Золотой и белый

      Он ушел. Известие это, как камнем, придавило Альфреда, отяжелило чувства и сердце.       В доме все уже знали. Артур сдержанно негодовал, потому что он ненавидел, когда что-то — или кто-то — выходило из-под его контроля. Эмили была непривычно молчалива, задумчива и при упоминании имени Ивана бледнела и отворачивалась. Мэттью тоже тревожился, старался успокоить близнеца, просил не делать поспешных выводов и не расстраиваться раньше времени, а подождать, когда Брагинский сам даст о себе знать. Иван с Альфредом едва ли не поженились, не мог же Ваня быть настолько непостоянным. А то, что ушел ночью, не спросившись, — ну и это ничего страшного! Просто не хотел, чтобы Альфред увязался за ним, помешал какому-нибудь важному делу своей настырностью и неосторожностью — в конце концов, Брагинский ведь не в тюрьме у Джонса живет! Ал внимательно выслушивал Мэттью, даже отходил немного и переставал сердиться на Ивана, но не беспокоиться он не мог. Когда пришло время узнать, кто именно выпустил Брагинского, Алиса вполне открыто и безбоязненно заявила, что это сделала она. Кёркленд, конечно, не упомянула о том, что Иван собирался к утру возвратиться. Альфред прожигал старшую сестру гневным взглядом и сжимал кулаки — ох, как не нравился ему тон, с каким она говорила о Брагинском, и как отвратителен ему казался весь её брезгливый, холодный вид. Алиса не стала отвечать на расспросы Ала о подробностях их с Иваном разговора и захлопнула дверь своей спальни у него перед самым носом. Ей до них обоих не было никакого дела. Её попросили — она исполнила, потому что она уважает свободу других людей. Альфред точно отвернул бы Алисе голову, наплевав на то, что она девушка и его сестра, если бы не переживал за Ивана и не спешил отыскать его.       Одно удручало Ала: Брагинский ведь мог и не хотеть, чтобы его возвращали обратно. Но это казалось немыслимым: не вязалось со всем его поведением и словами в последние недели.       Время уже клонилось к полудню, когда Альфред, не дожидаясь, что Иван объявится или сообщит о себе, сел в машину и завел её. Он судорожно обдумывал, с чего начать поиски. В этот момент у него зазвонил телефон. Альфред быстро выхватил его из кармана и изумился, но на вызов ответил. Это был Феликс.       — Альфред?..       Джонс весь всполошился.       — Да! Да! Ваня — ты знаешь, где он?! — почему-то Ал сразу догадался, что Лукашевич звонит именно по этому поводу.       — У нас твой ненаглядный! Приезжай и забирай! Милости типа просим! Только, будь добр, поскорее! — Феликс говорил каким-то странным, мрачно-веселым тоном; голос его казался приглушенным.       — С Ваней что-то случилось?! — Альфред, одной рукой держа телефон, другой — повёл машину, чтобы не терять времени даром, выехал со стоянки.       — А? — Лукашевич помолчал, как будто обдумывая свой ответ. — Не то чтобы…       — Ему нужен врач? Вы можете вызвать?!       — Что?! Нет, нет! Он в порядке! Просто приезжай поскорее! — И Феликс отключился.       Альфред глубоко и взволнованно выдохнул. Теперь по крайней мере он знал, где находится Брагинский. «Говорит, что Ваня в порядке, а сам торопит побыстрее приехать!» — недоумевал Джонс.       Вскоре Ал уже стоял у черного входа в бордель. Странное чувство охватило его: как будто он попал в заколдованный круг, и всё никак не может вырваться, и сама судьба снова и снова возвращает его к этой двери — проклятой или счастливой — Джонс об этом не думал. Дверь была закрыта, за ней слышались чьи-то приглушенные голоса. Альфред постучался, дверь приотворилась, в щели между створками замерцал кошачий зеленый глаз Лукашевича.       («Странно! Как и тогда!» — изумился Джонс.)       — Это типа ты, Альфред?.. — Феликс с беспокойством всмотрелся в гостя.       — Конечно, пусти!       Лукашевич открыл дверь, бросил стремительный взгляд за спину Джонса, как будто проверяя, нет ли с ним еще кого-нибудь, и только тогда отошёл с прохода, приглашая Ала войти.       Почти все девушки разошлись — время было нерабочее. В черно-красной комнате царил бархатный полумрак. В окно, с приподнятыми, багряными, из тонкой кружевной ткани занавесками, сочился легкий солнечный свет, и в нём сонно и томно, как снежинки, парили крупицы пыли. У туалетных столиков сидела Асель, встрепанная и уставшая; она подкрашивала себе перед зеркалом алой помадой губы, иногда с ужимкой причмокивая ими. На стуле у входа, где раньше всегда располагался для ожидания Джонс, теперь обнаружился Торис. Дверь в общий зал была распахнута: оттуда слышались тихие ленивые звуки музыки, говор людей, звон посуды и грохот передвигаемых столов и стульев. Когда Альфред нарисовался на пороге, Асель метнула на него мгновенный взгляд, покачала головой с какой-то насмешливой, снисходительной улыбкой и снова принялась за свой макияж. Торис вскочил со своего места и очень вежливо поздоровался.       — А где Ваня? — Альфред никого и ничего не замечал; он поспешно огляделся, но Брагинского не было.       Феликс зашикал на него.       — Что ты раскричался?! — прошипел он и, ухватив Джонса за рукав куртки, подвёл его к кровати под багровым балдахином. — Ну типа вот… — как-то грустно, со вздохом произнес Лукашевич — и был сам на себя не похож.       Альфред заглянул под опущенный балдахин. На кровати спал Иван, прикрытый одеялом. Он лежал на боку, подложив под щеку ладонь и зарывшись лицом в огромную подушку. Он дышал очень спокойно и расслабленно. Джонс немного опешил. Феликс наклонился к Ивану и слегка потряс его за плечо.       — Вставай давай, Ваня. Хватит дрыхнуть. Твой женишок припёрся, ждёт не дождётся тебя.       Брагинский раскрыл глаза и осоловело, медленно поморгал ими. Взгляд у него никак не хотел фокусироваться. Альфред с изумлением и огорчением почувствовал, что от него пахнет спиртным. Лукашевич, видя замешательство Джонса, быстро шепнул ему на ухо:       — Мы его чутка напоили, чтобы он успокоился, а потом он заснул. Сейчас придет в себя, не бойся, — Феликс отошел и дал Альфреду место.       — Ваня? — позвал Джонс.       Брагинский поморщился и наконец посмотрел на Альфреда. Хмель мгновенно соскочил с него. Иван приподнялся на локтях, и Джонсу стало хорошо видно его лицо — измятое, бледное, с заострившимися чертами и тусклыми, в опухших от слёз веках глазами. Ал хотел упрекнуть его — зачем он сбежал, зачем опять пришел сюда — в это ужасное место, но, увидев Ивана, не сумел: язык не повернулся. Джонс опустился рядом.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он.       Брагинский сел на кровати. Он был обнажен по пояс, и придерживал у груди покрывало, слегка сутулясь и выставляя аккуратную цепочку позвонков на спине. Иван на слова Альфреда улыбнулся нехорошей полуулыбкой и отвернул лицо.       — Ничего, нормально, — и, из-за плеча оглядев Джонса, добавил вполголоса: — Злишься, да?..       Ал отрицательно мотнул головой. Да, он злился, когда не нашел Ивана в особняке, злился, когда допрашивал Алису, злился даже, когда ехал сюда, но теперь — он чувствовал только жалость, горячей волной прихлынувшую к сердцу, — жалость к Брагинскому — такому худому, беспомощному, растерянному, с темными впавшими подглазьями и белой кожей с нездоровым голубоватым бархатным отливом. Джонс тревожился за него. Он бы не сумел досконально проанализировать, какую беспорядочную и острую смесь ощущений испытывает в эту минуту, но любой бы, взглянув на Ала, сказал бы без раздумий, что это и есть любовь.       — Поедем домой? — улыбнулся Джонс. Хорошо, что Иван говорил с ним обычным будничным тоном и смотрел так же ласково, как всегда.       Брагинский добела прикусил губу и как-то весь сжался, застыдился, покраснел.       — Эй, ты чего?.. — Альфред тихонько погладил его по плечу — показавшемуся Алу особенно нежным и острым; Иван поймал на себе его взгляд, в котором читались и мучение, и забота, и преданность, и любовь, не выдержал, пожался, как от сквозняка, и немного отклонился, однако Джонс руки не убрал, удержал Брагинского на месте, а пальцами другой руки осторожно провел по Ваниному лицу. Джонс думал, что так скорее приободрит Ивана, выглядевшего очень несчастным. Только вышло совсем наоборот. Брагинский искривил рот в горькой усмешке:       — Нежность-то твоя мне хуже упрёка. Почему не спросишь, как я здесь оказался и что делал?..       Альфред погрустнел, но улыбка всё равно не покинула его лица.       — Сам расскажешь, если захочешь, — ответил Ал. — Поедем домой. Мои не узнают, что ты был здесь. Я что-нибудь навру. Ничего… поехали… я так рад, что ты в порядке…       Губы у Ивана сильно задрожали; он рывком придвинулся к Альфреду и упал ему прямо в руки, обняв за шею. Джонс изумился. Асель тихо встала и, ласково улыбаясь своим некрасивым, нежным ртом, вышла в общий зал. Феликс и Торис последовали за ней, обменявшись веселыми взглядами и взявшись за руки.       — Ваня, ты плачешь?.. — шёпотом спросил Ал. Иван прятал лицо у него на плече и крепко прижимался к нему.       — Слёзы навертываются, — Брагинский поднял голову: глаза его действительно подернулись пеленой, — и из-за них я ничего не вижу — только какие-то мутные жёлтые пятна. Я как будто слепой — да я и вправду слеп! — Иван сморгнул, и слезы покатились по его щекам; Альфред утёр ему лицо ладонью. Джонс сильно смутился, не знал, что ответить, как утешить, но вся его душа была полна Иваном, а он не умел сказать ничего ободряющего, потому что и у него самого слёзы заклокотали в горле, и защемило в сердце от сострадания и любви — больно, больно.       — Поехали домой, — тихо попросил Джонс.       Брагинский закивал головой и так же еле слышно ответил:       — Хорошо, хорошо…       Они попрощались с Торисом, Феликсом и Асель, вышли через черный вход и сели в автомобиль. У Альфреда полегчало на душе — как будто гора с плеч свалилась. Настроение было легкое и просветленное. И даже Иван, как бы вторя этому настроению, — улыбался. Всю дорогу они чувствовали себя очень счастливыми, не подозревая, что их ожидает дома.       Подъезжая к особняку, Джонс почуял неладное. Какой-то озноб пробрал его до костей. Он посмотрел на Брагинского — тот тоже весь подобрался, насторожился и помрачнел. Когда они вошли в вестибюль — горничная — похожая на сицилианку женщина — сообщила им, что совсем недавно прибыла семья Брагинских. Теперь они в гостиной. «Говорят о вас», — доверительно прошептала служанка, кивая Ване. Брагинский побледнел и переглянулся с Джонсом.       — Ты пока посиди в нашей спальне, — проговорил нерешительно Альфред. — А я узнаю, в чем дело.       Иван согласился. Альфред проводил его в комнату и, поцеловав, побежал в гостиную, где должны были принимать гостей.       Своим приходом он прервал какой-то спор. Все были в сборе, даже Алиса не побрезговала явиться. Она была удивительно нарядна: в черном длинном платье с кружевным воротничком и огромной бриллиантовой брошью, зловеще сверкавшей на её груди, как страшный, искусственный глаз. Она стояла у окна, скрестив руки, с торжествующим выражением лица. Её фигура сразу же привлекла внимание Альфреда. В ней было что-то роковое — живое предзнаменование большого горя. И только потом Ал увидел Александра — с плотно сжатыми губами и налившимися черной злобой глазами, Анну — спрятавшую лицо в носовом платке и вздрагивающую от рыданий, Олега, Николая, Мэттью и Эмили — потерянно и бледно воззрившихся на Альфреда, и, наконец, Артура.       — Ты нашел Ивана? — был первый вопрос Кёркленда, нахмуренного, с огневым румянцем во всю щеку — румянцем не то гнева, не то стыда — не разобрать.       В Альфреде как будто что-то оборвалось, ноги потяжелели, он остановился посреди комнаты, не в силах двинуться с места.       — Ты нашел его?! — яростно воскликнул Артур, видя, что младший брат онемел от ужаса.       Альфред не без робости кивнул. Анна посмотрела на Ала и снова уткнулась в ладони, громко всхлипнула. Олег старался ободрить её, гладил по спине. Он шептал матери что-то успокаивающее, и Джонс уловил слова: «Не плачь. Ничего не поделаешь. Если это правда, Ваня не виноват. Он был совсем один…» Артур, стоявший возле камина и оперевшийся на каменную перекладину, покраснел еще сильнее и стиснул зубы, руки его то сжимались в кулаки, то разжимались — это выдавало его волнение.       — Где он был? — снова спросил Кёркленд — таким же грозным, нетерпеливым тоном.       Джонс не сразу нашёлся, что ответить.       — Ему нужно было встретиться с хозяйкой его бывшей квартиры. Хорошая, приличная женщина. Он был у неё, — краснея, пролепетал Ал.       Артур вдруг вспылил:       — Не ври мне, Альфред!       — Это правда! — возразил Джонс. — Ваня звонил этой женщине вечером, после дня рождения Эмми, она не брала трубку, и он решил узнать, не случилось ли чего страшного! Когда Джоанна и Присцилла умерли, она осталась совсем одна, поэтому Ваня проведывает её!       («Что я несу?! Что я несу?! Они не верят мне!» — мысленно взвыл Альфред.)       Джонс уже догадывался, в чем дело. Но разум его еще не поспевал за чувством. Он не верил, что такое возможно.       — Не ври, — с расстановкой выговорил Кёркленд.       — Не вру, честное слово!       — Тогда посмотри на это! — воскликнул Артур и раздраженным жестом указал на круглый чайный столик возле камина. На нём что-то лежало. Джонс, как во сне, подошел. Артур отвернулся, ноздри его гневно раздувались, но взглянуть на младшего брата он не решился. На столе были разложены фотографии. Альфред чуть-чуть нагнулся, посмотрел, посмотрел, дыхание у него захолонуло, по груди точно резанули ножом, он задохнулся от ужаса — и отшатнулся.       — Что это?! — прошептал он, мертвея.       Алиса подступила к ним — с довольной улыбкой, бледной злой линией пересекшей её тонкое лицо; она догадалась, что Артуру тяжело видеть Ала, не то что — говорить с ним — и пришла на помощь.       — Это прислали нам пару часов назад с анонимной почты. — Она усмехнулась. — Вероятно, наши недоброжелатели. И вот. — Она с ликованием указала злым тонким пальцем в золотых кольцах на фотографии. — Вот, что произошло, как только его выпустили без присмотра. Шлюха она и есть шлюха. Одень его в шёлк и бархат, позволь жить в замке — его всё равно всю жизнь будет тянуть на улицу, в грязный бордель.       Альфред почувствовал, как слёзы подступили к глазам и крик врезался в горло, но застрял. Джонс мгновенно накалился от злобы и отчаяния, а лицо его исказилось таким угрожающим бешенством, что Алиса отскочила от него, а Артур схватил младшего брата за руку — между кистью и локтем.       — Не смей! Не смей!.. — закричал Джонс. Боль и злоба тяжко навалились на него, и Ал не мог справиться с эмоциями, не мог сдержаться — весь затрясся, задышал рвано и быстро.       Со своего места резко поднялся Александр. Лицо его — сумрачное и хмурое, как осенняя ночь, — сильно осунулось и потемнело, но своего волнения он не выдал.       — Мисс Кёркленд, хотя вы и хозяйка этого дома, но это — мой сын, и я не позволю так отзываться о нем в моем присутствии и в присутствии его матери и братьев. Даже если он имел, к стыду его и позору, несчастье стать тем, кем он стал. Будьте добры извиниться, — тон его был холоден и страшен.       Алиса усмехнулась, но на этот раз — менее нагло. Артур злобно зыркнул на сестру, и она, поджав губы, произнесла с достоинством:       — Прошу прощения.       Альфред в немом ужасе переводил взгляд с Артура и Алисы — на Александра и Анну.       — При них!.. — сдавленно воскликнул он, осознав наконец значение слов отца Ивана. — При них!.. Зачем?! — Он обратился к Артуру.       Светлые, выразившие неисходное страдание глаза Альфреда наполнились слезами. Кёркленд скривился.       — Не я… это она, — он кивнул в сторону Алисы, — она позвала их и всё рассказала. Я не знал. Если бы знал — не позволил бы. Мы разобрались бы сами с этим, — Артур, очевидно, имел в виду фотографии. — Без них. Им незачем было видеть. Но она распечатала и показала…       Альфред издал какое-то невнятное, страдальческое мычание и дёрнулся всем телом; Алиса вскрикнула, уловив в этом движении опасность для себя, но Альфреда успели за обе руки перехватить Артур и Мэттью.       — Паршивая сучка! — пронзительно выкрикнул Ал. — Тебя мало убить за такое! Я придушу тебя! Отпустите!       Анна заплакала пуще прежнего. Олег и Николай тоже на всякий случай поднялись со стульев, чтобы не дать Алу расправиться со старшей сестрой. Эмили подскочила к Альфреду и, обхватив его разгоряченное лицо ладонями, залепетала:       — Успокойся, Ал, успокойся!..       Альфред рвался от братьев, и красная пелена застилала ему глаза.       — Тварь! — Джонс со всей силы толкнул Артура в грудь; тот охнул, однако Ала не выпустил. Тогда на плечо взбешенного Альфреда легла тяжелая рука Александра. Джонс вздрогнул и притих.       — Так это правда, мистер Джонс?..       Альфред, не дослушав вопроса, со слезами на глазах замотал головой.       — Это правда, — непреклонно продолжал Александр, и какая-то мрачная, каменная сила зазвучала в его голосе, — что вы взяли Ивана к себе из… публичного дома?       — Нет! Неправда! — отчаянно воскликнул Альфред, однако обмануть уже никого не мог: у него на лице всё было написано. — Алиса просто ненавидит Ваню! Это ложь!       Алиса оскалилась.       — Тогда зачем Иван, — с каким бешеным наслажением перекатила она на языке это заморское имя! — потребовал, чтобы его выпустили вчера?! Ты так и не посмел сказать, где нашел его!       — Я ответил! У его хозяйки! — горячо и раздраженно возразил Джонс. — Да пустите же меня! — Мэттью и Артур на всякий случай до сих пор держали его. — Эмили, ну хоть ты-то скажи! Скажи, что Ваня… Ваня… — Ал захлебнулся от страдания.       Эмили, стоящая возле него, потупилась.       — Они бы всё равно узнали когда-нибудь… — ответила она; губы её сжимались в узкую полосочку, а по бледному личику бродили тени — тени отвращения и гадливости. — Иван сам виноват. Он ведёт себя так, как не подобает вести себя будущему члену нашей семьи. Он опозорил себя и опозорил нас. Они должны были узнать…       Джонс онемел от изумления. Что она говорила?! Он впервые в жизни остался один-одинёшенек. Никто его не поддерживал, никто не утешал. Ал был один — и против всех. А они все отвернулись от него. И от Вани — тоже.       — Эмми… — Альфред почувствовал себя совершенно прибитым, униженным и преданным — и кем? — его милой сестрой! его Эмили! Как могла она говорить так об Иване, которого любила?!       Альфред уронил голову на грудь и бессильно заплакал. Мэттью и Артур отпустили его. Александр стоял около Ала и внимательно разглядывал его. Джонс закрыл лицо ладонями. Так тошно, так беспросветно стало на душе — точно час его смертный настал!..       — …во время тайной вечери Петр сказал Иисусу: «С Тобой я готов и в тюрьму и на смерть идти». А Он ответил ему: «Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня». Вот так, Эмми. Кончилась твоя любовь. Я предчувствовал это.       В комнате находился Иван. Во всеобщем переполохе, окружившем Альфреда, его не заметили. При появлении Вани произошло какое-то сильное движение, как будто на сцене в момент страшной развязки все действующие лица резко переменили свои положения и опять — застыли, как каменные изваяния. Брагинский как-то глупо, виновато улыбался, чуть склонив набок голову. Он, вероятно, слышал бо́льшую часть разговора. Анна встала, протянула к нему руку, но он обдал её таким разящим, таким холодным взглядом, что она отдёрнула ладонь, как бы обжёгшись. Альфред всхлипнул. Эмили покрылась красными пятнами и отвернулась, уголки губ её поползли вниз, чудилось, она едва сдерживается, чтобы не заплакать. Александр помрачнел еще сильнее, провожая сына злобным взглядом. Другие побледнели, взволнованные и напуганные. Алиса — та тоже не могла отвести широко распахнутых глаз от фигуры Брагинского.       — Что за фотографии? — негромко спросил Иван.       Альфред испугался, что он может увидеть, что ему позволят увидеть.       — Не смотри… — пробормотал он побелевшими от волнения губами.       — Путь посмотрит! — злобно и ясно проговорила Алиса. — Пусть увидит, что его поведение — ни для кого не секрет и что его измена — тебе-тебе, Альфред, раскрыта!       — Не смотри, Ванечка! Твои нервы! — заволновалась Анна.       Альфред хотел удержать Ивана, однако Александр внезапно дёрнул Джонса за руку, и Брагинский успел проскочить мимо Ала к столу. Он мгновенным взглядом окинул разложенные на нём фотографии и всё понял.       На снимках был запечатлен он — Ваня. На одной — у чёрного входа в бордель — он обнимался с Асель, которая была одета в вызывающе короткую юбочку и красную майку, а Джулия и Татьяна — тоже выглядящие как типичные представительницы своей профессии — в тревоге и удивлении протягивали к Брагинскому руки. Но это было еще не самое страшное. Здесь же лежало несколько фотографий, на которых Иван — в разных ракурсах — был изображен прижатым спиной к стене в какой-то слабо освещенной подворотне — прижатым высоким крепким мужчиной. Рубашка на Брагинском оказалась расстёгнута, с одного плеча — белым блестящим пятном выступившим из полумрака — стянута; штанов на нём не было. Незнакомец, лица которого не было видно и который был повёрнут спиной к тому, кто фотографировал, поддерживал одну ногу Вани под колено, тоже остро белевшее, как драгоценная слоновая кость, другой — сжимал его предплечье. Лицо Брагинского — мёртвое, с застывшим выражением изумления и горечи — запрокинулось; глаза он прикрыл; губы тянулись в длинной усмешке; скрюченные судорогой белые пальцы его рук впились в плечи мужчины. Можно было подумать, что Иван получает удовольствие. На другом снимке — Брагинский был уже одет, сидел на корточках, удивленно приподняв голову, одной рукой обняв колени, другой — принимая из рук всё того же незнакомца пачку денег. Это были настоящие фотографии, в хорошем качестве. Это был он — Ваня. Альфред с ужасом наблюдал, как стремительно побледнел Брагинский, как задрожали его губы и как они растянулись в страшной, ласковой улыбке.       — Так вот, что это было… — тихо произнес он и обернулся.       — Ваня, скажи, что это… это… — простонал Альфред.       — Нет! — Иван вдруг весь вспыхнул, обратился к Джонсу. — Зачем меня щадить?! Вали всю правду — как она есть! Они уже знают! — Он обвёл рукой Брагинских. — Да, я занимался проституцией! Как это вышло — уже не ваше дело! А Альфред — милый, великодушный мальчик — привёл меня в свою семью и даже пожелал составить мезальянс со мной — с хастлером! Вчера ночью я сбежал! Я, правда, посетил своих подруг. Это — мои подруги — такие же несчастные проститутки, как и я! А это… — он осекся, но тут же взял себя в руки и продолжал, — да! Что ж тут такого?! Как и подобает моей профессии! И… и… деньги… — Иван похлопал себя по карманам, — ах! Какая жалость — потерял! Ну да я ради интереса! Ради самого дела — без денег!.. — Он рассмеялся — злорадно, почти безумно.       — Заткнись!.. — с ненавистью процедил Александр.       Иван посмотрел на него. И во взгляде Вани Альфред увидел — тёмную ночь, ветра, дождь, холод, страдания, непроглядность жизни, озноб, озноб…       — Прекрати, Ванечка… — жалобно попросила Анна.       — Не верю! — вдруг закричал Николай, до этого крепившийся. Но тут — слёзы брызнули у него из глаз. Мэттью, стоявший рядом, хотел взять его за руку, успокоить, но Коля с ожесточением оттолкнул его и спрятался за Олега — тоже подавленного и бледного. Черты Мэттью исказились обидой и болью.       Иван обратился к Эмили.       — Я тебе прощаю, Эмми! Ты не виновата! Ты себя не бережешь!       Потом быстро — к Алисе и — замер, скривив с мучением рот.       — И тебе тоже… прощаю! — проговорил он наконец, улыбаясь. Алиса удивленно смотрела на него, опустив руки. Вся спесь, всё торжество сошли с неё, она казалась опрокинутой, побитой.       Иван обратился и к отцу:       — Не стоило заступаться за меня! Мисс Кёркленд правду сказала — шлюха есть шлюха. Хоть в шёлк, хоть в бархат её одень! А я извиняться ни за что не буду! Ты хочешь, чтобы я повинился?! Не дождешься! Никогда в жизни не дождешься! Умру — но с гордостью скажу — кто я такой и скрывать не буду!       — Гадёныш… подонок… — Александр, оскалившись от стыда за сына и за свою семью, схватил Ваню за руку. Анна вскрикнула; Альфред хотел удержать Александра, но тот успел со всего размаха ударить сына по лицу. Иван отлетел, ошпаренный болью, прижал ладонь к щеке. Ему сделалось очень обидно и плохо.       — Завтра ты улетаешь с нами домой, — сурово проговорил Александр. — Мистер Кёркленд…       — Да, разумеется, — тут же откликнулся Артур — хрипловатым, каким-то придушенным голосом, — Иван нам не чужой. Я бы хотел, чтобы он был в порядке. И Альфред этого хочет. Но после того, как Иван не оправдал доверия, после всего этого… я не могу позволить ему остаться у нас и продолжать встречаться с Альфредом. Сегодня он переночует здесь, попрощается с Алом и соберет свои вещи. Завтра — заберете его.       Альфред почувствовал, как в груди поднимается крик. Ему хотелось кричать от несправедливости. На весь мир — кричать.       — Так нельзя!.. это нечестно… я уеду с ним… я… я…       Иван молча взял Альфреда за руку и повёл из комнаты. У Джонса перед глазами стояли слёзы — вместо лиц — какие-то мутные зыбкие световые пятна — совсем ничего не видно. И идёт он как слепой, а Ваня ему — поводырь. Да Альфред действительно ослеп!.. душа ослепла от горя…

***

      К вечеру того же дня Иван сильно занемог. Он не стал говорить об этом Альфреду, бросил укладывать вещи и книги и лег на кровать, прикрыв горящее лицо рукой. Джонс помогал ему, но иногда, не вынося мыслей о предстоящей разлуке, садился на стул или на пол и всхлипывал. Брагинский с сожалением смотрел на него. Они почти не говорили. Что можно сказать любимому человеку, зная, что у вас остался один день — меньше! — одна ночь?! Что можно сказать, когда и за век не думал высказать всего, а тут — одна распостылая ночь?!.. Джонс, по-видимому, еще лелеял надежду уговорить Артура и Александра отпустить их с Иваном жить одних, как они жили раньше, пока не переехали сюда. Но отец Вани был абсолютно непреклонен, а старший брат Ала, который и раньше не пребывал в восторге от идеи делить кров с Ваней, теперь и подавно относился к нему — как к существу низшего порядка. Разумеется, Артур не хотел, чтобы младший брат продолжал эту связь.       («Что же делать?.. Что делать?» — думал Альфред.)       Сбежать? Но как? К ним приставили слуг, которых ничем не подкупишь и не разжалобишь. Ту сицилианку-горничную можно было бы упросить, потому что она любила Альфреда и довольно снисходительно относилась к Ивану, но её не было — не её смена. Силой прорваться?.. Только это и можно… Джонс вздохнул.       — Не печалься, Альфред, — слабо улыбнулся Иван, наблюдая за его мучениями и следя игру мыслей по его бледному лицу.       Ал махнул рукой, помолчал, затем осторожно спросил:       — Те фотографии… они… настоящие?..       — Да, Альфред.       Джонс вздрогнул и покраснел, закусив губу.       — Тебя заставили, да?.. Скажи… мне ты можешь сказать… — Альфред сидел на кровати спиной к Ивану и не решался обернуться.       Брагинский смотрел ему в спину и не отвечал.       — Меня не изнасиловали, Ал. Посмотри на меня — я же не избит. Что я могу доказать?.. К тому же не такой уж я и слабак, чтобы вот так вот просто даться… — наконец выдавил из себя Иван.       Джонс сжался, ссутулился — и сидел так очень долго, не говоря ни слова, пока не пришел Артур. Кёркленд приказал брату укладываться в другой комнате: спать вместе им было запрещено. Альфред встал, не оглянувшись на Ивана, и вышел. Брагинский приподнялся на локтях, хотел что-то сказать ему напоследок, но не смог, только на лице его выразилось нечто странное, нечто вроде тоски, испуга, раскаяния… Артур запер дверь на ключ. У них, как в старинных особняках, — некоторые двери запирались на ключи. Как странно…       Иван потушил свет и лег. Спать ему не хотелось, несмотря на то что он смертельно устал. Нездоровый жар тёк из глубины его тела и расползался, расползался, как лава. Озноб пробирал до костей. Озноб тела. Озноб души. Не от лихорадки даже, не от тоски и обиды, а от одиночества. Брагинскому стало очень душно. Он хотел открыть окно, но в раме не оказалось ручек, только черные отверстия, — это чтобы Иван не выпрыгнул или не сбежал. Кондиционер и вентиляция не помогали. Брагинский стал задыхаться, ему не хватало настоящего, свежего воздуха. Он лежал на спине, пялясь сухими воспаленными глазами в потолок. И удивительно — он ни о чем не думал, не получалось думать. Даже об Альфреде. Только стоял перед мысленным взором его далёкий расплывчатый образ. Не самого Альфреда, а только его спины, его склоненной головы и ссутуленных широких плеч.       Около полуночи Иван услышал, как в замке́ двери щёлкнул ключ. Брагинский обрадовался: может, это Альфред как-нибудь умудрился пробраться к нему, и теперь они вместе уйдут из этого ужасного дома, который стал для Брагинского тюрьмой. И тут вспомнилось почему-то Ване, как сбегали в русских старинных романах благородные девицы с гусарскими офицерами — непременно ночью, зимой, в полушубках, в санях, с тройкой лошадей, а там — обвенчаться. И обязательно — белая колокольня с золотым куполом в осиротелой вышине, среди тишины и тумана. Белый снег кругом. Черная, в золотых звёздах твердь неба. Брагинский улыбнулся и сел на постели, тяжело дыша.       Перед ним стояла Алиса. Он вздрогнул.       — Мисс Кёркленд?..       Алиса молча подошла к его кровати и остановилась, презрительно глядя на Ивана сверху вниз. В комнате стоял полумрак, однако Брагинский хорошо видел её, её фигуру, её лицо. Кёркленд была одета в длинный домашний шёлковый халат — чёрного цвета с китайскими орнаментами красных оттенков: журавли в облаках и изогнувшийся лентой вдоль стройного тела Алисы дракон. Брагинский с недоумением воззрился на девушку. Он не ожидал, что она сама придёт к нему. Кёркленд постояла некоторое время над ним, кусая до красноты губы, так что в сумраке на белом лице её алела взволнованная, злая черта — да сверкали глаза — нездешним, горячим блеском, точно она была в бреду и горячке. Алиса села на кровать Ивана, в ногах. Она не отрывала от него взгляда, словно весь мир сошёлся на одном Брагинском. Ивану сделалось не по себе.       — Что вы хотели, мисс Кёркленд?.. — спокойно спросил он.       Она опустила глаза, недобрая усмешка нервически подёргивала её губы и тонкие брови. Брагинский пристально смотрел на неё.       — Я… — начала вдруг Алиса, но хриплый, застоявшийся голос ей не повиновался — оборвался, она перевела дыхание; грудь её заметно приподнималась, — я пришла предложить вам… — она с мучением, с трудом подбирала нужные слова, — я могу уговорить Артура оставить вас. Я могу сделать так, чтобы он вас простил и не отдал отцу. — Алиса замолчала, ожидая, что скажет Иван; смертельная бледность хлынула ей в лицо; не скрывала она и трепетанья губ и голоса, просто не могла скрывать — так велико́ было волнение.       Однако Иван только молчал и внимательно разглядывал гостью. Кёркленд же не смела поднять глаз.       — Я сделаю так, что вы останетесь в этом доме. И вас не только простят, но даже за мученика примут. Или как вы там выражаетесь?.. — Она вдруг с горечью усмехнулась. — Вы согласны?.. Вы останетесь с Альфредом… Чего вам еще желать?.. — Алиса наконец вскинула на него тёмно-зеленые глаза с лихорадочным мерцанием.       — А я — взамен?.. — тихо спросил Иван.       Лицо Кёркленд потемнело от горячечного румянца, хлынувшего ей в щеки. Она привстала, снова опустилась на кровать, сжала руки, спрятанные в длинных шёлковых рукавах халата.       — Вы сами знаете что… — сквозь стиснутые зубы процедила Алиса.       Брагинский покачал головой.       — Нет, не знаю, мисс Кёркленд.       Она быстро вскочила с постели, нагнулась над ним и положила одну руку ему на плечо. Иван слегка отстранился, но тонкие пальцы на его плече сжались крепко, властно.       — Я вас люблю!.. — страстным шепотом сказала она. — Я вас люблю больше, чем Альфред!..       Брагинский вдруг тихо рассмеялся:       — Но это вы подослали тех людей, которые… — Он наморщил лоб, — так неделикатно обошлись со мной. И это, конечно, вы сказали им дать мне денег… после всего… Мисс Кёркленд, вы знаете толк в изощренных издевательствах!..       Глаза Алисы распахнулись.       — Нет, это не я! Не я! Это наши…       — Недоброжелатели?.. — перебил её Иван. — Хватит… не врите… не хочу это слушать… тошно… уж пусть будет, как есть…       — Я не вру! Как вы можете думать такое обо мне?! — горячо прошептала Алиса.       Брагинский пожал плечом, на котором лежала её рука, но Кёркленд всё равно не сняла её. Она наклонилась к Ивану настолько близко, что он чувствовал на своем лице её обжигающее, срывающееся дыхание.       — Поверьте, это не я!..       Брагинский усмехнулся:       — Я догадываюсь, как бы вы стали меня спасать. Сказали бы, что это вы прогнали меня той ночью из дома и что это вы подговорили тех людей и велели им сделать фотографии… да? Верно я понимаю?       Алиса кивнула, но спешно добавила:       — Но я тех людей не подговаривала… клянусь вам… я не виновата!       Ваня устало вздохнул. Ему и так-то нездоровилось, а теперь приходилось разбираться еще и с этим.       — Вы согласны? — торопливо повторила она свой вопрос.       Брагинский не ответил.       — А взамен вам ничего не придётся делать такого, что было бы не в вашей компетенции, — Алиса с едкой полуусмешкой склонилась еще ниже. — Просто будете приходить ко мне… иногда…       Глаза Ивана широко, ошарашенно распахнулись.       — Согласны вы или нет?! — прошипела Алиса нетерпеливо и озлобленно. — Какая вам разница, верно?! Вы будете с Альфредом!       — Как вы не понимаете?.. Вы же его сестра! — с выражением отчаяния проговорил Брагинский.       Рука, лежавшая на его плече, вдруг вцепилась ему в волосы; Кёркленд резко дёрнула голову Брагинского, приблизила его лицо к своему; Ваня сдавленно замычал от боли.       — Ты, проститутка, блядина последняя, смеешь мне отказывать?! — и, осекшись, одумавшись, сбивчиво, почти нежно зашептала: — Я же умру, умру!.. Я люблю тебя! Мне совсем плохо! Я исхудала, я не сплю! Тебе ничего не стоит… а мне… — Её пальцы сжали его кудри еще сильнее; она нагнула свою голову к его плечу и глухо зарыдала. — Это несправедливо!.. Несправедливо!.. Почему именно ты?.. — Она всхлипывала и вся содрогалась от плача. — Проститутка… кто ты и кто я?! Как можно любить грязь под ногами?! За что мне всё это?!       Она плакала, а он молчал. Когда наконец Алиса вскинула голову и глянула на Ивана с исказившимся лицом, он сострадательно прошептал:       — Болезная, несчастная… какая ты несчастная!..       Кёркленд оскалилась в злобе и рванула его голову за волосы, Брагинский попытался отодрать её руку, но у него от резкого движения закружилась голова, и он только сдавленно вскрикнул.       — Отвечай: согласен ты или нет?! — с угрозой прошипела она.       — Мисс Кёркленд, я не могу, вы его сестра!       Алиса выпустила его волосы; Иван, тяжело переводя дыхание, поднял голову. Кёркленд оперлась руками о постель, подавшись всем корпусом к Брагинскому. В глубоком треугольном вырезе китайского халата виднелись истоки её белой, упругой груди. Длинные волосы спутались вокруг шеи, беспорядочно спадали на глаза, лоб, плечи. Припухшие, с резкими очертаниями губы её приоткрылись, зрачки расширились. Она вся была охвачена огнём, но лицо её казалось страшным, злым и безумным. Пока Иван не успел прийти в себя от увиденного, Алиса обняла его за шею и притиснула к себе, стала целовать его лицо. Брагинский толкнул девушку, однако она не выпустила Ивана, только крепче, страстнее прижалась к нему.       — Альфред спит через комнату. Я позову его… вас увидят… — прошептал в отчаянии Брагинский.       Кёркленд презрительно и злобно скривилась, вскочила с кровати и, запахивая халат, босиком пошла к двери.       — Так, значит, «нет»? — Она обернулась.       — Извините… — виновато пролепетал Ваня. — Если бы вы не были его сестрой…       — Так знай, что это я подослала тех людей! Я! А за отказ — мы с тобой еще расквитаемся!       И Алиса вышла из комнаты, заперев дверь на ключ.

***

      Иван не мог заснуть. Он не спал нормально уже вторую ночь, жар постепенно отступил, зато сильно разболелась голова. У Брагинского не достало сил даже приподняться, когда около шести утра к нему зашел Альфред, впущенный Артуром. Джонс сразу понял, что Иван не здоров. Брагинский, еле разлепив веки, увидел его взволнованное, склоненное лицо с тёмными кругами в обвод грустных глаз.       — Что с тобой?.. — заботливо спросил Ал.       Брагинский перекатил тяжелую голову по подушке.       — Ничего… не спалось… плохо что-то, — тихо, с усилием проговорил Иван.       Джонс сел возле него и провёл ладонью по его горячему лбу.       — Ты весь горишь!.. — встревожился он.       — Наверное, я не смогу поехать к своей семье сегодня, — слабо улыбнулся Брагинский.       Альфред что-то обдумал и, порывисто вскочив с кровати, заговорил:       — Слушай! Артур сейчас уедет на биржу, у них там обвалились какие-то акции, и он будет очень занят! Ему не до нас! Твои родители обещали приехать к нам к восьми часам! Я поеду к ним прямо сейчас! Думаю, застану их в гостинице! Я попрошу их подождать, ведь ты болен! Я буду умолять твою мать на коленях, чтобы она позволила тебе остаться со мной, чтобы она как-нибудь уговорила твоего отца! Я им расскажу обо всем! О Джоанне, о Присцилле! Они не бессердечные люди!       Мэттью вдруг объявился на пороге.       — Ты куда-то едешь?.. — взволнованно спросил он, тоже бледный, тоже — с тенями под глазами от бессонной ночи.       — К Брагинским! Ваня не сможет встать, Артур занят, я их уговорю! Уговорю! — Альфред взял в свою ладонь бледную, худую руку Ивана. — Они мне не откажут! Если я прямо — на колени и умолять стану! Не откажут! Правда?! Ваня, правда?! — Он с надеждой посмотрел на Брагинского; тот бледно, печально улыбнулся в ответ, но глаза его ласково теплились, как две свечи.       — Может быть, Альфред… — проговорил он.       Мэттью забеспокоился.       — Я тоже поеду с тобой! Можно?! — он подошел к близнецу с умоляющим видом. — Мне нужно увидеть… ну…       — Николая? — спокойно, не таясь спросил Альфред, чем очень смутил брата; Мэттью покраснел и пробурчал себе что-то под нос. — Хорошо, поехали! Ты тоже вступишься за Ваню! Ты ведь нас не предашь, как Эмми?!       Мэттью улыбнулся и обратился к Ивану:       — Меня тоже немного обескуражили те фотографии… но… мне кажется, здесь что-то нечисто. А ты, Ваня, конечно, не расскажешь, что произошло?       Брагинский чуть-чуть мотнул головой на подушке. Альфред горячо пожал руку Вани и, нагнувшись, поцеловал его в губы, отстранился и, почувствовав жгучую нежность к Брагинскому, теплоту — теплоту до боли, опять припал губами к его лицу — стал расцеловывать его лоб, щеки, виски, веки. Так ему не хотелось покидать Ивана, словно прощаться навсегда приходилось! Брагинский тихо рассмеялся и поторопил Джонса:       — Иди, иди… попробуй…       Альфред поднялся, и они вместе с Мэттью вышли из комнаты, дверь осталась раскрыта. Близнецов выпустят из особняка, а Ивана — было такое распоряжение от Артура — слуги и охрана могли передать только его родителям.       Брагинский стал дожидаться вестей от Ала. Надеялся, что он позвонит. Иван слышал, как прошагала мимо его спальни Эмили, как она в нерешительности приостановилась, потопталась и снова быстро пошла по коридору, почти побежала. Она уехала сразу же после Мэттью и Альфреда, видимо, к Гюнтеру. Брагинский незаметно для самого себя задремал, чутко прислушиваясь к отдаленным звукам в доме.       Его вырвали из дремотного оцепенения шуршание шин и тихий гул мотора — к самому подъезду особняка подкатил автомобиль. Брагинский сначала перепугался — подумал, что это его родители, но взглянув на часы, убедился, что после ухода Ала прошло только двадцать минут. Иван с трудом поднялся с кровати и доковылял до окна, присел на подоконник. За голыми ветвями деревьев ему были видны лишь половина черной длинной машины и навес террасы. В коридоре вдруг раздался приближающийся стук каблуков. В спальню стремительно вошла Алиса. Она приблизилась к изумленному Ивану, сидящему вполоборота, поджав одну ногу, у окна.       — Я в последний раз спрашиваю вас: принимаете ли вы мое предложение? — сдержанным и высокомерным тоном спросила Алиса.       Брагинский поглядел на неё, как на тяжелобольную, устало улыбнулся и покачал головой. Лицо Кёркленд побелело и как бы окаменело. Она подошла к нему вплотную, так что Ивану пришлось упереться в стекло окна спиной, наклонилась и быстро поцеловала у него руку.       — Что вы делаете, мисс Кёркленд? — растерялся Брагинский.       Алиса выпрямилась.       — Я вас предупреждала, — потом, обернувшись, громко крикнула. — Забирайте его!       Иван соскочил с подоконника. В комнату вошли несколько человек в костюмах, а за ними — Брукс. Он был безукоризненно выбрит и свеж; темные, угольные глаза его выражали крайнее удовольствие; он лихо поигрывал чёрной тростью.       — Здравствуйте, Иван. Почему вы не поздоровались со мной тогда, в кабинете мистера Кёркленда? Неужели я вас напугал?       Брагинский бессильно уронил руки.       — Алиса… — прошептал он; Кёркленд сжала кулаки и потупилась. — За что, Алиса?..       Брукс рассмеялся дребезжащим неприятным смехом.       — В тот раз, помните, Иван, вас спас ваш милый рыцарь — Альфред. Теперь в доме никого нет, не так ли, мисс Кёркленд? У кого теперь вы будете просить помощи? — Он говорил это, а чувственные губы его тянулись в издевательской мерзкой ухмылочке.       — За что, Алиса?.. — Брагинский покачнулся и оперся рукой о подоконник — ему тяжело сделалось даже стоять.       — Иван, надеюсь, вы не будете сопротивляться? Это ни к чему… я не изверг. И хотя вы очень обидели меня, когда ушли вместе с Джонсом, — Брукс опять усмехнулся, — и за это я вас, Иван, проучу. Но поймите, я не собираюсь причинять вам вреда. Будете жить в еще более роскошных апартаментах, чем эти. Всё, что пожелаете, — к вашим услугам. А какие прекрасные наряды я закажу для вас, — он удовлетворенно рассмеялся. — Помните то бережевое платье, которое вы носили, когда принимали меня? Моё любимое! — Брукс обернулся к людям, которые пришли вместе с ним, и кивнул на Ивана, приказал изменившимся голосом: — Забирайте и — в машину. Только без насилия, понежнее.       Иван прижался к стене, но его схватили за руки и настойчиво повлекли к двери.       — Алиса! Алиса! — восклинул Брагинский дрожащим голосом.       Иван попытался вырвать свои руки, стал кусаться и пинаться, но справиться с четырьмя дюжими людьми у него не выходило. Он упал на пол и закричал, его волоком потащили по коридору, он не давал поднять себя на руки.       — Стойте! Не надо! Я не хочу! — пронзительно закричал Иван.       Алиса шла за ним, сложив руки, Брукс — гордо шествовал впереди; он с ласковой, успокаивающей улыбкой обратился к Брагинскому:       — Что вы так убиваетесь? Вас же не на казнь ведут! Я вас не обижу, не бойтесь, Иван.       Его подняли, однако он из последних сил рвался и метался. Когда Ваню стали спускать с лестницы, он не своим, огрубевшим, страшным голосом завопил:       — Отпустите! Я ничего не сделал! Пустите! Дайте хотя бы попрощаться! С Альфредом! — Он зарыдал, но никто не обращал внимания на его крики и мольбы. — Дайте хотя бы вещи взять! Хоть что-нибудь! Прошу! У меня собраны! Дайте! Пожалуйста! Я ни в чем не виноват! Я никому ничего не сделал!..       Его вытолкнули на террасу, около которой стоял автомобиль. Он упал на колени и зарыдал, его продолжали крепко держать за руки и понуждали подняться, а он не мог даже шевельнуться — настолько сильным оказалось потрясение. Алиса склонилась к Ване:       — Даю вам последний шанс — сейчас!       Однако Брагинский ей не ответил. Он совсем обессилел. Его заставили встать на ноги и открыли перед ним дверцу автомобиля.       — Пожалуйста… отпустите… я сделаю всё, что захотите… только отпустите… — Иван даже не взглянул на Кёркленд, он обращался к Бруксу. Тот по-отечески, снисходительно и насмешливо улыбнулся ему и жестом указал сесть.       — Такому гордому существу, как вы, Иван, не пристало унижаться. Садитесь. Теперь — не отвертитесь.       Брагинский послушно сел. Дверца захлопнулась. Машина тронулась. Следом за ней со стоянки выехали еще три автомобиля, они быстро покатили мимо липовой аллеи, гуськом.       Алиса постояла еще некоторое время на террасе, припав плечом к своду каменной арки, ведущей в прихожую. Злоба выжгла в ней всё дотла, она не ощущала самоё себя, как будто была мертва, как будто все в мире отвернулись от неё, отошли, забыли про её существование. Даже небо — низкое, серое, в темных тучах — взирало равнодушно и безрадостно на её преступление. А может, совсем и не взирало. И не было ему, небу, никакого дела до Алисы. Кёркленд глядела перед собой в пространство тупо, бездумно, губы её бесцельно дёргались, растягивались. Бред шевелился в глубине глубин её души, чёрный туман, чёрный свет мерцал перед взором. Слышались последние, укоряющие слова Ивана: «Алиса, Алиса, за что?.. За что?..» И вдруг вспомнилось Кёркленд, как она застала Ивана и Альфреда — целующихся, таких счастливых, со светлыми лицами, среди залитой солнцем гостиной. Она тогда разбила часы. Алиса схватилась за голову, громко застонала, вскрикнула «Что я наделала?!», ноги её подломились, она упала на ступеньки и забилась в страшных рыданиях.       В таком положении нашли её Мэттью, Альфред и Артур.