужасно хотелось покурить. Он не курил уже очень-очень давно — с тех пор как поселился в этом доме. Тут было не принято, да и Альфред настаивал, чтобы он бросил. А нервы совсем — ни к черту, а никотин так расслабляет и размягчает… Иван прошел через гостиную, в которой они с Джонсом недавно танцевали. Он огляделся, задумчиво повертел головой — и усмехнулся, досадуя на себя.       — Что же это такое со мной? Я ведь ненадолго… мне незачем прощаться… — проговорил он и толкнул застеклённую дверь, ведущую в сад.       На улице стояла последождевая сырость. Ветер набегал порывистыми влажными струями. Небо до сих пор оставалось обложенным тучами. Ни звёзд, ни луны видно не было. От этого ночь казалась еще темнее, еще неприветливее. Иван спустился по ступенькам — в сад, заложив руки в карманы. Ему сделалось холодно и тоскливо. И волнение поминутно сжимало сердце, потому что, в сущности, он сбегал, точно вор.       Хотя как он мог сбежать?.. Он прекрасно знал, что так запросто его с территории особняка не выпустят. Он думал попросить Эмили, но с ней — произошел другой разговор. Оставался еще Мэттью, но, чтобы добраться до его комнаты, не сообщающейся с их крылом, нужно было обогнуть особняк с правой стороны. Пройдя сад, Брагинский очутился в темной аллее и замер, прислушиваясь. За его спиной вдруг послышались быстрые шаги. Иван весь похолодел и обернулся в темноту. Из неё выступила Алиса.       — Мисс Кёркленд, вам не спится?.. — спросил он её с замирающим сердцем и почему-то — шепотом.       Она не ответила. Брагинский почти не различал её черт в сгустившемся мраке, только темно-зеленые глаза Алисы странно и загадочно поблёскивали. Иван взглянул на неё. Она стояла немая и неподвижная, как статуя, со стиснутыми губами, с мрачным и строгим, почти озлобленным выражением лица. Брагинский повернулся и пошёл под темными сводами переплетённых липовых ветвей, которые смутно дышали и шевелились, растревоженные сырым черным ветром. По опавшей мокрой листве следом за ним зашуршали и её шаги.       — Мисс Кёркленд, вы тоже прогуливаетесь? — в недоумении Иван покосился на неё через плечо: он-то думал, что Алиса оставит его. Но она — странная девушка! — только молчала в ответ. Брагинский остановился.       В это время из-за черных туч выглянула луна. Её неверный серебряный блеск стал сочиться сквозь сетку ветвей, сочиться крупными каплями на лицо Кёркленд. И в этом сумраке и лунном призрачном сиянии ночи оно было и холодно, и красиво, и… зловеще.       — Мисс Кёркленд, я знаю, вы меня ненавидите. Ваша правда — есть за что, — начал Иван. Ему казалось, что он говорит с бездыханным камнем. Алиса стояла перед ним, презрительно подняв подбородок и сложив на груди руки. — Пожалуйста, выпустите меня с территории особняка. Мне нужно уйти. Я не хочу, чтобы Альфред знал о моем отсутствии. Я вернусь к утру. Можете вы сделать так, чтобы меня впустили обратно?.. — не скрываясь, попросил у неё Брагинский.       Алиса, по-видимому, несколько удивилась такой просьбе и главное — прямоте этой просьбы. Она чуть-чуть изогнула бровь, еще сильнее сжала губы, но лицо её не выразило никаких эмоций.       — Я прошу вас, потому что Артур этого не позволит. А мне очень нужно. От этого будет зависеть… — Иван помедлил, разглядывая стоящую перед ним девушку, — зависеть мое счастье и… моя жизнь.       Алиса отвернулась и быстро зашагала вдоль аллеи. Брагинский послушно двинулся следом, едва поспевая за ней. Дойдя до конца, они свернули и вышли на мощеную тропинку. Впереди неясным силуэтом чернел выключенный фонтан со статуей полуобнаженной женщины, в античном стиле.       — Мисс Кёркленд… — опять позвал он. — Я знаю, вы мне не откажете в помощи.       Она обернулась к нему и резко вскинула на него сверкающие темным, жгучим блеском глаза.       — Почему вы уверены в этом? — спросила она леденящим тоном. Вся осанка её, весь вид, выражение лица, даже то, как она сложила руки — всё дышало той же холодной строгостью и благородством линий, какие были и у античной статуи. Иван сначала растерялся. Кёркленд впервые за долгое время обратилась к нему. Она не говорила с ним с той самой их встречи в библиотеке Артура.       — Вы их сестра. Вы с ними единоутробные, я знаю. Не может сестра Мэттью, Альфреда и Эмили быть жестокой и несправедливой, — отозвался он.       Она холодно усмехнулась; но глаза её впились в его лицо — жадно и злобно.       — Что ж, я вас выпущу, если вы так рветесь, — погодя немного, медленно отвечала Алиса. — Но вот, что я вам скажу: если вы вернетесь — пеняйте на себя.       Брагинский ласково улыбнулся и протянул к ней руку в знак благодарности, но она отшатнулась от него, как от огня. Белые в сумраке щеки Кёркленд потемнели от прихлынувшей краски.       — Спасибо. Вы хорошая, хорошая… — Иван словно не заметил её смущения, однако не заметить его было невозможно.       — Нет, вы меня не поняли. Я сказала: только посмейте вернуться, и я найду способ причинить вам немало вреда, — сквозь зубы прошипела Алиса.       Брагинский продолжал улыбаться, пристально рассматривая её. Она тоже хранила раздраженное молчание. Иван, усмехнувшись чему-то, наконец произнес:       — Вы хотите, чтобы я не возвращался к вам в дом? Мне кажется… простите, но мне кажется, вы хотите, чтобы я не возвращался к Альфреду, — в голосе его зазвучало легкое, насмешливое снисхождение.       Лицо Алисы перерезала косая едкая усмешка; взгляд сделался жестоким и нетерпеливым.       — Понятия не имею, что вы там себе напридумывали. Впрочем, с идиота, с сумасшедшего спрос небольшой, — произнесла она тоном, сочащимся ядом.       Иван тихо рассмеялся.       — Да, с меня, правда, какой спрос, мисс Кёркленд? Я не только идиот, я еще, по-вашему, и слепой. Верно?..       Она не ответила, стремительно развернулась на каблуках и молча повела Ивана по каменной тропе мимо фонтана. Они шли долго. Брагинский начинал потихоньку задыхаться от ночной росы. Из-за сильной влажности за грудиной у него болело еще острее. Ваня остановился и раскашлялся. Обычно приступы проходили быстро, но на этот раз он долго не мог унять кашля; слёзы брызнули у него из глаз; он со страданием, исказившем его черты, схватился за грудь. Алиса молча наблюдала за ним.       — Вы больны, — произнесла она, когда ему стало лучше.       Однако Иван, стараясь отдышаться, мотнул головой.       — Нет, я простужен. Пожалуйста, пойдемте, мне нужно вернуться утром. У меня мало времени.       Наконец они вышли из сада и очутились возле автомобильной стоянки. Алиса указала Брагинскому путь и напоследок сообщила:       — Идите один, я позвоню, предупрежу охрану. Они вас проводят.       Иван поблагодарил её и двинулся в указанном ею направлении. Алиса же долго смотрела ему вослед с озлобленным, сосредоточенным выражением лица. Тяжело и нервно вздохнув, она достала телефон и позвонила.       — Алло? Вы мне срочно нужны, да-да, прямо сейчас. Инструкции я вам вышлю. Исполните всё точно так, как я укажу. А о деньгах не беспокойтесь. Я на это не скупа. И да — сделайте как можно больше фотографий. Я сама выберу те, которые подойдут больше всего для моего дела.