Золотой и белый

«Да, так любить, как любит наша кровь, Никто из вас давно не любит! Забыли вы, что в мире есть любовь, Которая и жжет, и губит!» А. А. Блок, «Скифы» «Когда от счастья томной и усталой Бывала я, то о такой тиши С невыразимым трепетом мечтала И вот таким себе я представляла Посмертное блуждание души.» А. А. Ахматова, «Судьба ли так моя переменилась…»

      В глубоком, омытом утренними слезами небе скорбно кружил чёрный ворон. Он окунался закаленной стрелой в кровавые лучи солнца; он бороздил, как корабль — моря, текучие пространство и время. Он нес на своих трепещущих крыльях дурные знамения, а в чёрных чародейских перьях — вплетенные лентами пожары, чуму и мор. Ворон величаво парил над железнодорожным полотном, над быстро ползущим между рядами низких, грязных лачуг поездом. Молчаливая птица со своей бесстрастной высоты видела всё. Шёл поезд, а на перроне не было ни души. И там, где раньше на рельсах, замерев, сидел на коленях юноша, теперь пролегала только чёрная полоса составов. Никого не осталось, точно вымерло всё живое. Ворон сонно чертил круги в алом прозрачном небе. Крылья его прорезали вечную тишину; глаза внимали покою возрождающегося дня. Ему не было никакого дела до того, что творилось там — внизу. Жизнь не казалась ему чем-то загадочным и непонятным. Она не была бременем или даром, счастьем или страданием, но он сам был жизнь, он сам был — и сущее, и бог, и свет, и ночь. Закат и восход. А на чёрных перьях его, как в священных книгах Кумской пророчицы, были начертаны судьбы мира, падения градов и цивилизаций, смерть царей и апостолов, гибель богов. Поезд с монотонным гулом шел с востока на запад: от махрового алого солнца, встающего над землей, — к стеклянной умирающей звезде. И ему тоже, механическому, холодному, никогда не рождавшемуся на свет, никогда не слышавшему биения собственного сердца, не ощущавшему пульсацию живого тепла, ни о чем не мечталось и не думалось. Железная душа его молчала, как молчат все железные души.       Иван чувствовал, как адски сотрясается земля, словно в недрах её разом всколыхнулся весь усопший человеческий род, призванный к Страшному суду, завопил, застенал под игом грехов. Брагинский ощущал, как раскаленным железом заливает легкие, глаза и уши и как пальцы в смертной судороге впиваются в дерево шпал, в острые камешки балласта. Он ослеп, оглох, не чувствовал, жив или мёртв, дышит ли, больно ли ему. Брагинский, кажется, кричал, но крика своего не слышал. По небу, бывшему когда-то таким манящим и просветленным, со знойным, убийственным скрежетом летел поезд. Словно под артиллерийским огнем, Иван, объятый звериным инстинктом, прижался всем телом к земле — у нее, как у матери, ища защиты и спасения, желая слиться с ней, быть ею поглощенным. Он чувствовал — странно… — он чувствовал на краю сознания, какую-то тяжесть на своем затылке, какое-то тепло у плеча.       Внезапно — всё кончилось. Земля снова застыла, снова превратилась в незыблемую твердь. Гул стих. Умолк адский, знойный скрежет. Брагинский слегка шевельнулся. В ушах всё ещё гремело и звенело, сердце разрывалось в груди; тело до сих пор было объято ледяным огнём ужаса… но он был жив.       — Ван-ня…       Иван вздрогнул, лежа на животе, между рельс.       — В-Ваня, т-ты как?..       Брагинский, не веря своим ушам, с трудом разлепил веки и повернул голову. Рядом с ним, так же крепко припав к земле и прижавшись к Ивану, лежал Людвиг. Он был бледен, голубые глаза — расширены и подёрнуты какой-то пленкой, на лбу — проступила крупная испарина, губы сильно дрожали. Дрожала и та рука, которая мертвой хваткой вцепилась в затылок Брагинского, пальцами зарывшись в мягких кудрях.       — Ты с-с ума с-сошёл?.. З-зачем ты? — Лицо Байльшмидта резко исказилось, как от боли, растратив всю свою величавую холодность и сдержанность. Никогда Иван не видел у него такого выражения. Брагинский так изумился, что на время забыл обо всем — о поезде, о Гилберте, о страхе. Рядом с Иваном лежал не более, чем перепуганный, несчастный ребенок, и Ваня, кроме трепета своего собственного тела, с невыносимой отчетливостью ощущал трепет чужого — сильного, теплого тела. И это отрезвило его.       Он вдруг очнулся, судорожно задохнулся прихлынувшим в легкие ледяным воздухом и, наконец, поднялся, шатаясь, на ноги, осторожно, будто впервые в жизни оглядываясь. Иван смотрел на мир не своими, но и не чужими глазами. Смотрел на свет как бы не из себя, но очами самого прозрачного, залитого кровью рассвета. Смотрел на мир ликом самого мира. Дышалось так сладко — воздухом чистым, небесным… и мыслилось — так ясно; так ясно сознавалась до темных, кровавых глубин собственная неизведанная до сих пор душа… он воскрес…       Людвиг тоже с трудом встал на ноги, загнанно, путано дыша.       — Ты ненормальный?! — вдруг воскликнул он и с яростью схватил Ивана за плечо, но не выдержал; голос Байльшмидта сорвался на визг, и крик вылился в истеричные всхлипывания. Брагинский бросил на него изумленный, текучий взгляд. Он и забыл, что Людвиг находился рядом. Иван чувствовал странную блаженную пустоту в себе и странную отрешенность и тишину. О такой тишине — вселенской и безлюдной — и плачут, может быть, ночные ветры в пустынях. В сравнении с этими ощущениями — всё казалось преходящим, до ребячества глупым и простым. А то, что было внутри, — впервые выступило ярко и болезненно чётко. Байльшмидт плакал, отчаянно сжав пальцы на его плече и оперевшись на него, как на последнюю и единственную свою опору. Иван притянул к себе Людвига, обнял его; и тот обессиленно-беспомощно ткнулся лицом в шею Вани, зарылся носом в мягком шарфе. В первый раз Брагинский был настолько близок с младшим братом Гилберта. Ваня и не знал, что он такой…       И ведь это Людвиг спас…       — Не плачь, всё хорошо, теперь всё хорошо… — мягко проговорил Иван.       — Нет! Ты хотел!.. Я же мог не успеть!.. — Байльшмидт вскинул голову; строгая античная красота его черт исчезла; глаза распухли от слёз; волосы, обычно безукоризненно приглаженные, растрепались, беспорядочно рассыпались по смоченному потом бледному, наморщенному лбу; по щекам бежали слезы. Иван со спокойным изумлением взирал на него — на этого испуганного до смерти, высокого, статного ребенка. — Тебя давно надо было в психушку сдать! Какого чёрта!.. — И Людвиг снова захлебнулся в рыданиях, опять спрятав лицо на его груди.       — Ну-ну… успокойся… — Брагинский, сам поражаясь своему самообладанию, слегка покачал его за плечи, точно стараясь убаюкать, как малое дитя. Рука Вани легла на голову Байльшмидта. И когда Людвиг вздрогнул от этого прикосновения, Ваня вдруг в благодарном порыве, с нежностью, с материнской почти любовью прижался губами к виску Байльшмидта, к прядям выбившихся блондинистых волос, которые оказались до смешного мягкими, как пух. — Ну-ну… что ты?.. Всё прошло… эй…       Людвиг внезапно встрепенулся; страстной кипучей злобой загорелись его глаза.       — Это Гил довел тебя до такого?! Скажи! Это он?! Я убью этого придурка! Он издевается над тобой?! А я!.. Я?.. — Людвиг громко и обиженно всхлипнул.       «Что он такое говорит?.. Гилберт?..» — подумал Ваня, но развить мысль ему мешало что-то внутри — какой-то слепящий свет — который не знал прошлого, не знал и будущего, он знал только сиюминутные теплые прикосновения, сиюсекундные ощущения чужих волос на губах, запах железа, росы и крови на оцарапанных о камни ладонях.       Вспомнив, что они все еще не сошли с путей, Иван взял за руку рыдающего Байльшмидта и отвел его в сторону, напоследок еще раз обернувшись на то место, где он ожидал своей смерти и где лежал вместе с Людвигом, пока мимо, прямо над их головами, проходил поезд. И всё это показалось ему таким далеким, таким не относящимся к нему, почти нереальным. Они медленно побрели вдоль путей, по направлению к дому. Брагинский шел машинально, машинально ведя за собой Людвига, который стал потихоньку успокаиваться. Байльшмидт часто утирал рукавом мокрое и красное от слез лицо и судорожно вздыхал. Однако, по всему было видно, что первый страх миновал, и теперь ему ужасно стыдно за проявленную слабость. Раскрасневшийся, встрепанный Людвиг тщетно пытался сообщить своему выражению прежнее строгое спокойствие; пережитое волнение мешало ему. Наконец Байльшмидт украдкой глянул на своего молчаливого спутника.       — Ты в порядке? — спросил Людвиг с сомнением, но уже твердым, тихим голосом.       Брагинский слабо улыбнулся, не ответив.       — Ты совсем не испугался?..       Иван оглянулся на Байльшмидта и, замедляя шаг, — остановился.       — Я?.. Испугался?..       Людвиг с тревогой наблюдал, как еле теплящаяся улыбка медленно сползла с лица Вани, как прояснился наконец его взгляд, как заполонил его внезапный ужас и осознание случившегося.       Ведь это Людвиг в последний момент успел пригнуть Ивана к земле, прижать голову за затылок к шпалам, чтобы Брагинский, перепугавшись, не поднял её, не подхватился на ноги. Ведь если бы Людвиг не успел… Внезапно отчётливая встала перед глазами Вани картина: как его на полном ходу сносит локомотивом, как по рукам и ногам, шее, позвоночнику, ломая и дробя их, проходят с беспощадным лязгом колеса, как тело его, застрявшее между ними, протаскивается на несколько километров, превращаясь в кровавое месиво с разорванными и вывороченными органами, представил, как уродуется лицо — и нет ни глаз, ни носа, ни рта — одна тёмная бурлящая кровь в полости темного расколотого черепа.       У Брагинского подкосились ноги, и Байльшмидт в последний момент успел поддержать его, чтобы тот не упал. Теперь уже Иван судорожно уцепился за Людвига. Он сотрясался всем телом, будто только теперь по-настоящему вынырнул из-под мчащегося по небу поезда, спасся от адского грохота и скрежета колес.       — Людвиг… — Брагинский, пересиливая себя и пытаясь сморгнуть навернувшиеся на глаза слёзы, растянул губы в улыбке. — Спасибо тебе… Спасибо… Ничего, не переживай. Это я так… знаешь… испуг дошёл. Сначала я не понял, что произошло. А теперь… ничего… я в порядке…       Но идти он не мог. Ноги не слушались; дрожь в теле не унималась. Дыхание резко сбилось, мышцы вновь скрутило от воспоминания пережитого ужаса. Иван почувствовал себя слабым, покинутым, не способным даже на самый маленький шаг. Тогда Людвиг аккуратно поднял его на руки и понес домой. Прижимая к себе Брагинского, Байльшмидт вдруг ощутил, как чужие холодные пальцы благодарно коснулись его шеи. А потом Людвиг различил тихое-тихое: «Спасибо…»       Он внёс его по лестнице и мягко опустил на ноги. Оба молчали, когда Людвиг отпирал входную дверь ключами. Иван зашел первым, не раздеваясь, заглянул в комнату, где на полу, укутавшись в одеяло, спал Гилберт. Он спал удивительно крепко, видимо, на него хорошо подействовала связь с Брагинским. Ваня бесшумно приблизился к нему и опустился рядом. Людвиг остановился в дверях, наблюдая за ним.       Брагинскому казалось, будто он не видел Гила много-много лет, и сейчас Ваня жадно впивал-впитывал его образ глазами, кожей, всем своим существом. Байльшмидт-старший слегка поморщился во сне и тихо, жалобно застонал. Его белая рука, изукрашенная, как древними узорами, шрамами и не покрытая одеялом, покоилась на полу. Иван слегка дотронулся до неё — пальцы у Гилберта были холодными-холодными.       И холодными были дрожащие рельсы, к которым Ваня прижимал лоб, холодным был дождь, смывавший кровь с его, Вани, лица, холодной была вода, которой стирал Гилберт грязь с его ладоней, морозом тянуло с улицы, сквозь щели в окнах, ледяным дыханием сквозил весь мир… и запахом крови, крови, железа и дождя веяло от спящего и видящего дурные сны Байльшмидта.       — Ваня, — тихо позвал Людвиг. — Тебе нужно поспать.       Иван поднялся и обернулся. И глядя прямо в глаза удивленному и растерянному Людвигу, он решительно, тихо и зловеще произнес:       — Да. Значит, так и должно быть. Что бы ни случилось, что бы ни произошло. Я всё решил. И я понесу свой крест до конца.

***

      О том, что было в ту ночь, Ваня и Людвиг не обронили ни слова, и Гилберт ни о чем не догадывался.       О том, что случилось в ту ночь, Ваня и Гил не стали рассказывать Людвигу, и он ничего не знал.       Иван изменился. Что-то ожесточенное появилось в его повадке; недобрый циничный смех часто заострял его черты; и они приобрели как будто мраморную холодность и чистоту. Ваня расцветал красотой не человека, но величавой статуи — и он пугал этой красотой. Больше со стороны Вани к Гилу не было ни благоговения, ни слепой покорности, ни наивного трепета. Но и ненависти, и отторжения тоже не было. Он говорил с Гилбертом как с равным, нет, он говорил с ним снисходительно и слегка насмешливо, как учитель с неразумным учеником. Когда Байльшмидт-старший по-хозяйски клал ему на бедра руки и тянулся, чтобы поцеловать, Брагинский с удивлением взглядывал на него и кривил губы в усмешке; и тогда в помутненных, зеркальных глазах Ивана мерцали какие-то искры, какие-то тени. Брагинский позволял Гилберту трогать себя, целовать, но когда тот пытался пойти дальше — по непонятной причине останавливал — всё с той же снисходительной, настороженной улыбкой. Байльшмидт злился не на шутку, но поделать ничего не мог.       Сам же Ваня к Гилу больше не ластился. Только несколько раз, когда Гилберт принимался обнимать его, на мраморном лице Брагинского, в его глазах вдруг вспыхивало пламя, обжигало Ваню, сильно, до боли — он бледнел. И вдруг, крепко обвив руками шею Байльшмидта и сдавив её, точно хотел придушить, сам исступленно принимался целовать его. Гилберт тогда пугался, цепенел, однако Иван тут же вскакивал с постели, убегал и запирался в ванной. Гилу казалось, что оттуда доносится всхлипывания и тихий шёпот.       Байльшмидт ненавидел его. Не потому, что Брагинский не давался, а потому, что Гилберт вдруг, не успев понять когда и как, утратил контроль и духовное превосходство над ним. Буйный ретивый конь вырвал поводья и полетел по бескрайним полям, неся на спине обезумевшего от страха зазнавшегося всадника. Конь взбрыкивал и поднимался на дыбы, точно почувствовал свою власть над человеком, знал, что ему больше не совладать с ним. Разгоряченному животному хотелось избавиться от своего бремени, оно стесняло свободу и ум, оно напоминало о прошлом страдании — об истязаниях кнутом, голоде и истощении, но оно вместе с тем осознавало: если всадник упадет, то погибнет — один посреди бескрайнего поля, с окровавленной головой и руками. А конь еще хранил в памяти и тепло этих рук, и ласку, и былая привязанность заставляла его смирять свой огонь.       Гилберт же думал, что виной всему были — сначала изнасилование, виновником которого был Гил, потом то убийство на железной дороге, а после — их странная связь. Отсюда это своенравие и эти пугающие эксцессы. Едва ли после случившегося можно было сохранить непомутненным рассудок. Но Байльшмидт понял бы, если бы Ваня его возненавидел. Он бы всё принял и ничего не требовал. Но что это такое?.. Эти взрывы, эти взгляды исподтишка. То холод и отчужденность, то дрожь и огонь, то лукавость и жестокость.       Он ведь чувствовал, что Иван его любит. Кажется, любит…       Лишь однажды Гилберт попытался взять Брагинского силой.       Байльшмидт тогда, помнится, очень много проиграл и, возвращаясь, промок до нитки под проливным дождем, страшно замёрз. Выпитое спиртное не принесло желаемого расслабления, от него только разболелась голова. Дома же вместо приветствия и ласки Гил встретил угрюмую нелюдимость и отстраненность. Сегодня и Ваня был не в настроении. Байльшмидт впервые увидел, как он курит: так же, как и Гилберт, таким же точно манером, держа между белых пальцев сигарету и выпуская дымок в приоткрытое на кухне окно. Брагинский холодно оглядел Байльшмидта; веки его чуть-чуть дрогнули; лицо изобразило какое-то непонятное чувство. Он потушил сигарету. Тлевшая алым чернота завяла в сером пепле.       — Ты рано сегодня, — усмехнулся Гил.       Иван пожал плечами и отвернулся. В Байльшмидте заворочался гнев, темная, бередящая глубокими ранами душу злоба.       Посмотри на меня, улыбнись, как когда-то, хоть один разочек. Дай поцеловать тебя в шею, в лоб, пальцы белые к губам прижать без насмешки, как прежде, когда ты краснел от того, что я делал с тобой. Почему ты такой?.. Почему ты больше не любишь меня?..       — Есть-то будешь? — спросил безучастно Иван.       Гилберт молчал. Брагинский обернулся и сдавленно охнул, когда Байльшмидт обнял его и припал губами к его лицу.       — Не хочу, отпусти, — отстранился Ваня. — Я устал. — Он жестоко усмехнулся. — Сегодня девять человек принял. Знаешь, работка не легкая, а ты требуешь с меня денег.       Гилберт вспыхнул.       — Я не требую.       — Разве?.. — Иван насмешливо изогнул одну бровь. — В любом случае, оставь меня в покое.       Брагинский уперся одной рукой ему в грудь, другой — тщетно стараясь снять ладонь Гилберта со своего бедра. Байльшмидт перехватил его запястье и с силой сжал, так что Иван вздрогнул.       — Я больше не позволю издеваться надо мной, — прошипел Гил. — Если любишь — сделаешь, чего мне хочется. Если не любишь — скажи! Ну же! Скажи — и я уйду!       Брагинский сжал бледные губы.       — Любишь?! — Гилберт тряхнул его за плечи. — Отвечай!..       Иван с болезненным выражением глядел на него и молчал. Лицо у него было нечитаемое, застывшее. Но на дне глаз клокотало что-то — точно раскалённая смола. И еще там был дождь, была кровь, был адский грохот колес по железу. Байльшмидт яростно притиснул Брагинского к своему телу, желанное тепло одурманило ему голову, и тело наполнил жгучий яд.       Гилберта отрезвила громкая оплеуха. Она была такой силы, что у него зазвенело в ушах. Байльшмидт выпустил Ивана, и тот — с дрожащими губами, с распахнутыми сверкающими глазами, прижался спиной к стене и вынес перед собой руку. Байльшмидт ощутил, как застрял комом в горле крик вперемешку со слезами. Ему сделалось горько и обидно. Он схватил Ивана за ворот, дёрнул на себя, однако тот вывернулся, оттолкнув Гилберта, убежал в комнату Людвига и запер за собой дверь. Байльшмидт глянул на свою ладонь: там лежал крестик с распятием, а по пальцам струилась золотая разорванная цепочка. Больше попыток он не делал.       Иван, кажется, был болен. Людвиг понял это не сразу. Каждый раз с утра, зайдя в ванную и собираясь побриться и умыться, он обнаруживал, что зеркало завешено куском тряпья или старой одеждой. Он убирал его, но оно вновь появлялось. И как-то ночью Байльшмидт-младший все-таки застал Ивана, вернувшегося домой с ночной смены — так он говорил Людвигу — и пытавшегося, в слепую, отвернувшись, прицепить обрывок холста к гвоздям, на которых держалось зеркало. Людвиг не окликнул Ваню, а подождал, пока он закончит. Наконец обернувшись к двери, Иван застыл на месте и побледнел.       — Это… я… — пробормотал он в смятении. — Чтобы не пылилось…       Байльшмидт уже давно понял, что Брагинскому нужна помощь врача. Дальше так продолжаться не могло. Но на лечение нужны были деньги. А у Людвига их не было.       К счастью, как раз в то время Байльшмидт-младший начал работать. Отделению, куда он поступил на службу, была поручена самая криминальная часть Города, и его, за недостатком сотрудников, которые или сами уходили, или бывали убиты и изувечены, приняли с распростертыми объятиями. Людвиг впервые надел полицейскую форму. А Иван слабо улыбнулся, глядя на него, и сказал, что ему очень идет.

***

      — Хэй, мой скромный идальго! Проснись и не смей больше засыпать, иначе другой не менее скромный идальго помрёт со скуки!       Кто-то со всей дури хлопнул Людвига по плечу. Байльшмидт-младший вздрогнул и вскинул голову. Он опять погрузился в скурпулезные расчеты, сколько нужно добыть денег, чтобы обеспечить Ване хорошее лечение, а потом мысли его медленно перетекли к прошлому, к брату, к Брагинскому, к их странным отношениям и ссорам…       — Что, Антонио? Вызов?.. — спросил Людвиг.       — Нет же! На горизонте спокойно, капитан! — Антонио, белозубый загорелый испанец, всегда сиявший здоровьем и радушием, придвинул стул и устроился напротив Байльшмидта, сидевшего за столом. — Скукотища в этом трюме торчать! Ночные дежурства — просто невыносимы! — Он с картинной печалью прильнул на стол, однако, завидев спешащего куда-то с кипой бумаг в руках Феличиано Варгаса, бодро вскочил на ноги.       — Фели-и-и! Эй! — закричал он, сверкая своими белоснежными зубами, которые на фоне смуглой кожи могли ненароком ослепить. — Феличиано!       Варгас, глупо выпучив огромные глаза, завертелся на месте.       — Феличиано! Притащи кофе, будь добр! Мне — как обычно — с молоком, сахаром и чтобы пенка была! И позови Ловино! Где он опять ошивается?! Вечно до него не докричишься!       Феличиано, рыжий, миловидный итальянец, совсем недавно переехавший вместе с братом-близнецом Ловино в Америку, очень скромный и пугливый, но добродушный и услужливый, просиял, услышав слово «кофе». Прижав документы к груди, он стремглав помчался за братом и требуемым напитком.       Людвиг слегка усмехнулся на действия старшего по званию. Не мог до сих пор свыкнуться с тем панибратским отношением, с которым лейтенант Антонио Фернандес Карьедо обращался со своими подчиненными. И всё-таки он был хороший, веселый человек. Слишком хороший. Почти безгрешный. И грешно счастливый.       — Наконец-то ты улыбнулся, — Антонио потрепал Людвига по плечу и снова уселся напротив. — Ты эту неделю особенно грустный. Что-то случилось?       Людвиг раздосадованно покусал губы: он ведь так старался, чтобы не было подобных вопросов, однако молодой лейтенант оказался очень проницательным. Байльшмидт отрицательно мотнул головой.       — А как твой брат?..       — Гилберт? — слегка удивился Людвиг, и заметил, как Карьедо помрачнел.       — Слушай… я тебе не говорил… — начал он, понижая голос и смущенно трепля волосы в затылке. — На той неделе его задержали…       — Что?! — Людвиг едва не вскочил с места, однако Антонио тут же поспешил добавить.       — Да не беспокойся! Ты же живешь с ним вместе — отпустили мы его, как видишь…       — Но…       Антонио пожал плечами и сухо ответил:       — Была небольшая потасовка. И его заодно скрутили. Ничего такого… мы таких, как он, обычно не трогаем, иначе пришлось бы половину нашего «недогетто» пересажать… — лейтенант помялся. — Но то место, где он был… это был игорный клуб.       Байльшмидт побледнел. Карьедо слегка приподнял бровь, внимательно наблюдая за молодым офицером, и продолжал:       — Людвиг, ты знал об этом?..       Байльшмидт пристыженно опустил глаза.       — Я думал, он завязал… — подавленно проговорил он.       — Людвиг, ты бы с ним поговорил… Он в полиции уже давно на примете.       — Я поговорю, — отозвался Байльшмидт.       Антонио, всматривающийся в опущенное, бледное лицо Людвига, постарался поскорее переменить тему разговора:       — А что… а как поживает тот парень, который иногда приносит тебе еду на дежурства? Высокий такой. Со странным именем. Неужели твой возлюбленный, а, мой милый, благородный идальго? — в привычной шутливой манере произнес Антонио.       — Это… так… знакомый…       По бледным щекам Байльшмидта поползли красные пятна, и Карьедо пожалел, что задал этот вопрос. Однако в этот момент на пороге объявились братья-итальянцы, и он стремительно поднялся им навстречу. Феличиано, мило улыбаясь, подал Антонио пластиковый стаканчик. От кофе валил пар и пахло уютом и молоком. Ловино, скривив недовольную рожу и утомленно зевнув, упал на кожаный диван, стоявший в углу кабинета, и развязно закинул ногу на ногу. Феличиано поставил другой стаканчик на стол рядом с Людвигом. Тот скупо поблагодарил, снова и снова мысленно возвращаясь к словам лейтенанта о старшем брате: неужели Гил снова взялся за старое?.. Феличиано постоял какое-то время около Людвига, а потом как бы невзначай пододвинул теплый кофе ему под руку.       — Да, спасибо большое, я выпью, — Байльшмидт взглянул на итальянца, и внезапно что-то во взгляде Варгаса поразило его. Где-то раньше он уже видел этот взор… это теплящееся, мерцающее томление…       Феличиано слегка зарумянился и кивнул головой. На диване Антонио, уже готовый запрыгнуть на колени ворчащему Ловино, разливался соловьем о своей любви к нему. Варгас забился в угол, стараясь отпихнуть от себя резвого испанца, но сопротивление Ловино было таким слабым, а лицо таким зардевшимся и довольным, что даже Людвиг, не особо сведущий в сердечных делах, видел, что он совсем не против близости Антонио. Повезло же Карьедо… Феличиано, грустно улыбаясь, посмотрел на близнеца, но затем — взбодрился и решительно обратился к Байльшмидту, спросил:       — Людвиг, ты завтра свободен?.. Я… хотел предложить тебе…       Однако его прервал резкий телефонный звонок. Антонио мгновенно отлип от своей пассии, подхватился на ноги и поднял трубку. Лицо его сначала выразило беспокойство, а после — взволнованное предвкушение.       — Да, да… понял! Отбой!       Карьедо отключился и с заговорщическим видом глянул на Байльшмидта.       — Ну, мой скромный идальго! Настало время для твоего боевого крещения!

***

      Уже стемнело, когда машина с выключенными фарами медленно подкатила к невысокому, старому, с занавешенными темными окнами зданию, которое на вид, казалось, было заброшено. В салоне автомобиля Антонио раздавал негромкие напутственные указания:       — Лаура, я захожу первым. Оружие на изготовку. Никаких проблем возникнуть не должно, вряд ли они вооружены.       — Уж конечно, они не вооружены! — хихикнула Лаура, бельгийка по происхождению, с большими зелеными глазами и русыми кудряшками.       — Цыц! Что же это такое?! Я вас совсем разболтал! Когда старший по званию говорит, все должны молчать! — возмутился Антонио.       Ловино ехидно фыркнул со своего места. Карьедо торопливо продолжал:       — Людвиг, зайдешь последним. Нужно будет проверить второй этаж. Без лишней грубости и насилия. А в остальных случаях — как в инструкциях. «Крыши» у этого подонка, вроде как, нет, так что зря он зашел на территорию Города. Мы можем брать его безбоязненно. Надеюсь, сопротивления не будет. И да!.. — Он удержал Байльшмидта, который готов уже был выскочить на улицу. — Ты только не волнуйся. У тебя еще не было настоящих дел, поэтому…       — Я справлюсь, — улыбнулся Людвиг.       — Мне нравится его чёртов настрой! — Лаура, сидевшая на пассажирском месте, выглянула из-за плеча Байльшмидта. — Пойдемте! Поскорее управимся! Не люблю возиться в этой грязи!..       Первым в тесную, темную, удушливо жаркую комнату без коридора ввалился Антонио, выставляя перед собой пистолет и обшаривая помещение светом ручного фонаря. Раздался истошный визг, звон стекла, грохот падающих предметов.       — Всем оставаться на местах!       Глаза Людвига, вошедшего последним, сначала долго не могли привыкнуть к сумраку, но очень скоро он увидел.       Он увидел пять или шесть женщин, вызывающе накрашенных, встрепанных и полуобнаженных. Некоторые из них, плача, пытались прикрыть наготу, когда свет фонаря скользил по их телам, другие — отупело и пьяно разглядывали полицейских. Но, кроме женщин, в помещении оказалось еще двое мужчин, по всей видимости, клиентов. Вид у них был еще более жалкий, чем у перепуганных взвизгивающих проституток. Людвиг поморщился от омерзения, сжимая нагретую, шершавую рукоятку пистолета, ощущая тяжесть оружия и тягучее, приятное волнение.       — Где ваш хозяин?!       Антонио никто не ответил.       — Я спрашиваю, кто у вас главный?! Где сутенер?!       Девушки в ужасе хлопали глазами, стараясь спрятать лицо руками или волосами.       — Босс! — с улицы раздался крик Лауры. — Мы его взяли! Он попытался улизнуть через черный выход!       Антонио кивнул Людвигу, и тот стремительно взбежал вверх по лестнице и распахнул дверь. Оглядываясь в мерцающем полумраке, он наткнулся на огромный грязный чемодан и разбросанные вещи. Направил на них свет фонаря. Единственное окно в помещении было плотно задёрнуто шторами, только один небольшой светильник под желтым абажуром, стоявший на комоде в углу, источал болезненный, надрывный свет. Байльшмидт покрепче перехватил пистолет, закусив от волнения губу, быстро приблизился к кровати, целомудренно занавешанной черным покрывалом. Там кто-то находился.       — Это полиция, — грозно сообщил Людвиг, однако не сразу отдернул покрывало: что-то мешало ему сделать один простой жест, точно чья-то невидимая лёгкая рука легла на его руку и в предупреждающем жесте отвела ее. Он бы хотел уйти, но делать было нечего. Байльшмидт отдернул занавеску. Серебристый лунный глаз фонаря скользнул по чьему-то белому, гладкому, обнаженному телу, по белым худым рукам и ногам. Байльшмидт отшатнулся и чуть не выронил пистолет. Он не мог поверить своим глазам.       Перед ним, на кровати, сидел Брагинский. Он неподвижно застыл в странной, напряженной позе, в какой застал его Людвиг: в полоборота, с бесстыдно раскинутыми ногами, прикрываясь грязным одеялом, угол которого он беспомощно прижимал к груди. Иван был до того поражен, что не мог вымолвить ни слова, не мог даже моргнуть. Только тупо взирал на Людвига, слегка приоткрыв сухие, до крови растрескавшиеся губы. Байльшмидт онемел от ужаса и непонимания при виде подобной картины. Людвиг прикованно смотрел на Брагинского, на его застывший, ополоумевший от стыда взгляд, на его запястья, стертые в кровь, на шею и грудь, покрытые засосами, на тело, украшенное крупными гематомами.       Этого просто не могло быть.       — Людвиг, ты где там?! — раздался голос Антонио.       Байльшмидт вздрогнул, но не тронулся с места. Он не отводил взора от Брагинского.       — Людвиг, там еще кто-то остался?!       Губы Ивана задрожали; глаза наполнились страхом и болью от унижения. «Не надо, Людвиг, пожалуйста…» — прошептал он.       Байльшмидт отвернулся и задёрнул черное покрывало, решительно крикнув:       — Здесь никого нет!       Он поспешил поскорее покинуть комнату и присоединиться к коллегам. Хорошо, что в ночных сумерках они не могли как следует рассмотреть его лицо.

***

      Иван не находил себе места в квартире. Он то садился на кровать, то поднимался, перебирая вещи, переправляя кровать или перемывая посуду. Однако все валилось из рук, стоило ему только вспомнить о случившемся. Судьба, верно, смеялась над ним — жестоко и изощренно. Он ждал, когда возвратится Людвиг. Он надеялся поговорить с ним еще утром, после того как тот вернется с ночного дежурства, однако Байльшмидт-младший так и не объявился. Не вернулся он и под вечер и дома не ночевал, на звонки не отвечал. Гилберт не проявил к отсутствию брата никакого интереса; он опять весь день был в паршивом расположении духа, и Брагинский не подходил к нему. Ване казалось, что Гилберт едва удерживается, чтобы не избить его. Связываться не хотелось. Поэтому Иван сам предпринял несколько попыток отыскать Людвига, побродил по городу, даже зашел в отделение полиции, где он работал, переполошил Феличиано и Антонио, однако и они ничего не знали. Паниковать пока что было рано. Ваня прекрасно понимал, почему Людвиг не хочет приходить домой. Конечно, ему мерзко находиться рядом с Брагинским. И если он вообще вернется, если еще раз пожелает заговорить с Ваней… Брагинский о большем и не мечтал. Хотя бы убедиться, что с Байльшмидтом-младшим все в порядке, а там… До сих пор Людвиг оставался последней отрадой Вани, с ним можно было сидеть вместе и что-нибудь шить или читать, ему он готовил с удовольствием, любил слушать о его делах на работе, наблюдать, как он учит что-то, склонившись над книгой, а теперь из-за нелепой случайности и этого Ваня оказался лишен.       Иван вымученно вздохнул и стал шарить по карманам в поисках сигареты. В этот момент в прихожей хлопнула дверь. На пороге стоял Людвиг. Он мельком глянул на Ивана, сидевшего на кухне, прямо по коридору, однако тут же опустил голову и, поспешно раздевшись, зашел к себе. Брагинский подождал немного, затем поднялся и загремел посудой, выкладывая из большой заржавевшей кастрюли еду и накрывая на стол. Устроив все и с волнением отерев руки о фартук, он бегло оценил чистоту кухни, потому что Людвиг не любил, когда не прибрано, подошел к двери его комнаты и тихо постучался. Но ответа не последовало. Ваня приотворил дверь и заглянул в комнату.       — Людвиг, к тебе можно?..       Байльшмидт, сидевший в полумраке за столом, перед настольной лампой и раскрытой книгой, кивнул, не поднимая глаз на Ивана. Брагинский вошел и притворил за собой.       — Я хотел сказать… там еда на столе. Я подумал: ты, наверное, не ел вчера весь день, — проговорил он, неловко улыбаясь и надеясь, что Людвиг вот-вот поднимет голову и тоже улыбнется в ответ, как будто ничего не случилось.       Однако Людвиг молчал, низко наклонившись над книгой, так что лица его никак нельзя было рассмотреть. Иван переминался у входа, в тесной комнатушке, опустив взгляд и рассматривая свои бледные босые ноги, с нежно-голубыми венами ступни и посиневшие от холода, поджатые пальцы. Он знал, что продолжать стоять дальше нельзя, но и уйти он был не в силах.       Байльшмидт вдруг кашлянул и охрипшим голосом проговорил:       — Почему ты босиком?..       Иван встрепенулся и немного приободрился, что Людвиг наконец-то обратился к нему.       — Ты меня не презираешь? — Брагинский издал какой-то сдавленный, злой смешок. — Нет, извини, я знаю, что ты не можешь не презирать меня теперь. Как тебя не стошнило прямо там, до сих пор не пойму!..       Байльшмидт еще ниже наклонился над столом, закрыв ладонью лоб.       — И давно?.. — тихо спросил он.       Иван закусил губу и неохотно ответил:       — В первый раз — помнишь? — до моей болезни.       Брагинский думал только об одном: лишь бы справиться с собой, лишь бы не начать пристыженно выгораживать и оправдывать себя. Хоть этого унижения он должен же избежать.       — Людвиг, пожалуйста, только не… не подумай, что мне это нравится… я… н-не знаю, как объяснить… я не хотел, чтобы ты знал…       Иван вспыхнул и с досады вцепился в свои волосы, пытаясь выдрать оттуда клок волос, чтобы остановить поток своей сбивчивой, молящей речи.       — А Гилберт? Он… — на секунду у Байльшмидта почему-то прервался голос; он судорожно сглотнул, — он знал?..       Иван некоторое время молчал, обдумывая, что сказать.       — Он знал?! — Людвиг резко поднял голову. Наконец Брагинский увидел его лицо: лихорадочно красное, со сверкающими болью и обидой глазами.       Брагинский побледнел, опять зачем-то растянул губы в улыбке и спокойно ответил:       — Знал.       — С самого начала?       — С самого.       Краска с пугающей быстротой отхлынула от лица Людвига. Подперев руками лоб, он вновь уставился в раскрытую книгу. Брагинский затих, ощущая, как тяжело в этот момент Байльшмидту, как накатывают на него десятки смешанных эмоций, как он мечется между ними, едва сдерживается, чтобы не прорвались они безудержным потоком наружу.       — Ты можешь не ненавидеть меня?.. — после паузы спросил Ваня.       Людвиг, кажется, усмехнулся. Плечи его вздрогнули. И Брагинский вдруг увидел, как быстро сверкнула и упала на раскрытые страницы тяжелая капля.       — Я не презираю тебя. Ты не должен говорить так… — каким-то слабым, задыхающимся голосом проговорил Людвиг.       — Тогда, может, поешь? Я уже приготовил, — с затеплевшейся надеждой предложил Иван.       Людвиг отрицательно мотнул головой и, не отнимая рук от лица, попросил:       — Посиди со мной, пожалуйста.       Иван несколько смутился. Раньше такое предложение было в порядке вещей. Они любили сидеть вместе, пока Гила не было дома. Вместе им казалось не так одиноко. Но теперь… Брагинский поспешно вышел из комнаты, повозился в ванной и, возвратясь назад, устроился рядом с Людвигом, на его заправленной кровати, тесно соприкасавшейся со столом, за которым сидел сам Байльшмидт. Больше ничего в эту каморку и не вмещалось, кроме небольшой полки с книгами и вещами.       Иван подогнул под себя одну ногу, устроился поудобнее и, держа в руках синюю рубашку Гилберта, принялся старательно зашивать прореху на локте. Людвиг тайком посмотрел на него, однако Иван успел перехватить его взгляд, и Байльшмидт, покраснев, отвернулся. Тогда Брагинский заговорил первым, по привычке выбрав самую излюбленную тему:       — Как дела на работе?.. — он вдруг осекся, вспомнив, что произошло. — Ну и как то есть поживает Феличиано?.. Тебя не было весь день, и я сходил к нему. Милый мальчик. Знаешь, — Иван улыбнулся, — мне, может, не стоит говорить о таком… но он много расспрашивал меня о тебе: какие фильмы тебе нравятся, какую еду ты любишь… даже — какой твой любимый цвет. Как будто я могу всё это знать! — Иван сделал еще один стяжок. — Ну вот!.. — он раздосадованно цыкнул. — Нитки-то гнилые.       Байльшмидт не отвечал. Брагинский тоже притих.       — Людвиг, — Иван слегка подался вперед. — Людвиг, эй, ты что, плачешь?..       Тот даже не пошевелился. Тогда Ваня, протянул ногу и кончиками её посиневших пальцев осторожно дотронулся до колена Людвига. Байльшмидт сильно вздрогнул и вдруг воззрился на Брагинского какими-то страшными, чужими глазами, в которых было столько невыразимой жгучей тоски, столько боли и сострадания, столько ненависти и нежности, что Иван замер, пораженный. Взгляд Людвига скользнул от кончиков чужих пальцев — до округлого мраморного колена, и дальше — по бедру с мягкими очертаниями, вверх — по телу, шее — к лицу, к глазам. В глаза. Лицо Людвига горело багровым румянцем, точно его жгло изнутри, опалаяло нездешним знойным дыханием и было мучительно жарко. Иван, не отдавая себе отчета в том, что делает, вскочил с кровати, бросив свое шитье, и хотел было выйти из комнаты, но за спиной Вани кто-то с силой захлопнул дверь. Брагинский застыл, боясь двинуться с места и затылком, шеей ощущая горячее дыхание Людвига. У Ивана едва не подкосились ноги от ужаса. Он видел перед собой замершую на двери руку Байльшмидта — крепкую, белую, с узловатыми пальцами и синим плетением вен. Только в одной его руке чувствовалось столько силы, сколько не достало бы всему телу Брагинского. Иван сразу же сумел оценить свои силы — если Людвигу захочется принудить его, он добьется своего — не без борьбы и отпора, но всё-таки добьется. Брагинский, задрожав от накатившей паники, почувствовал тяжесть другой руки Байльшмидта на своем плече, его настойчиво старались обернуть к себе. Иван послушно оглянулся и, боясь того, что увидит, посмотрел в глаза Людвига. Но странно… — в них не было ничего такого… никакого вожделения или страсти. В них были только дружеское участие, только щемящая ласковость.       — Ваня… — Людвиг неловко, просительно улыбнулся, — я больше не позволю Гилберту так обращаться с тобой. Ты больше не будешь страдать. Тебе не придется заниматься всем этим… больше… — Байльшмидт слегка погладил Брагинского по плечу, отчего тот так же неловко, как бы отражая чувства Людвига, скривил губы в улыбке.       «Как я мог подумать, что Людвиг способен на что-то такое?.. Я для него совсем как брат… Боже мой, я превращаюсь в параноика, который думает, что весь мир замкнулся на нем», — с досадой и раздражением на себя подумал Иван.       — Я обещаю, Ваня. Теперь, когда я знаю, я постараюсь работать побольше, чтобы ты ни в чем не нуждался, а Гилберт… — Людвиг скрипнул зубами. — Я набью этому придурку морду, если его еще раз увидят у рулетки. Я знаю, что ты не мог сам хотеть того, что с тобой случилось… Это моя вина и вина Гила.       Брагинский изумленно приподнял брови. Байльшмидт горько усмехнулся на этот жест.       — На это я прежде закрывал глаза, но сейчас — я не позволю. Я всё сделаю для тебя… ведь ты делал всё для нас. Это всё — было для нас, я знаю, а иначе быть не может. Что сталось бы с нами, если бы не ты?..       Иван вдруг подался к нему и обнял. Как морской прилив, его захлестнуло волной жалости к себе и благодарности за то, что хоть один человек наконец увидел, как ему было тяжело. В эту минуту, прижимаясь к Людвигу, он сам верил, что всё изменится, что Людвиг сможет всё изменить.

***

      Потом они сидели вместе в комнате младшего Байльшмидта. Людвиг говорил без умолку о том, как они пристроят Ивана в хорошее место, как они заставят Гилберта бросить играть, как они переедут на новую квартиру… Он был по-настоящему вдохновлен, строил планы, как будто и вправду имел возможность переделать все одним разом. Брагинский большую часть молчал, иногда вставляя короткие, но дельные замечания. Он не рассказывал ничего о себе; тема эта мгновенно была табуирована, чтобы не причинять боль ни Ивану, ни Людвигу. Это было, но прошло. И не стоило бередить старые, плохо затянувшиеся раны.       Было уже около полуночи, когда в замке входной двери защелкал ключ. Людвиг и Ваня настороженно замолкли. Брагинский с испугом посмотрел на Байльшмидта. Хотел еще отсрочить неприятный разговор, но вид того был неумолим. Людвиг решительно поднялся и вышел навстречу брату. Иван последовал за ним.       Гилберт пошатывался в дверях; глаза его недобро и злобно блестели из мрака, а в левой руке он держал огромную черную сумку.       — Почему вы не спите? — с какой-то угрозой и подозрительностью в тоне спросил он; голос Гила казался нетвердым, однако пьян совершенно он не был.       Людвиг заградил брату дорогу и, скрестив на груди руки, прислонился плечом к стене.       — Развлекаешься? — ответил он вопросом на вопрос. — Разве мы не договорились, что ты завязываешь с этим делом?       Гилберт перевел мрачный взгляд с младшего брата на Ивана, который с опаской наблюдал за немцами. Гил точно силился понять, о чем они говорили все те часы, что его не было дома.       — Э, да отвяжись! У меня сегодня дерьмовое настроение, — Байльшмидт-старший хотел было пройти мимо брата на кухню, но тот не пустил. — Я сказал, отвали от меня!..       Людвиг схватил его за грудки и с силой встряхнул. Гилберт опешил, и даже в полутьме стало заметно, как он побледнел.       — Ублюдок! Ты продолжаешь проигрывать деньги, которые дает тебе Ваня, даже зная, откуда он их берет?! Какой же подлой скотиной нужно быть?!..       Гилберт, казалось, потерял дар речи; он силился что-то ответить брату, но голос ему не повиновался. Тогда вмешался Иван, он положил ладонь на руку Людвига, державшую Гила, и произнес:       — Людвиг, не надо. Успокойся, — и быстро глянув на черную сумку, которую крепко сжимал Гилберт, спросил: — Что ты принес? Что это?..       Людвиг отпустил старшего брата; тот водил потемневшим — не то от хмеля, не то от изумления взглядом — по лицам сожителей.       — Так ты ему рассказал, да? — обратился он к Ване. Брагинский мотнул головой.       — Он… меня увидел… — отозвался Иван.       Гилберт злорадно усмехнулся и, толкнув брата плечом, протиснулся по коридору на кухню.       — Теперь всё это неважно, — решительно произнес он. — Да! Всё кончено! — Он обернулся, и лицо его озарилось какой-то веселой, страшной, взбудораженной улыбкой. — Ваня, подойди ко мне.       Людвиг схватил Брагинского за руку, не хотел, чтобы он приближался к Гилу: недоброе у того было выражение.       — Что ты хочешь сделать?! Ты пьян! Ляг и проспись! Завтра поговорим! — прорычал он старшему брату.       — Ваня, подойди ко мне!..       — Я сказал: нет! Что ты хочешь от него?! Опять накинешься с кулаками?!       Однако Иван отстранил от себя Людвига и строго, холодно кивнул ему на дверь в комнату:       — Не вмешивайся. Уйди.       Байльшмидт-младший вспыхнул и поджал губы. Иван подошел к Гилберту.       — Сядь, — приказал Гил.       Иван послушно уселся на стул, посредине кухни.       Тогда Гилберт вдруг порывистым движением вскинул принесенную сумку и раскрыл ее. Людвиг дернулся, чтобы уберечь Ивана…       Из сумки на голову Брагинского внезапным градом посыпались серо-зеленые банкноты крупного достоинства. Они разлетались по кухне, по полу. Иван вскрикнул и закрыл голову руками. На коленях у него лежали толстые пачки купюр. Он с суеверным ужасом смотрел на себя, на пол вокруг — всё было усыпано деньгами.       — Ваня, ангел мой!.. — Гилберт отбросил сумку, в которой еще оставалось немного, и присел перед ним на колени. — Смотри! Здесь столько, сколько нам на всю жизнь хватит! Я сорвал банк! Ты можешь себе представить?!       Каждая черта на бледном, омытом желтым светом лице Гила судорожно вздрагивала; он, как безумный, смеялся.       — И это всё — твое! Больше ничего не нужно! Мы будем счастливы, как прежде! — Он обнял колени Ивана и прижался к ним щекой, ожидая радости от Брагинского, однако ее не последовало.       Людвиг остекленевшими глазами смотрел на деньги. Он никогда в жизни не видел их столько за раз… Брагинский вдруг вскочил со стула, с ожесточением отталкивая от своих ног Гилберта.       — Нет! Что толку?! Ты заплатил долги?! — закричал он охрипшим голосом.       Гилберт жалко улыбнулся на его эту внезапную горячность:       — Я заплачу… мне хватит…       — Заплатишь, а дальше?!       — Я брошу играть! Мы будем жить, как прежде! Нет, лучше! Лучше!       — Не ври! — отчаянно возразил Иван. — Нам этих денег и на три месяца не хватит!..       — Я брошу играть… — растерянно пробормотал Гил. — Ваня…       Брагинский с угрожающим видом склонился к нему:       — Я тебе больше не верю. Забери эти деньги. Заплати, что должен. Мне ничего от тебя не нужно. И если ты считаешь, что этими деньгами ты сможешь искупить всё то, что я пережил из-за тебя, если ты считаешь, что я стою так мало, то тогда не смей больше прикасаться ко мне, — прошипел он сквозь зубы ему в самое лицо. — Я не хочу, чтобы ты трогал меня! Ты мне отвратителен! Ты мерзок мне!       — Ваня, ты что?.. Ведь теперь ты спасен… — стараясь улыбнуться, Людвиг протянул к Брагинскому руку.       Однако Иван отпрянул и от него, воскликнул, не сдерживая голос и разнузданное горе:       — Оставьте меня оба в покое!..       — А знаешь что!.. — Гилберт рывком подхватился на ноги и, распаляясь все больше и больше, закричал, опьяненный гневом: — Я знаю, почему ты так злишься! Теперь, когда я добыл деньги, у тебя больше нет оправдания! Теперь ты просто паршивая шлюха, которой нравится разводить ноги перед каждым встречным и получать за это деньги! — это не то, не то, чего Гил хотел — он хотел осчастливить, хотел увидеть улыбку на лице Вани, а не этот бледный, ненавистный оскал. — Больше ты ангелом-терпеливцем ходить передо мной не сможешь! Больше ты меня не упрекнешь в том, что я ничего для тебя не сделал! Я сделал! Я сделал! Смотри! Ты просто не хочешь ничего менять! Привык и пользуешься! Вот, что тебя бесит! У тебя нет оправдания!       В эту же секунду ему прилетел быстрый, отточенный удар в переносицу. Гилберт вскрикнул и отпрянул; от сильного удара у него хлынула из носа кровь. Иван бросился на него, вцепился в его шею и, мешая стоны со слезами, закричал:       — Как же я ненавижу! Ненавижу тебя!..       Людвиг с трудом оттащил Брагинского от ошеломленного, с окровавленным лицом Гилберта. Иван всхлипывал и странно, невменяемо подвывал, хватаясь за голову и расцарапывая своё лицо ногтями. Людвиг ни разу не видел такого исступления. Он держал Ваню крепко, прижимая к себе, старался успокоить. Но тот вырывался.       — Я не хочу!.. Я не могу так больше жить! Не могу! Не могу!.. Боже!.. Пусти!.. Пусти!..       Гилберт утирал кровь рукавом и в оцепенелом недоумении смотрел на Ивана. Он не замечал, что и сам плачет от горячей обиды.       Где-то на переезде завыл-зарыдал протяжный сигнал приближающегося поезда. Тихая плыла в облаках ночь.

***

      Вопреки ожиданиям Ивана, жизнь стала потихоньку налаживаться. Расплатившись с долгами, Гилберт смог сохранить значительную сумму. Сам он, как и обещал, бросил играть и стал чаще появляться дома с работы. Теперь они могли позволить себе хорошую еду и одежду; более того, они стали исправно платить за квартиру и коммунальные услуги. Людвиг радовался, глядя на всё это, и был доволен примерным поведением брата.       Ивану и вправду не было никакой нужды ходить «на работу». Однако это не радовало его. Ваня с напряжением, с минуты на минуту ждал, когда этот хрупкий мир вновь рухнет, как вековая, подточенная временем крепость, как град Приамов, уже запылавший эллинским огнём, и всё расстает, как мираж. День ото дня Брагинский становился всё замкнутее, неразговорчивее и раздражительней. Он любил подолгу курить у окна на кухне. В это время глаза у него были потухшие, как у мертвого, и белые пальцы, сжимавшие сигарету, мелко-мелко вздрагивали, когда он выпускал из сложенных губ серых, помертвелых, сотканных из дыма бабочек. Иван слушал, как Гилберт и Людвиг обсуждают план ремонта. Но не так, как прежде. Теперь они по-настоящему верили, что всё изменится. Брагинский только мысленно смеялся над Байльшмидтами. Какими глупцами они казались ему!..       С Гилбертом Ваня так и не помирился.       Однако и с Людвигом Брагинскому было не легче. Теперь, когда Байльшмидт-младший знал обо всем, Иван постоянно ловил на себе его странные взгляды, наполненные жалостью, — и это раздражало Брагинского, он старался избегать его. Кроме того, Людвиг вдруг стал яро ратовать за брата и выгораживать его перед Ваней, чтобы тот сменил гнев на милость. Иван и сам хотел помириться с Гилом; он сознавал, что в прошлый раз перегнул палку из-за потрясения с Людвигом и этим внезапным богатством, но всё как-то не удавалось, что-то мешало ему, какой-то внутренний барьер, отторжение, страх. Ивана разрывали противоречия: он не мог доверять своим чувствам. Ему жаль было Байльшмидта-старшего — тот очень старался, чтобы вновь вернуть расположение Вани: помогал по дому, почти не грубил и приносил конфеты и пирожные, к которым Брагинский быстро пристрастился. Ваня всё это принимал. И один раз даже, сидя с коробкой шоколадных пирожных в руках, которые только что купил Гилберт, горько улыбнулся и, не поднимая глаз, протянул Байльшмидту ладонь. Гил взял её и благодарно пожал.       Так продолжалось, пока однажды, в декабре, в их дверь не постучались. Оба брата-немца тогда были дома. Гилберт отворил дверь. На пороге стояла невысокая девушка с черными вьющимися волосами и бледным личиком. Её черты — тонкие и аккуратные — производили впечатление болезненной, помраченной красоты. Она растерянно улыбнулась, увидев Гила; её большие, миндалевидные, до краев напоённые морской тьмой глаза удивленно замигали. Девушка была одета в чёрное пальто, а шею и голову её покрывал ярко-жёлтый шарф. Смущенная, она хотела было уйти, однако Гилберт остановил ее.       — Вы кого-то хотели? — спросил он, пристально разглядывая ее худую фигурку.       Слегка покраснев, гостья кивнула.       — Ивана Брагинского. Я думала, он живет здесь.       Людвиг заинтересованно изучал девушку из-за спины старшего брата.       — Он давно не появлялся… — Она покраснела. — И я решила, что, может быть, с ним что-нибудь случилось.       — А как вас зовут? — спросил Байльшмидт-младший.       Она робко и виновато улыбнулась. Людвигу почудилось, что эта пристыженная улыбка — улыбка и Ивана тоже. Брагинский приобрел её, кажется, с тех пор, как стал ходить на панель: он сохранял её и по сей день, и она портила и Ваню, и эту незваную гостью. Людвигу не нравилась эта улыбка. Но раньше он не знал, что за ней кроется. Теперь же — Людвиг невольно уловил в ней не только уродство и нелепость, но и тишину, и чистоту, и просветленность. Неужели и эта девушка тоже оттуда?..       — Джоанна Виллар.       — Ваня! К тебе пришла мисс Виллар! — торопливо крикнул Людвиг. — Войдите, войдите, не стойте в коридоре. Зима нынче выдалась холодной.       Джоанна вошла. Гилберт помог ей снять пальто. Она прошла по коридору и скрылась в комнате, почему-то совершенно уверенная, где искать Ивана.       — Ах, это ты… — нежно-насмешливо протянул Брагинский. — Подойди… Нет-нет, стой. Закрой сначала дверь.       Дверь захлопнулась, оставив Гилберта и Людвига одних. Они уселись на кухне, однако оба не могли ничего делать, напряженно прислушивались. Из-за стены доносился торопливый шепот.       — …dushenka… ты ведь ничего не знаешь… а я… нет-нет… я так решил… я не могу уйти… ты не поймешь… я не безумный… я стану жить… у меня есть шанс всё исправить… я полюблю снова, как прежде… я перестану мучить его, ведь я его мучаю, я знаю… не понимаю, что со мной… во мне — то холод, то всё кипит…       И потом совсем-совсем тихо:       — …я так устал, знала бы ты, как я устал…       Людвиг смутился и негромко спросил у брата:       — Как будем Рождество справлять?.. Я тут подумываю…       Внезапно раздался крик. Братья вскочили с мест и распахнули дверь в комнату. Иван крепко прижимал к себе бледную Джоанну; губы его впились в её. Покрасневшая до корней волос Виллар отпихнула Ивана и выбежала, толкнув в дверях Байльшмидтов, схватила свое пальто и скрылась.       Гилберт и Людвиг ошарашенно смотрели на Брагинского. Лицо того было бледно, но в глазах горел огонь, и огонь этот, казалось, готов был сжечь его самого до тла.

***

      — С вас два доллара и пятьдесят центов. Пожалуйста, — Иван подал мило заулыбавшейся покупательнице бумажный пакетик и тоже улыбнулся в ответ.       Он уже вторую неделю работал в небольшой пекарне, недалеко от центра Города. Место было милое и уютное, и ему здесь нравилось. Антонио помог Людвигу устроить сюда Брагинского, которому вскоре стало невыносимо сидеть без дела.       У входа мелодично звякнул колокольчик. Из открытой двери на мгновение повеяло зимней свежестью, и в пекарню вошел невысокий молодой человек, с ног до головы укутанный теплой одеждой.       — Здравствуйте, — Иван сразу же узнал его: это был Феличиано Варгас. Брагинский закусил губу и оглянулся, однако рядом не было другого продавца, чтобы заменить его. Пришлось остаться на месте.       Феличиано тоже узнал его и, тепло улыбаясь и убирая рыжие пряди под вязаную шапку, подошел к прилавку.       — Привет, Ваня. А я и не знал, что ты тут работаешь, — Феличиано наклонился к витрине. — У вас тут так много всего! Выглядит ужасно вкусно! — Глаза его блестели жизнерадостью и добродушием.       — Да, выбирай, пожалуйста, — отозвался Иван.       — Ваня, — Феличиано посмотрел на Брагинского, и щеки его, и без того заалевшиеся на морозе, почти побагровели. — Я хотел спросить у тебя… думал, ты зайдешь к нам на работу, как ты раньше заходил, но ты перестал там появляться…       — Да, что ты хотел? — Иван настороженно улыбнулся.       — Я видел: ты готовил для Людвига. Не мог бы ты посоветовать, что бы мне такого для него сделать, чтобы ему понравилось. Он любит сладкое? Или, может быть, выпечку?.. Просто он не похож на человека, любящего вкусно поесть, а я бы очень хотел сделать ему сюрприз на Рождество.       Иван слегка рассмеялся:       — На самом деле, он большой гурман. Только не признается!       Глаза Феличиано радостно распахнулись. Он суетливо снял перчатки и вынул из кармана блокнотик с крупными чёрными кольцами и ручку.       — Пока другие покупатели не появились, расскажи мне, пожалуйста!       И когда Ваня начал диктовать ему рецепты, он тут же принялся всё внимательно записывать, от усердия высунув самый кончик языка и осчастливленно улыбаясь. Брагинскому было приятно с ним: от Феличиано шло тепло солнца и домашнего очага.       Однако их внезапно прервали. Вошел новый покупатель.       — Брагинский! Не ожидал тебя здесь увидеть! Неужели решил встать на путь истинный?!       Феличиано испуганно посторонился. Возле них стоял невысокий черноволосый мужчина, которого однажды Иван имел бесстыдство и неаккуратность привести домой и с которым застал его Гилберт. Брагинский побледнел и перевел взгляд на наивного, с большими, глупыми, щенячьими глазами Варгаса.       — Смотрю, ты неплохо устроился! — Гость насмешливо-нервически хохотнул. — А я тебя потерял! Думал, ты уже давно гниешь в каком-нибудь подвале или притоне. Рад, что ты жив!       — Пожалуйста, выбирайте и не задерживайте других покупателей, — сдавленно проговорил Иван.       — Кстати, не хочешь развеяться? Моя жена на работе, так что можем пойти ко мне, — черноволосый мужчина облокотился на прилавок и издевательски прищурил глаза.       Брагинский вспыхнул и сжал кулаки. Феличиано непонимающе смотрел на него.       — Убирайся, — наклонившись к мужчине, сквозь зубы, чтобы Варгас не услышал, прошипел Иван, краснея всё сильнее и сильнее.       — С чего это вдруг ты стал таким скромным? — присвистнули ему в ответ.       — Убирайся, или я всё расскажу твоей милой женушке, — еще тише, дрожа от ненависти, прошептал Иван.       Мужчина резко выпрямился, с ответной неприязнью рассматривая Брагинского, потом развернулся и поспешно удалился. В Иване всё разрывалось на части; он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться или не расхохотаться сардоническим смехом.       — Ваня, ты в порядке? — с беспокойством спросил Феличиано, дотрагиваясь до его руки своими холодными порозовевшими пальчиками. Иван отдернул руку от этого детского, невинного прикосновения.       — Что-нибудь хочешь купить? — через силу любезно проговорил Брагинский. — Мы сегодня раньше закрываемся. Праздник и всё такое…       — Ах, точно!       Иван старательно завернул его покупки в красивую оберточную бумагу и подал.       — С Рождеством тебя, Ваня! Ты будешь очень счастлив, я уверен! — улыбнулся Феличиано.       — Никого нельзя считать счастливым раньше его смерти, — ответил Иван.       Варгас, кажется, не понял его, однако всё равно согласно кивнул.       — Я и тебе что-нибудь приготовлю, ты не против?.. — спросил он.       Иван опустил голову, стараясь скрыть набежавшие на глаза слёзы.       — До встречи! Очень рад был встретить тебя! — произнес Варгас, прижимая к груди тёплые булочки в шурашащей бумаге.       Звякнул колокольчик. Феличиано ушёл. Иван долго смотрел на свою руку, на пальцы, к которым прикоснулся Варгас.       Когда пришло время уходить домой, он обмотал шею шарфом и попрощался с коллегами. Те тоже в один голос пожелали ему счастливого Рождества.       Иван шел вдоль мостовой. Витрины переливались праздничными украшениями, гирляндами и мишурой. Люди вокруг спешили куда-то, неся в руках подарки, покупки, говоря по телефону, на ходу допивая кофе. Брагинский изумленно оборачивался им вслед.       — Никого нельзя считать счастливым… прежде его смерти…       Потому что один неверный шаг, одна нелепая случайность, и даже в старости, стоя на краю могилы, ты можешь потерять всё, чем дорожил и всё, чем думал будешь жив после смерти. А они — люди вокруг — жили так, будто были бессмертны. Они думали, что их счастье незыблемо.       Иван остановился. Кто-то толкнул его. Брагинский чуть не упал. Прохожие шли быстро. Он вглядывался в их лица. Люди двигались до странного медленно, как будто погруженные в толщу воды. Откуда-то сверху, с поверхности сочился преломляемый водой солнечный свет. Страшное одиночество тяготило Ивану сердце. Он остановился перед витриной, украшенной разноцветными фонариками. За ней дворцами громоздились шоколадные торты, лежали в корзинах драгоценными россыпями конфеты, горела глянцевым пурпуром карамель. Иван увидел женщину, державшую за руку ребенка и подававшую ему красно-белый леденец. На секунду Брагинскому почудилось, что женщина эта была… Ванина мать. Но наваждение тут же рассеялось. Женщина и ребенок вышли из теплого магазинчика на холод. Ивану нестерпимо захотелось сладкого. Он пошарил в карманах в поисках денег, но кошелька там не оказалось. Он не мог забыть его. А может, тот толчок…       — Чёрт…       Иван отрешенно глядел, как удалялись, терялись среди прохожих ребенок и мать с белокурыми, как у матери самого Вани, волосами. Брагинский посмотрел на витрину, на большие клубничные пирожные с нежным белым кремом. Ему стало жаль себя. Так жаль себя… Он не хотел идти домой. Там были Байльшмидты. Там был Гилберт… Там его никто не мог понять… никто не мог хотя бы утешить…       — Ваня?..       Брагинский обернулся на зов.       — Джоанна?..       Иван вдруг ожесточенно усмехнулся на её вид: короткая юбка, ярко накрашенное лицо, взлохмаченные волосы, истрепанная шея. Она стояла, вся пожимаясь от холода, и вопросительно, недоверчиво оглядывала подходящего к ней Брагинского. Иван остановился перед ней. На секунду закрыл глаза, решаясь, вздохнул.       — Джоанна, отведи меня к своему сутенеру. Мне нужны деньги.

***

      — В землях каких неба пространство всего шириной в три локтя?*       В ответ на это Иван звонко рассмеялся, запрокинув назад голову; глаза его из-под ресниц мерцали таинственным, тихим пламенем.       — Угадай! И я признаю тебя Аполлоном! — улыбнулась Джоанна, слегка наклоняя набок голову.       Они неспешно шли по занесенному тротуару. Смеркалось. С серого низкого неба падал снег, выстилая путь и туманя воздух. Иван скептически пожал плечами и на ходу откусил от купленного им пирожного, жмурясь от приятной тающей во рту сладости. Потом протянул лакомство своей спутнице. Джоанна наклонилась, придерживая зловеще густые чёрные волосы рукой, и кончиком языка слизнула немного клубничного крема.       — Я никогда не умел отгадывать загадки, — отозвался он, внимательно наблюдая за её жестом. — Я не Эдип-царь, знаешь?..       Виллар подняла на него голову и улыбнулась одними глазами.       — Это который убил своего отца и женился на собственной матери? — Она хмыкнула. — Сравнил тоже!..       — А что, плохо сравнил? — спросил Иван.       Девушка сжала в задумчивости губы.       — Не то чтобы… не знаю… не то это… — нерешительно проговорила она.       Не отводя от нее взгляда, Брагинский закинул остатки пирожного себе в рот.       — Dushenka, ведь ты права, — наконец сказал он.       В подворотне завыл ветер, растрепав черные волосы Виллар. Она поежилась от холода и изумленно посмотрела на Брагинского, ожидая от него разъяснений.       — Вон, взгляни, — Иван вдруг указал пальцем перед собой, в застланную снегом, меркнувшую даль; там никого не было, однако он продолжал говорить, будто видел кого-то. — Вон, он сам идёт — премудрый гордый царь. В рубище, седой, немощный, сгорбленный старостью — скиталец. Позади он оставил родные Семивратные Фивы и бесконечные пустыни. А под руку его ведет преданная дочь Антигона, видишь?..       Джоанна отрицательно качнула головой, однако не возразила. Они шли, как две заблудшие души, среди снега и ветра. Позади всё терялось, забывалось, а впереди — обманчиво манило и мерцало. Иван продолжал:       — У него пустые глазницы: он выколол себе глаза. За что он себя наказал?.. Ведь он не виновен. Так рок судил ему: убить отца и иметь детей от матери, и он бежал от рока, хотел уберечься от преступлений, но не уберегся. Потому что от Судьбы никому не скрыться. Спроси его: почему он наказал себя за то, что совершил по неведению?.. — Ваня остановился. — Не потому ли, что он одного себя обвинил в случившемся. Сколько нужно силы и мужества, чтобы не упасть перед Судьбой на колени, смотреть ей прямо в глаза и утверждать свою свободную волю и право на грех перед её нелепым капризом?.. Мне бы столько силы и столько храбрости…       На секунду Джоанне показалось, что в конце переулка мелькнула чья-то тень. Но она тут же исчезла.       — Да ты, батенька, фа-та-лист… — слегка напуганно улыбнулась Виллар.       Он тоже мрачно усмехнулся, глядя перед собой. Может, в этот момент мимо него, среди снега и тумана, среди домов и слабо мерцающих фонарей, и вправду медленно, опираясь на посох и руку дочери, шел слепой Эдип-царь.       — Наверное, — безразлично отозвался Ваня и достал из кармана пачку сигарет, закурил сам и предложил ей. — Уж лучше бы верить в каких-нибудь богов.       — Почему?..       — Потому что их еще можно умилостивить. А Рок — нет, — Брагинский с наслаждением затянулся и выдохнул дым. — А впрочем, и Судьбы, наверное, никакой тоже нет. Глупо выходит. Так глупо… винить некого… бояться некого…       Они шли под темной глухой аркой; она слегка прижалась к нему от холода и тревоги.       — А Гилберт?.. — негромко спросила Джоанна.       Брагинский изумленно приподнял брови.       — Что «Гилберт»?..       — Ты как-то сказал: «Мне его Судьба послала».       Ваня иронически хмыкнул:       — Мне его Дьявол послал.       Виллар тихо рассмеялась и уткнулась лицом в его плечо.       — Почему ты до сих пор с ним?       — Хочешь скажу?..       Джоанна слегка кивнула, и, почувствовав это движение на своем плече, Иван сказал:       — Я не знаю, как это объяснить. Я долго думал, не мог понять, но теперь… теперь, мне кажется, я вижу. Только не смейся надо мной. Я его люблю. Да, люблю. Но не так, как раньше.       — Любишь?..       — Мне его жаль.       Её губы дрогнули в нервной, неверящей улыбке.       — Мне его жаль, — убежденно повторил Иван. — Вот и всё. Мне жаль его до боли, до сладости, до отчаяния, до любви. У матери такая любовь к детям.       Джоанна решительно мотнула головой.       — У ангелов — такая любовь к людям, — возразила она тихо.       Иван пристально и долго поглядел на неё, прикрыв веки. Они пошли дальше молча.       — Так что насчет загадки?.. — вдруг встрепенулась Виллар.       — Если разгадаю, ты должна будешь, как Сфинкс, броситься в пропасть, — прижмуривая глаза, охотно отозвался Брагинский.       — И брошусь! — возмутилась она. — Но ты ни за что не догадаешься!       «В землях каких неба пространство всего шириной в три локтя?»       Брагинский глянул себе под ноги и вдруг наткнулся на лужу, покрытую тонким слоем льда. Лед хрустнул под его ногой. Трещины быстро-быстро побежали по белой глади. И мнилось, что трещина пролегла и по небу — такому же белому, безучастному и немому.       — Когда оно отразится в маленьком водоеме, — Ваня бросил на девушку хитрый взгляд.       Джоанна недовольно надулась:       — Ну во-о-от!.. Сфинкса победил простой смертный…       — Еще не победил.       Виллар вскинула голову.       — Эй, смотри, а это не Гилберт?! — воскликнула она.       Иван резко дёрнул ее за руку и завел за угол. Они не заметили, как подошли к одному из самых злачных баров окраины.       — Что он там делает? Ты говорил: он завязал с игрой, — прошептала Джоанна.       — Что-то не так…       Около входа в бар была припаркована черная машина с включенными фарами. Двое людей приблизились к Гилберту. Еще один — стоял у открытой дверцы автомобиля. Байльшмидт пятился. Вдруг один из чужаков попытался схватить его. Гилберт отпрянул, вынул что-то из кармана и направил в людей. Раздался выстрел. Джоанна сдавленно вскрикнула, зажав рот руками. Тот, что стоял у машины, тяжко осел на мостовую. Байльшмидт убегал.       — Что случилось?! — Виллар в испуге посмотрела на Ивана; тот схватил её за плечи.       — Иди домой. Поняла? Ни о чем не беспокойся. Не звони.       Джоанна порывисто обняла его и, прижимаясь губами к его щеке, прошептала:       — Пожалуйста, будь осторожнее.       Брагинский оставил её и побежал по темным улицам, глотая холодный воздух. Он сам не знал, зачем и куда бежит. Но почему-то Ване казалось, что он сумеет найти Гилберта.       Тот и вправду был дома. Успел добежать первым, срезав дорогу. В коридоре царил хаос, всё было переворочено; все шкафы открыты, ящики выдвинуты. Из комнаты Людвига слышался стук и шорох перебираемых вещей, но самого Байльшмидта-младшего в квартире не обнаружилось. Видимо, вызвали по срочному делу.       — Гил!.. — позвал Ваня.       Шум внезапно смолк. Байльшмидт вышел к нему навстречу, сжимая что-то в руке. Иван в немой тревоге взирал на бледного, с исказившимся от волнения лицом Гилберта.       — Не вовремя ты, Ваня, ох как не вовремя… — сказал Байльшмидт, горько усмехаясь; потом он вдруг спохватился, быстро достал из кармана черный браунинг и стал заряжать его. Он пришел домой за патронами. Иван вздрогнул, когда щелкнул затвор.       — Что случилось?.. Что ты натворил? — бескровными губами пролепетал Брагинский.       — Отойди, мне некогда, — Гилберт слегка толкнул его плечом, пробираясь к выходу.       — Что ты наделал?! Зачем ты стрелял?! — Иван схватил его за ворот рубашки и впечатал в стену. Он был выше Гилберта; плечи у него развернулись, а в руках прибавилось силы. Байльшмидт, и без того бледный, побелел еще сильнее.       — Не зря я учил тебя драться, — Гил рассмеялся прерывающимся, сдавленным смехом, в котором сквозила какая-то обреченность.       — Ты опять проигрался?.. — не унимался Иван, вплотную приблизив свое лицо к его.       — Пусти… они ведь знают, где я живу… с минуты на минуту придут…       — Кто «они»?! — не вытерпел Брагинский.       Гилберт внимательно посмотрел на руку, вцепившуюся в его ворот и прижимавшую его к стене, и нежно дотронулся до неё.       — Ваня… я… прости меня… — Байльшмидт стиснул его запястье, так что Иван невольно ослабил хватку. — Я наврал. Всё было ложью…       — Те люди угрожали тебе, поэтому ты выстрелил, да?!       Гил отрицательно мотнул головой.       — Нет, Ваня, не в этом дело… я наврал… не было никакого выигрыша… — простонал он, скривив губы в страдальческой улыбке.       От этой улыбки Ивану сделалось дурно.       — А что тогда?.. — Брагинский осекся: Гилберт прикоснулся губами к его похолодевшим от ужаса пальцам.       Через это нежное касание в Ивана влилось столько любви, столько ласки и тепла, что он ощутил почти физическую щемящую боль где-то в груди — под сердцем.       Несчастный, несчастный Байльшмидт… Зачем ты только любишь меня?..       — Гил, тебе нужно бежать… — еле слышно пролепетал Брагинский, начиная сознавать грозящую опасность. — Беги, Гилберт! Ты слышишь?! — Крикнул он, всполошившись.       Ваня хотел вырвать свою руку, однако Байльшмидт не пустил — только засмеялся. В этом смехе слилось всё — и отчаяние, и решимость, и страх, и мужество, и надежда, и радость…       — Нет, я убегать не стану… а это, — он показал Ивану браунинг, — эта дрянь уже ничем мне не поможет.       — Ты совсем идиот?! — Брагинский схватил его за предплечье и потащил к двери. — Беги! Беги! Я пойду с тобой! Не бойся! Где этот чёртов пистолет?.. — Он вырвал оружие из рук опешевшего Гилберта. — Ну же! Иди! Мне что, тащить тебя силой?! Ты же хотел бежать! Что с тобой?!       Иван дрожал от возбуждения, судорожно цепляясь за руки, за плечи Байльшмидта, но тот бесчувственно, отрешенно прислушивался и отталкивал его.       — Поздно… Слышишь?.. — сказал он тихо.       Далеко-далеко, будто сквозь толщу воды, несся вой сирены, вой поезда и крики, крики…       — Гил, они убьют тебя?.. — спросил, холодея, Брагинский, всё еще безуспешно стараясь вытянуть Гилберта на лестничную площадку; тот, упрямец, сопротивлялся.       — Тебе-то какая разница? Я же безразличен тебе…       У Ивана со страшной силой сжалось сердце. Он смотрел на Гилберта, на его лицо, на губы, вздрагивающие в напуганной улыбке; Ваня стискивал его ладонь, которая отвечала горячим ответным рукопожатием. Он будто видел сон. Но не страшный, а дурно-причудливый, где безумие мешается со знакомыми лицами, именами и местами. Гилберт казался ему слабым, разбитым, загнанным. И Ваня не мог помочь ему — и страшно страдал от этого.       — Я не хочу… даже если убегу — тебя за собой я не хочу вести. А без тебя — мне нечего делать на этом свете… я думал… — Байльшмидт посмотрел на пистолет, лежавший в руке Вани, — застрелиться, что ли… хоть бы ты меня убил… от твоей руки умереть, наверное, сладко…       — Что ты несешь?! Пошли! Быстрее — я сказал!       Вдруг раздался грохот; внизу — хлопнула дверь подъезда, ведущая на улицу. Какие-то люди стремительно поднимались по лестнице. Иван втолкнул Байльшмидта обратно в квартиру, заперся и встал, загородив его, крепко-крепко сжал пистолет в бледных дрожащих пальцах.       Того, кто войдет сюда, думал он, я убью.       Того, кто сможет взломать эту дверь, я пристрелю без колебаний.       Тот, кто посмеет дотронуться до Гилберта, ляжет здесь с простреленной башкой.       Гилберт замер в ужасе за его спиной.       — Ваня…       В дверь колотили, что-то кричали, но от шума крови в ушах Иван ничего не различал. Внезапно дверь поддалась — и на пороге возник человек. Брагинский поднял пистолет и направил его в голову вошедшему. Дуло глядело прямиком промеж голубых, широко распахнутых глаз.       Это был Людвиг. Ивана как будто оглушили; палец бессильно замер на курке. Кто-то рывком выбил пистолет из его рук, и сам он как-то нелепо просто и быстро оказался на полу. Над ним склонился Людвиг. Люди в полицейской форме входили через дверь в их квартиру. Иван попытался приподнять голову. Они скрутили бледному, несопротивляющемуся Гилберту руки за спиной и, толкая его, вели мимо. Брагинский отчаянно вскрикнул, дёрнулся, однако Людвиг удержал его.       — Он твой брат! — кричал Ваня, мечась, как в бреду.       — Ваня, — губы у Людвига задрожали. — Он убил Феличиано.

***

      — Значит, вам с Людвигом он не говорил, откуда достал эти деньги? — Антонио стоял, скрестив руки, у допросного стола.       Иван поднял бескровное лицо и отрицательно качнул головой.       — Сказал, что выиграл.       Антонио злобно усмехнулся. За одну ночь он осунулся, похудел, был сам на себя не похож.       — И вы поверили?! — воскликнул он.       — Да. Поверили. Знаете, всякое бывает. Сегодня ты богат, как Ротшильд, а завтра побираешься в подворотнях.       — Меня не интересует ваша философия! Этот ублюдок застрелил Феличиано! — крикнул Антонио в нетерпении.       Иван оскалил зубы, удерживая подступившие к горлу рыдания.       — А мне, думаете, не жаль?.. — выдавил он из себя.       — Оружие… в ваших руках, — вымученно перебил его Карьедо, проводя рукой по своему бледному лицу. — Повторите ваше прежнее показание. Надо записать.       Иван вновь повторил всё, что рассказывал до этого. Его отпустили. Брагинский медленно шел по коридорам отделения полиции, сопровождаемый молчаливым и мрачным Антонио. Они миновали кабинет, в котором сидела заплаканная Лаура, а рядом — с совершенно бессмысленным, стёртым выражением лица — брат-близнец Феличиано — Ловино. Людвиг приблизился к ним. Антонио недобро посмотрел на Байльшмидта-младшего.       — Только из прежней дружбы к тебе — отпускаю, — Карьедо кивнул на Ваню. — А так — его бы тоже следовало…       Людвиг опустил глаза.       — Спасибо.       — Людвиг, сколько ему дадут за это?.. — Иван, быстро смаргивая слёзы, тронул Байльшмидта за руку.       — Сколько дадут?! — закричал Антонио. — Он убил поцейского при задержании! Да я засажу его навечно! Он сгниет в тюрьме! Этот подонок! Этот урод!..       Брагинский вышел из здания на холодный зимний воздух. Людвиг остался на работе, сказал, что придет, как только освободится. На востоке желтел безрадостный тусклый восход. Брагинский медленно пошел по одичалым улицам, мимо закрытых магазинов и тёмных витрин. Ему, в сущности, теперь некуда было спешить.       Падал снег.       В отдалении виднелась чья-то тоненькая фигурка в чёрном длинном пальто и ярко-желтом шарфе. Этот одинокий понурившийся подсолнух среди серых домов задержал на себе рассеянное внимание Брагинского. Завидев Ивана, Джоанна кивнула и бледно, ласково улыбнулась. Брагинский же отвел взгляд. Она поняла и не пошла за ним следом.       Иван стоял возле железной дороги, и как когда-то с нездешней силой его тянуло не то взлететь, не то броситься под несущийся состав. Он уже слышал гул приближающегося поезда. Стояла страшная стужа. Никогда прежде Ивану не было так холодно. Брагинский сунул продрогшие пальцы под свою куртку и вдруг нащупал у себя на груди стальной амулет на шнурке. Крестика не было: Иван так и не смог отыскать его после ссоры с Гилом. Зачем он только оттолкнул его тогда?.. Гилберт был очень нежен и старался не делать ему больно, заботился, утешал, жалел. А Ваня отворачивался.       — Что ж это такое… — простонал Брагинский; волна боли сжала сердце; он вспоминал, всё вспоминал… — Да что же это такое?!       Почему все несчастья сыпались именно на его голову?! Почему он страдал, когда другие были счастливы?.. Почему все рушилось, в прах, в пепел сгорало вокруг него?.. И никакого просвета. И никакой надежды. Он запутался. Он устал и не знал, зачем живет и для чего терпит, старается, страдает.       Всё нахлынуло как-то разом. Брагинский закрыл лицо руками и, не сдерживаясь, разрыдался так, как не плакал очень давно. Когда мимо смерчем несся поезд, он кричал, кричал, обливаясь слезами. Он плакал о себе, о Людвиге, Гилберте. Он плакал над Феличиано и вспоминал его красные детские пальчики с нежным, добрым прикосновением, улыбку, веснушки, глупую вязаную шапку, блокнотик с крупными кольцами. Феличиано ведь любил Людвига!.. Он тоже хотел быть счастливым и думал, что будет!.. Он обещал Ване приготовить что-нибудь на Рождество!..       Поезд прошел. Иван лежал на перроне и глядел на небо, с которого падали маленькие снежинки. Они опускались на его красное от слёз лицо и таяли. Брагинский бесчувственно наблюдал за ними. У них тоже была своя жизнь, своя крохотная ледяная жизнь. Вдруг кто-то склонился над ним.       — Что за горе… что за горе… — сказал кто-то — но без насмешки, без иронии.       Иван с трудом сел и отупело уставился на незнакомца.       — Чего вам надо? — спросил Брагинский охрипшим от крика голосом.       — Хочу вам предложить кое-что, — незнакомец, одетый очень прилично, присел рядом с Ваней на корточки и приветливо улыбнулся. — Меня зовут Булман. Здесь неподалеку есть замечательное место, — он пристально, даже как-то оценивающе разглядывал Ивана — его лицо, его тело. — Им владеет мистер Огден. Слыхали о таком?..       Иван невесело усмехнулся:       — Бордель, что ли?..