Золотой и белый

      «Одиночество — это независимость, его я хотел и его добился за долгие годы. Оно было холодным, о да, но зато и тихим, удивительно тихим и огромным, как то холодное тихое пространство, где вращаются звезды.» Герман Гессе, «Степной волк» «Жизнь — вековечная загадка, А смерть — забвение ее. Но, как забвение ни сладко, Поверь, что слаще бытие.» К. Фофанов, «Не бойся сумрака могилы…»

      В кабинете отделения полиции, где сидели Людвиг и Антонио, раздался пронзительный телефонный звонок. Байльшмидт-младший вздрогнул и очнулся от дрёмы. Всю ночь он искал Ивана, который бесследно исчез после того, как его отпустили из полиции, сняв показания. Людвиг беспрерывно названивал Брагинскому, но тщетно. Вечерело. Антонио, мрачный и бледный, готовивший документы и улики по делу Гилберта, поднял трубку. Байльшмидт без особого энтузиазма глянул на лейтенанта и очень изумился, когда Карьедо внезапно вскочил со стула и вытянулся по струнке.       — Да, сэр, он — у нас!       С Людвига моментально соскочила вся сонливость. Он напряженно принялся следить за Карьедо. Лицо лейтенанта по мере того, как он слушал голос, доносившийся из трубки, белело и вытягивалось, глаза расширялись ужасом и непониманием, губы приоткрывались. Казалось, что Антонио посвящают в какую-то страшную тайну.       — Но, сэр, я не имею права!.. — вдруг, не сдержавшись, воскликнул он. — Это невозможно!..       Людвиг даже приподнялся со своего места. Вид у лейтенанта был такой, будто он готов сейчас же свалиться в обморок.       — Я понимаю… да, сэр, я хочу здесь работать, но…       Переполненный возмущением и болью, Карьедо бессильно опустился на стул.       — Да, я всё понял. Вам не о чем беспокоиться. До свидания, сэр, — лейтенант медленно, как бы всё еще не веря в случившееся, положил трубку. Несколько минут сидел, как контуженный, слегка покачиваясь с ополоумевшим лицом, потом перевел нечитаемый взгляд на Людвига.       — Это ты сделал, да?! — внезапно закричал Антонио.       Байльшмидт нахмурился в недоумении и поджал губы.       — Я спрашиваю: как ты добился того, что сам начальник полиции приказал отпустить этого ублюдка под условный?! — Карьедо в гневе оскалил зубы; весь его южный горячий темперамент зажегся в глазах, яростно исказил черты.       — Гилберта?.. — с замиранием сердца спросил Людвиг, не веря, просто будучи не в силах поверить, что такое на самом деле возможно. Слишком велико было потрясение, слишком велика радость.       Антонио смерил офицера тяжелым, жгучим взором и, видимо, убедившись, что Байльшмидт к этому действительно не причастен, отвернулся, раздраженно махнув рукой.       — Нам приказали отпустить его, а дело передать в центральное отделение, — отозвался он. — Доволен?! Этот убийца будет ходить на свободе, когда Феличиано мертв! И его не накажут! Не знаю, кто и как замолвил за него слово…       Людвиг уже не слушал лейтенанта. От такого внезапного счастья он едва не потерял голову. До сих пор Байльшмидту казалось всё ошибкой или идиотским розыгрышем, но, видя серьезность Антонио, он убедился, что это не сон. Однако дрожащий от ненависти и бешенства голос Карьедо вырвал Людвига из эйфорического состояния:       — Но ты же не думаешь, что сможешь продолжить работать здесь? Я выживу тебя отсюда и так отрекомендую в других отделах по всему Городу, что тебя никогда не примут на работу.       Людвиг поднял глаза на Антонио. Никогда прежде Байльшмидт не видел в облике этого доброго, жизнерадостного человека столько отчаянной угрозы, столько неизбывной злобы и столько черной, беспощадной мстительности. Людвиг ясно осознал, что ни за что в жизни не останется здесь. Особенно теперь, когда каким-то чудом освободили Гилберта.

***

      Мистер Огден, улыбаясь вежливой до приторности улыбочкой и взволнованно потирая руки, постучался в кабинет начальника полиции. Услышав благосклонное «войдите», он приободрился, весь оправился и мигнул стоявшему за ним молодому человеку. Они оба вошли. Начальник полиции — его звали Франком Моррисом — человек еще не старый, но уже тронутый закатной осенью жизни, слабо улыбнулся вошедшим и указал Огдену на стул перед своим столом. Тот, не прекращая нервически потирать ладони, сел и стал дожидаться, пока на его скромную персону обратят внимание. Спутник же Огдена остановился у дверей и прислонился к стене, скрестив на груди руки. Кабинет начальника полиции был просторным и светлым, обставленным мебелью черного дуба и украшенным небольшими статуэтками из мрамора и слоновой кости. Удобство здесь гармонировало с приличной роскошью, ни единого изъяна, чистое изящество. Белый и черный, с щепоткой позолота — часы, пепельница и письменные принадлежности на столе. Мистер Огден слегка кашлянул, когда молчание неприлично затянулось.       — Так вы по поводу того дела?.. — медлительно, как бы нехотя заговорил наконец комиссар.       Мистер Огден торопливо закивал.       — Понимаете ли… — Моррис причмокнул толстыми чувственными губами, — это очень серьезно. Мне бы и хотелось вам угодить, учитывая, что вы всегда… — он многозначительно улыбнулся, приподняв брови, — мне угождаете. Но тут, видите ли, замешаны наркотики…       Мистер Огден картинно возвел глаза к потолку и сказал с легкой, учтивой насмешкой:       — Ну если уж такая серьезная вещь!..       Моррис негромко рассмеялся, как бы поняв всю нелепость этого опасения, но тут же строго добавил:       — Понимаете ли, здесь не только контрабанда наркотиков, но и нелегальное оружие. Кроме того он — и мы это знаем наверняка — участвовал в резне на северной окраине города, в баре «Кадм». Вы, разумеется, слышали об этом инциденте?       — Это ложь! Гилберт никогда бы этого не сделал! — воскликнул в негодовании спутник Огдена.       Комиссар только теперь заметил стоящего в тени у дверей молодого человека. Моррис вдруг сладко причмокнул увлажненными губами, а глаза его выразили понимание; он спросил:       — Кто это, мистер Огден? Познакомьте нас. Ваш родственник?       Огден ухмыльнулся, щуря от удовольствия глаза.       — Нет, что вы! Он — новенький. Недавно его нашел. Зовут Иваном Брагинским. Двадцать два года.       Начальник полиции слегка приподнялся со своего места и с приторно-ласковой улыбкой указал на второй стул, стоявший перед его письменным столом.       — Господин Брагинский, присядьте. Незачем такому красивому юноше стоять и утомлять себя, — пригласил он, внимательно следя, как лицо Брагинского неприязненно осунулось, когда к нему обратились.       — Благодарю, я постою здесь, — угрюмо отозвался Ваня.       Услышав такой неласковый ответ, Моррис недовольно причмокнул толстыми губами и с видом человека глубоко оскорбленного и уязвленного опустился обратно в свое кресло. Мистер Огден мгновенно заметил перемену в его настроении и быстро обернулся к Брагинскому:       — Иван, подойди и сядь.       — Я постою.       — Иван!.. — сквозь зубы прошипел Огден.       Брагинский, опустив голову, подошел и уселся рядом с ним. Комиссар, смягчившийся расторопностью сутенера, пожевал свои толстые красные губы и усмехнулся. Некоторое время он без стеснения разглядывал Ваню, ласкал влажным, сластолюбивым взором его тело, облаченное в красивую дорогую одежду, его белые руки, сложенные на коленях, бледное, нежное лицо, помраченное смущением и тревогой, закушенную губу и уголок белых, как жемчуг, зубов. Он, кажется, остался очень доволен товаром. Иван сидел потупившись, однако чувствовал эти взгляды, точно холодные липкие щупальца скользили по его коже; Брагинского воротило от этого, как от падали, и всё же он молчал, терпел. Ради Гилберта. Наконец начальник полиции переглянулся с Огденом, чуть-чуть приподняв брови и глазами указав на Ваню. Огден, как и подобало профессиональному своднику, тут же закивал головой, заискивающе улыбаясь. Так, без лишних слов они как бы ударили по рукам. А Брагинский и не догадался об этом.       — Хм… — комиссар, любуясь Иваном, снова причмокнул губами. — Господин Брагинский, значит, вы уверяете, что Байльшмидт не мог совершить всего того, что ему приписывают?       Ваня поднял лицо и отозвался слегка подрагивающим, но решительным голосом:       — Не мог. Я знаю. Это какая-то ошибка.       — Вы настолько хорошо его знаете? Он ваш близкий друг? — Моррис прищурил черные, крупные, как у жука, глаза.       Брагинский замялся и густо покраснел.       — Он… да…       — Очень вам дорог?       — Да.       — И вы сделаете всё, чтобы ему помочь, не правда ли?       — Да, — произнес Иван, загнанно глядя в глаза напротив — они впились в него, они алкали его, шарили по нему — нагло и бесстыдно.       — Тогда, — начальник полиции с удовлетворением откинулся на спинку кресла, — я думаю, мистер Байльшмидт… немец, да?.. Не люблю немцев, ну да ладно. Мистер Байльшмидт будет впредь вести себя осторожнее и не нарушать законов.       — О да! — подхватил Огден. — Он будет послушным мальчиком, не беспокойтесь! — и поднялся со своего места, потирая ладони и растягивая губы в намекающей улыбке, — а теперь разрешите удалиться?..       Ваня, облегченно выдохнув, тоже подхватился на ноги, однако Огден властным взглядом остановил его. Комиссар встал, чтобы проводить гостя, и небрежно бросил Ивану:       — А вы, господин Брагинский, останьтесь.       Ваня, стиснув зубы, тяжело задышал от нахлынувшего ужаса и отвращения. Обычно всё происходило быстро, он иногда не успевал даже рассмотреть лица того, кому оказывал услуги. Но все эти унизительные прелюдии, эта роскошь, эти ухаживания подействовали на него угнетающе. Так плохо, так мерзко и страшно Брагинскому никогда еще не было. Он хотел попросить Огдена об отсрочке, чтобы подготовиться и собраться с духом, но тот отвернулся, не желая ничего слышать. Чувствуя себя совершенно беспомощным и раздавленным, Иван медленно опустился обратно. Огден о чем-то говорил с комиссаром у дверей. Они смеялись, по-товарищески пожимали друг другу руки. А Брагинского всего колотило, как в ознобе. Наконец щёлкнула дверь, и на плечо Вани легла чья-то ладонь.       — Что с вами? — спросил Моррис.       Брагинский не отвечал.       — Не бойтесь, я вас не укушу. Мы сейчас что-нибудь выпьем, вы расскажете мне о себе. О своей семье. У вас же есть семья, верно?.. Вот и поговорим, — комиссар прошел к застекленному шкафу и достал оттуда небольшую хрустальную бутылку, налил в стакан себе и Ване по виду очень дорогого коньяка. — Мистер Огден меня предупредил, что вы совсем недавно у него, к тому же так молоды… Можно я буду звать вас Иваном?       Брагинский кивнул и машинально взял стакан с алкоголем, в немом ужасе смотря на него.       — Вы не должны переживать. С вашим другом всё будет хорошо. Но вам грустно?.. — Комиссар ласково усмехнулся. — Я вас утешу. Пейте, Иван. Пейте. Всё.       Брагинский хотел возразить, но ни единое слово не сорвалось с его полураскрытых замерших губ. Он понимал, что за всё придется заплатить, он знал, на что соглашается, когда шел сюда. В стакане, который Иван судорожно сжимал в руках, мерцала янтарная дурманящая жидкость. Это был яд, которым Брагинскому позволялось убить себя самому, не дожидаясь страшной насильственной казни. Истинно — это была Нероновская милость!..       — Пейте, Иван. Я жду. Вам понравится.       Ваня слушал эту мантру «Пейте, пейте…» и весь дрожал, ощущая, как слезы отчаяния подступают к горлу. Чтобы удержать их, он залпом влил в себя коньяк. И вскоре подумал о том, что всё могло ведь быть намного хуже.

***

      Настала ночь. Долгая, непроглядная и тягучая, как смола. Гилберт сидел у окна, на кровати Ивана, облокотясь на подоконник и чувствуя себя совершенно опустошенным и вымотанным. Он до сих пор не смел верить в свое чудесное избавление, поэтому теперь жадно наслаждался отсутствием наручников и решеток, сковывающих его свободу. Свободу, которую могли отнять не на один день и даже не на один год.       Душа Байльшмидта еще хранила былое отчаяние и ужас перед наказанием, но вот уже тьма окутывала Город и поблекшие образы переставали мучить его. Он почти не думал о Феличиано, плохо зная его, не жалел, но сознавал, что принес этой смертью Людвигу и Ване много страданий. Да к тому же Гилберт выстрелил наугад, ни в кого не целя, — убил ненароком, чтобы защитить самого себя. Раскаяния, естественно, никакого он не ощущал. Злоба и досада были, но раскаяние — ни секунды. Ожесточенное сердце Гилберта билось ровно. По-настоящему его мысли занимало только одно — Иван. Людвиг по освобождении брата рассказал, что тот после ареста Гила пропал и с тех пор не брал трубку и не показывался. Байльшмидт-младший уснул в своей комнате, измученный последними событиями. Гилберт же, не найдя Ивана, тоже возвратился домой. Однако забыться не получалось. Он боялся, что Ваня с горя мог что-нибудь сделать с собой, так и не узнав об освобождении Байльшмидта. Он ведь такой горячий и порывистый. А если на него напали?.. Гил устало вздохнул и подпер рукой нахмуренный лоб.       Он, конечно, догадывался, что это именно Брагинский сумел вытащить его из тюрьмы. Только как? На подкуп у них едва бы хватило денег, даже если бы Иван собрал и отдал всё то, что осталось после «выигрыша» Гилберта. А раз Людвиг оказался не причастен к этому, то больше никому в целом свете, кроме Вани, Гилберт не был нужен и дорог.       Около трех часов ночи Байльшмидт услышал бархатное гудение мотора, уловил мелькнувший свет фар. Он приподнялся и выглянул в окно: у подъезда был припаркован чей-то автомобиль. Байльшмидт тут же подхватился на ноги и, на ходу набросив куртку, выскочил на улицу.       Задняя дверца черной машины распахнулась, однако никто не спешил показываться. Автомобиль — дорогой, с затонированными окнами, какой-то европейской марки, которой Байльшмидт не знал — мягко ревел, словно сытый зверь. Наконец с переднего сидения водителя поднялся человек, судя по всему, шофер, и, обойдя автомобиль, остановился перед открытой дверцей, учтиво протянул руку. На эту жилистую руку вдруг оперлась чья-то тонкая и белая ладонь, чья-то стройная нога легко ступила на порог, и из машины вышел Брагинский, с нежной небрежностью оборачиваясь к другому пассажиру, оставшемуся внутри. Они прощались, Ваня улыбался. Когда же Брагинский отошел на некоторое расстояние, автомобиль, брызнув в ночь огнями, уехал. Иван постоял какое-то время в задумчивости, потом — обернулся и медленно побрел к подъезду.       Заметив Байльшмидта, стоящего в полумраке навеса, Брагинский обмер. Теперь-то Гилберт отлично понимал, кто и как спас его. Ваню нарядили, как куклу. Шею увивали блестящие нити, усеянные, словно росой, на вид самыми настоящими бриллиантами; в одном ухе — длинная серьга с рубинами; костюм, плотно облегающий всё тело, — белый и ладно скроенный, очень идущий Ивану, а на плечи — небрежно накинута черная кожаная куртка. Брагинский сильно смутился и проследовал в дом мимо Гилберта, не подняв головы. Байльшмидт тоже молчал, следуя за ним.       В коридоре Иван каким-то изнеженным движением плеча скинул куртку прямо на пол и, перешагнув через неё, скрылся в комнате. Гилберт прислонился к стене, дыша через боль и через боль силясь не закричать и не дать волю кулакам. Что-то странное, злое шевелилось в его душе, разрывающее сердце горе душило и терзало. Но от этой боли он не мог заплакать, поэтому мучался еще сильнее. Он слышал, как Иван опустился на постель, как, приоткрыв окно, чиркнул зажигалкой, почувствовал запах дыма. Гилберт, слегка пошатываясь, вошел и приблизился к Брагинскому. Тот не обратил никакого внимания.       — У кого ты был?.. — едва разлепив сухие губы, спросил Байльшмидт.       Иван молча курил, смотря в окно, как смотрел за пять минут до этого сам Гилберт. Байльшмидт тихо присел рядом, протянул к нему руку и коснулся его шеи, перебирая в пальцах бриллиантовые украшения. Они стоили целое состояние, но и за Ваню, облаченного во всё это, можно было бы пожертвовать половиной мира. Нет, всем миром. Гилберт, как завороженный, разглядывал Брагинского. Страх и жгучая мука отступали. Иван находился рядом с ним. Он вернулся домой ради Гилберта. Всё было хорошо.       Рука Байльшмидта коснулась аккуратного белого уха Вани, за которое были заправлены на изгибах медово золотящиеся русые кудри. Иван не шевелился, чудилось, не смел вздохнуть. Сигарета томно тлела между его бесчувственных пальцев. Он и вправду походил на красивую куклу, даже глаза были безжизненными, остекленевшими, словно в них застыли непролитые слезы. Рука Гилберта замерла на длинной серьге в виде тонкой цепочки с крошечными, кровью переливающимися рубинами. Ресницы у Ивана слегка дрогнули, он посмотрел на Байльшмидта. И у Гилберта от этого мерцающего и неподвижного, но всё проникающего и всё проницающего взгляда вмиг захватило дух, как если бы он находился на огромной высоте. Иван выпустил из губ струйку дыма и потушил сигарету. Почувствовав, что прохладные пальцы Гилберта скользнули от уха, по скуле, мягко коснулись полуприкрытых век, Ваня вдруг как-то странно, бесслезно всхлипнул и, схватив обеими руками ладонь Байльшмидта, прижал её к своей щеке. Гил застыл, пораженный этим жестом. Он никак не ожидал его. Ему стало до боли жаль Ваню, он так любил его, так хотел защитить, но ничего не мог сделать, не мог спасти даже самого себя, а всё взвалил на Брагинского, и под этим бременем он в конце концов надломился и надорвался.       — Ваня…       Губы Ивана тронула слабая, нежная улыбка, которая никак не вязалась с ледяным выражением глаз, он вдруг сказал, но таким далеким, чужим голосом, что Байльшмидту сделалось страшно холодно:       — Не понимаю, что вы все во мне находите?.. — он помолчал, а Гилберт не перебивал: — Во мне ведь нет ничего такого… ничего особенного, я не такой уж и красавец, я даже, скорее, некрасив, и худ, и слишком высок. Но почему людям вокруг всегда нужно от меня только это?..       Байльшмидт, желая возразить, отчаянно покачал головой и притянул Ваню к себе, и Брагинский упал ему на плечо, весь обмяк в его объятьях, словно ощутил себя в безопасности. Он вздрагивал, Гилберт чувствовал это, но не плакал или тоже не в силах был заплакать.       — Но я рад, — прошептал Иван. — Рад хотя бы, что не должен никого убивать или грабить. Всё, что я делаю, не приносит никакого вреда другим людям. Я прав?.. Я сам виноват. Если бы тогда, в самый первый раз, я смог сделать это и группа не распалась бы, мне не пришлось бы делать это теперь. Но я никому не приношу страданий?..       Гилберт крепко прижал Брагинского к себе, зарывшись носом в его пахнущих талым снегом и мёдом волосах.       — Я же прав? Я ни в чем не виноват?.. Я только сделал, что должен был? Да?..       — Значит, это ты уговорил их отпустить меня?       Иван смотрел на Гилберта глазами, в которых не было ничего, кроме крошечных отражений самого Байльшмидта.       — Да, я.       — Как?..       Иван нервно улыбнулся.       — Ты жестокий, Гилберт, как демон: спрашивать о таком. Сам подумай. Меня нашел один человек и привел в бордель. Там — самый главный у них сказал, что поможет… Он познакомил меня с начальником полиции, договорился, что тебя отпустят, и ушел, а меня оставил наедине… с ним…       Иван затрепетал в руках Гилберта и спрятал зардевшееся лицо на его груди. Осознание своей вины, кроткая покорность и беспомощная доверчивость читались во всем его облике. Ваня ждал, что Гил начнет его утешать, целовать и нежить, словно ребенка, но вместо того почувствовал, как чужие руки стальными оковами жёстко и больно стиснулись вкруг его тела.       Байльшмидт представил себе, как это лицо, эту кожу целуют чужие губы, и, как пьяный Иван, потерявший всякий стыд, отдается другому, как потом его, разомлевшего, одевают и осыпают драгоценностями и деньгами, как ублажают, будто юного бога, — и как представил он это, кровь закипела в нем. Никогда прежде Гилберт не думал, что может испытывать такую страшную ревность, от которой перед глазами плывет черный туман. Если раньше у Брагинского были безликие, мимолетные связи, ни к чему его не обязывающие, то теперь — появился состоятельный, влиятельный любовник. Ради такого можно было и поступиться былой любовью к нему, к Гилберту.       — А дальше? — спросил Байльшмидт.       Брагинский вскинул голову, неверяще распахнул глаза.       — Что?.. — пробормотал он.       — Что дальше? Тебя оставили наедине с ним и?.. — голос у Гилберта был хриплый, нетерпеливый, властный.       — Я же спас тебя. Ты бы мог не мучать меня в благодарность, — отчаянным шепотом проговорил Брагинский.       — Дальше.       Иван вдруг ожесточенно усмехнулся и, отодвинувшись от Гила, быстро заговорил:       — Ну так слушай. Он меня напоил. А когда я уже не хотел, стал заливать в меня алкоголь насильно, если я отказывался, он отвешивал мне крепких оплеух и угрожал, что передумает насчет тебя. После — я плохо помню. Он раздел меня донага и заставлял ходить перед ним, трогал меня везде, садил себе на колени. Потом повел в спальню и там развлекался с моим телом, пока я не отключился. Доволен?       Лицо Брагинского, сохранив холодным и помертвевшим взгляд, выразило, однако, такое ненавистное бешенство, что Байльшмидт разгорячился еще сильнее. Где-то в закоулках сознания он понимал, что должен бы встать перед Ваней на колени и благодарить, прося за всё прощения, но в Гилберте клокотало чувство посильнее любви, жалости или благодарности. И вдруг сладкой, желанной показалась ему мысль оттаскать Брагинского за волосы и разорвать все те тряпки, в которые он был одет, и если хватит жестокости, сдернуть с уха и серьгу, чтобы разодрать мочку уха. Губы Ивана кривила жуткая усмешка, он, видимо, догадывался, что испытывал Гилберт.       — Я всё отдал, но ты никогда не полюбишь меня. А я любил тебя, как свою душу, — прошептал Брагинский.       — Теперь, значит, не любишь? — вспыхнул от ярости Байльшмидт.       — Любить?! Тебя?! Тебя можно только пожалеть!       О, Гилберт уже чувствовал в своих пальцах Ванины мягкие кудри, ощущал его отчаянные попытки отодрать чужую руку от своей головы; Гил уже видел Ивана на полу, рыдающего, с бледным, оголенным телом и кровоподтеками на белой коже. Тогда Байльшмидт наклонился бы к дрожащему от страха Брагинскому и, нежно гладя по щеке, сказал бы ему: «Я люблю тебя, я никому тебя не отдам. Ты мой. Слышишь?.. Мой!»       — Людвиг! — закричал Иван, вскочив с кровати и не отводя испуганного взгляда от Гилберта. — Людвиг!.. — Брагинский отпрянул, когда заметил, что Байльшмидт пытается приблизиться.       Гил жестоко усмехался и думал, куда же, куда девалась вся твоя смелость, вся твоя гордость?..       — Гилберт, что ты опять делаешь?       В дверях возник сонный, всполошенный Людвиг. Байльшмидт-старший кинул злобный взгляд на брата и в досаде отвернулся, лег на кровать, лицом к стене. Брагинский в ужасе обошел его и кинулся к Людвигу, который с заботой взял Ваню за руку и поспешил увести в другую комнату.       — Ты в порядке?! Где ты пропадал?! Боже! Я так волновался! — расспрашивал Байльшмидт-младший; когда же они с Иваном остались наедине, он наконец смог рассмотреть, во что тот был одет. — Ваня?..       Брагинский на все вопросительные взгляды только блекло улыбнулся.       — Ваня, Гил хотел напасть на тебя? — негромко спросил Людвиг.       Иван с исказившимся горем лицом качнул головой; губы у него сильно дрожали, перед мысленным взором всё еще стоял Гилберт, сжавший кулаки и оскаливший зубы, с невменяемым, разгоряченным блеском в глазах.       — Нет, — слабо отозвался Брагинский, — я сам его довел. Ничего… ничего… — и вдруг невыносимая боль пронзила ему сердце. — А-ах!.. Ничего!.. — Он закрыл лицо руками и весь задрожал, всхлипывая и постанывая.       Людвиг осторожно обнял Ивана и прижал к себе. Долго что-то шептал, утешал, уговаривал… Брагинский так и заснул, в слезах у него на руках.

***

      Иван не любил время перед рассветом. Еще не утро, но уже и не ночь. Томительно. Обычно в эти часы он ощущал тревогу и странную пустоту. Все спали мертвым сном; небо было холодно-белое, как саван; у горизонта курился кровавой полоской восход; под окном сонно шевелила крылом черная птица. Брагинский, возвратившись с улицы, стоял в ванной и осторожно осматривал черную маленькую склянку. Руки его мелко-мелко дрожали, но в душе не осталось ни сомнений, ни страха. Ваня спрятал пузырек в кармане и прошел на кухню. Там он принялся неспешно перемывать посуду, часто замирая, прислушиваясь, не проснулись ли Байльшмидты. Он чувствовал страшное напряжение, губы были искусаны в кровь; сильная бледность омывала лицо.       Вскоре появился Гилберт, мрачный и молчаливый, сел за стол, неторопливо закурил.       — Сделай мне кофе, — Байльшмидт-старший выдохнул струю дыма.       Иван мутными, воспаленными от слез глазами искоса глянул на него, но ничего не ответил.       — Ты меня слышишь? — спросил Гилберт раздраженным тоном.       — Да, сейчас сделаю, — покорно отозвался Брагинский.       В кухню вошел и Людвиг, укоризненно осмотрел брата и обратился к Ване:       — Давай, лучше я? А ты отдохни. Устал после вчерашнего, наверное…       От звука его голоса Иван явно занервничал, подогревая чайник и доставая из ящика банку с кофе, довольно резко отозвался:       — Нет, я сам, сядь.       Людвиг поджал губы и тоже устроился за столом. На газовой плите медленно закипал чайник. Гилберт курил, приоткрыв окно. Небо белело, как белый саван над черным, мертвым городом; горизонт казался обрызганным кровью; рассвет курился томно качающимся кадилом. Брагинский заварил кофе, налил его в чашку и на секунду замер. Опасливо оглянувшись через плечо и убедившись, что никто на него не смотрит, Иван достал из кармана черную склянку, вылил её содержимое в приготовленный напиток и снова спрятал пузырек. Проделав всё это, он поставил чашку, от которой шел ароматный пар, на стол перед Байльшмидтом-старшим. Гилберт потушил сигарету и придвинулся к своему кофе. Ваня подал и Людвигу, но сам не сел. Он остановился у плиты, в упор глядя на старшего Байльшмидта. Гил взял стакан в руку, но почему-то не спешил пить, долго и молча о чем-то думал. Потом медленно перевел взгляд на Ивана. Брагинский нервно сглотнул; лоб его покрылся холодной испариной, по спине, под рубашкой скатилась капля пота. Гилберт, бледнея всё сильнее и сильнее, пристально смотрел на Ваню. По лицу Байльшмидта бродили тени, глаза недобро мерцали из темных впадин. Во всем облике застыло какое-то странное, безнадежное выражение. Гил обратился к своей чашке и поднес её к губам, но вновь замешкался. Дышал он глубоко и ровно, но и у него, как у Вани, рука мелко тряслась. Он закрыл глаза.       Но в тот момент, когда губы его уже должны были коснуться напитка, Брагинский сильно толкнул Гилберта. Немного кофе пролилось на стол, Ваня выхватил чашку и отвернулся, чтобы спрятать свое лицо от недоумевающего Людвига.       — Я приготовлю другой, Гил, этот… — голос у Брагинского пресекся, — этот слишком горький получился.       Гилберт сидел, опустив голову и закрыв глаза. Людвиг слегка тронул его за плечо.       — Да, — как эхо, отозвался Байльшмидт-старший, — Ваня, сделай, пожалуйста, другой.

***

      — Познакомьтесь, это Иван Брагинский и Джоанна Виллар, теперь они будут работать вместе с вами, — Огден, потирая ладони, довольно оглядел молодого человека и девушку, как великолепные экспонаты, долженствующие стать украшением его коллекции.       Они стояли в комнате, в которой всё было убрано красным или черным, и от этого смешения цветов перед глазами у Вани завертелся барабан рулетки. Огден удалился. Брагинский обвел презрительным взглядом девушек, с любопытством изучающих его, и вдруг ощутил, что ему мерзко находиться среди них. Джоанна же ласково всем улыбнулась и принялась здороваться. Они усадили её на кресло, принялись расчесывать её длинные густые волосы, спадающие на белые узкие плечи черными кружевными волнами, поражаясь её красоте. Асель Монтеро хвалила её кожу, Татьяна спрашивала, не хочет ли она есть или пить, Мишель Идо с насмешливой миной расспрашивала Джоанну о прошлой жизни, Джулия и Аманда пытались примерить на её груди крупное дешевое колье. Какой-то мальчик выглядывал из-под балдахина и тоже любовался новенькой. Она всем очень понравилась своей доброй улыбкой и непосредственностью. Но при этом все с опаской поглядывали на Брагинского, стоящего в углу и кидающего мрачные взоры исподлобья. Джоанна принадлежала ему, он привел её с собой — им рассказал об этом мистер Огден — да они и сами это чувствовали. Их поражала его красота, его неподвижный, зеркальный взгляд и его угрюмая замкнутость. К такому страшно было подойти.       — О, у нас типа пополнение?! — воскликнул кто-то из-за спины Ивана.       В комнату вошел невысокий блондин с кошачьей повадкой в облике и движениях. Он первым делом оценил смутившуюся Джоанну, а после — глянул на Брагинского. Он сразу же узнал Ваню, не мог не узнать. И Ваня сразу же вспомнил его. Феликс Лукашевич. Это был тот самый Феликс, который привез Брагинского в Америку, а потом внезапно исчез после распада группы, оставив его с Гилбертом и Людвигом. Ни привета, ни ответа. Но странно — Иван совсем не почувствовал ненависти к нему, а, увидев его здесь, понял, что и тому пришлось не слаще. Стоило ли кого-то винить? Лукашевич побледнел, нервически передернув плечами.       — Ты? Ваня?..       — Как видишь, — спокойно отозвался Брагинский.       — Вы знакомы?! — с удивлением спросила Асель.       Все внимательно наблюдали за Феликсом и Иваном. Лукашевич кивнул:       — Да, знакомы. Как-нибудь в другой раз расскажу, — он обратился к Брагинскому. — Что с тобой типа случилось? Почему ты здесь? А как Гилберт и Людвиг?       — Живы, — усмехнулся Иван. — А это… — он намекал на свое новое ремесло. — Деньги нужны были. А теперь — обязан кое за что.       Феликс пристально вглядывался в его глаза, будто ища там чего-то:       — Ты больше не поёшь? Ты красиво пел, хотел ведь этим типа заниматься…       Джоанна изумленно посмотрела на Ивана.       — Ваня, ты мне не рассказывал об этом! — возмутилась она.       — Dushenka, я не рассказывал, потому что это не имеет значения, — Брагинский устало вздохнул. — А что ты здесь делаешь?       Феликс пожал плечами и горько улыбнулся.       — Помнишь того типа американца, с которым я сюда приехал? Ну так он меня бросил. Еще оказалось, что на нем висели какие-то долги, и после того как он пропал, долги эти стали требовать с меня. Так что пока я не расплатился, они тотально донимали меня. Били, угрожали и типа того. А здесь — неплохо платят! — он рассмеялся, но в этом смехе не было ничего радостного. — Твоя типа подружка?.. — Лукашевич заговорщически подмигнул на Джоанну. — Я думал, ты так и остался с Гилбертом. Ведь, как хвост, за ним бегал.       — Всё течет, всё меняется… — скептически возразил Иван.       Феликс какое-то время смотрел на него молча, что-то вспоминая, потом произнес тихо, чтобы не услышали другие:       — Ты очень изменился. Не думал, что такое возможно. Настолько сильно…       Иван ничего не ответил, выражение у него было утомленное и отсутствующее, так что Феликс не стал его донимать. Джоанна поднялась и подошла к Брагинскому, обратилась к новым друзьям:       — Мы пойдем прогуляемся с Ваней. Скоро вернемся, — она ласково взяла его под руку. Брагинский покорно последовал за ней.       Когда они почти пересекли порог, Феликс вдруг окликнул Ивана. Тот обернулся.       — Прости меня, Вань, — тихо произнес Лукашевич. — Я, правда, не знал, что так выйдет, думал… — он задохнулся от нахлынувших эмоций, — всё устроится, будем счастливы. Я ведь и тебе страданий причинил, и твоей семье…       Брагинский утешительно улыбнулся ему, а глаза его на мгновение потеплели:       — Я не держу на тебя зла, Феликс. Надо всё ценить, что выпало на долю, — и радости, и горе. Я благодарен тебе. За всё.       И они с Джоанной вышли.

***

      Брагинский и Виллар остались работать в борделе Огдена. Своей красотой и умелостью Иван скоро добивался расположения клиентов, он умел нравиться, умел возбуждать, лукавить и кокетничать, расточая ласки, а мог резко, без особых на то причин, окатить ледяной водой своего презрения. И так, играя чужими чувствами, он жил. Сначала Брагинскому даже нравилось его новое положение. Это было что-то новое, необычное, иногда щекотало нервы. И чтобы забыться, он бросился в это с головой, без удержу, не запоминая, сколько человек обслужил, соглашался на всё, что предложат. На любое извращение, на любой каприз — и всему смеялся.       Огден очень быстро понял, как использовать Брагинского. К тем, кто не мог заплатить больших денег, — он его не пускал; а приберегал для клиентов посостоятельнее. Таких, на удивление, находилось немало. Они дарили Ивану подарки, иногда возили в свои дома, а он не отказывался. Он больше не дорожил ни собой, ни своими чувствами. С каждым днем сердце в его груди билось всё ленивее и неохотнее, лед оковывал его, казалось, оно вот-вот замрет. Эйфория и горячка от новизны быстро сменились скукой. Брагинский тосковал, ему не хотелось ни есть, ни пить, только спать. Дома у Байльшмидтов он показывался редко. Гилберта почти не встречал — тот постоянно где-то пропадал. Когда же они всё-таки сходились, обычно по утрам, то перебрасывались короткими, незначащими фразами, но больше молчали. Гил не напоминал о случившемся, не старался даже намекнуть. А может быть — и тогда слабая надежда загоралась в Иване — в тот раз он не догадался, что Брагинский попытался его отравить?.. Людвигу, который почему-то стал возвращаться с работы каким-то бледным, замученным и испуганным, Ваня сказал, что завел подружку и иногда ночует у неё. У Людвига, по-видимому, не хватало сил проверить, правда это или нет. А воспротивиться он не имел права.       Занимаясь своим непростым ремеслом, Иван почти никогда не напивался до бесчувствия. Он сохранял здравый рассудок и наутро всегда обычно помнил, что вытворял ночью. Ночевал Брагинский часто в самом борделе, не имея сил дойти до дома.       Когда бывали короткие передышки, Иван сидел у окна в красно-черной комнате, ни с кем не говорил, презирая всех этих проституток, но более их — презирая самого себя, сознавая, что ничем не лучше, и всё-таки не будучи в силах справиться со своими чувствами, — сидел и следил, как Джоанна весело разговаривает с подругами, обнимается с Феликсом, перешучивается и пересмеивается с ним. Брагинский думал, что ни ей, ни ему здесь не место, что они обязаны вырваться из этого плена. Но всё-таки это было лучше, чем работать на улице. Тут — они были от многого защищены. Тут — было тепло и были другие такие же несчастные, как и они. Несчастные — да: Ваня понимал это. А еще он ясно чувствовал, что сердце его рано или поздно обратится к ним.       Однажды они с Джоанной, оба освободившись в одно и то же время, вышли из борделя через черный вход. Попрощавшись с Феликсом и девушками, Виллар, которая еле держалась на ногах от усталости, оперлась на руку Ивана, и он повел её по темным улицам к её дому. Утомленная, Джоанна говорила мало и тихо. Брагинский думал о своем, думал о Гилберте. Сердце его мучительно сжималось. Иван боялся вспоминать о том, что он хотел, но не сумел сделать. А если бы и сумел, всё было бы напрасно. Гилберт, которого он любил, и так уже давно умер. А этот, чужой — может, не ложь, может, правда — стал контрабандистом, насильником и убийцей, хотя в это невозможно было поверить. Брагинский с мазохистской настойчивостью вызывал в памяти картинки: как они вместе поют, как Гил учит его немецкому, а Ваня его — русскому; припоминал их ночные разговоры, тайком от Людвига поцелуи и ласки. Они были очень счастливы, но всё внезапно рухнуло, сгорело. Ничего от того времени не осталось. Ничего.       — Присцилла говорит, что она лучше нас.       Иван уловил эту фразу и глянул на свою спутницу. Та вопрошающе смотрела на Брагинского, ожидая ответа. Он печально усмехнулся:       — Да, она лучше, потому что работает в магазине, а не на панели. И всё-таки на жизнь ей не хватает, и она берет деньги у тебя.       Джоанна тоже слегка улыбнулась и покачала головой:       — Наверное, именно поэтому она меня так ненавидит.       — И меня, — добавил Иван. — Впрочем, ненавидеть очень просто. Любить — сложнее.       Фонари тускло блестели глазами диких зверей. Где-то в темных пересохших руслах городских улиц черной птицей взвился крик. Джоанна вздрогнула и обернулась.       — Слушай, Ваня, я думаю, тебе лучше переночевать у меня один раз. Миссис Виллар спит, я тебя проведу, — сказала она напуганным шепотом.       Иван слабо рассмеялся.       — Dushenka, это еще зачем?..       — Темно. Опасно, наверное.       — Глупости! Или, ты думаешь, я не смогу за себя постоять?       Она рассерженно надулась на него:       — Я так совсем не думаю. Но если у них будет нож или пистолет!..       Брагинский равнодушно пожал плечами.       — Не нужно быть таким беспечным! Я же волнуюсь!.. — Джоанна забежала перед Ваней и перегородила ему дорогу, расставив руки. — Не пущу, пока не согласишься! Или тогда я сама доведу тебя до дома! На меня все равно никто не позарится!       — Глупая, — Иван хотел взять девушку за руку и отвести со своего пути, однако внезапно увидел за её спиной человека.       Гилберт, заложив руки в карманы, пристально наблюдал за их парой. От неожиданного появления Байльшмидта Иван весь похолодел. В лице Гилберта, в его напряженной фигуре Брагинский различил явную угрозу; мрачная озлобленность плескалась в глазах напротив. Джоанна обернулась и тоже заметила Гилберта. Она видела его лишь однажды, когда приходила проведать Брагинского к нему домой, но не могла не запомнить: такая у того была странная и резкая, врезающаяся в память и оставляющая там неизгладимые рубцы внешность.       — Здравствуйте, — смущенно произнесла Виллар.       Гилберт кинул на нее презрительный, темный взгляд и снова перевел его на Брагинского. Ивану не нравилось, как Байльшмидт молчит, как себя держит. Интуитивно чувствуя недоброе, он схватил растерявшуюся от неласковости Гила Джоанну и спокойно сказал ей:       — Пойдем домой.       — Твой дом в другой стороне, Ваня, — отозвался Гилберт тем же холодным, строгим тоном.       — Я сам решу, ладно?       Тот качнул головой. Джоанна нервно дернулась от Брагинского, но он не выпустил её руки. Тогда девушка жалобно шепнула:       — Ваня, я лучше пойду. Позвоню тебе, когда буду дома. А ты иди.       — Значит, ты теперь живешь с ней? У вас всё настолько серьезно?! — губы Байльшмидта тронула ироническая усмешка. — А я всегда думал, что это ты предпочитаешь быть за женщину.       Иван промолчал. Однако Виллар тут же горячо возразила:       — Нет! Мы не встречаемся и не живем вместе!..       — Мы собираемся пожениться.       Девушка обмерла, услышав это. Обомлел и Байльшмидт. Иван, однако, остался совершенно спокоен, он потянул Джоанну к себе и бросил напоследок:       — Не беспокойся, Гил, я пришлю тебе и Людвигу приглашения на свадьбу. Пошли, dushenka.       В эту секунду произошло какое-то резкое движение. Гилберт, державший руки в карманах, выхватил оттуда нож и бросился с ним на Виллар. Девушка вскрикнула и отпрянула, однако Иван успел прикрыть её собой. Байльшмидт напряженно замер. Они смотрели друг другу в глаза, и до Брагинского с трудом доходило, в какой момент всё превратилось в этот сплошной, непроглядный ад, в это безотрадное мучение, кольцами сдавившее горло. Гилберт приблизился к нему почти вплотную, держа в руках нож. Иван чувствовал его горячее, сбившееся дыхание, его страх, дрожь его тела. Но сам Брагинский отчего-то не дрожал и не боялся. И Байльшмидт смотрел в его зеркальным туманом помраченные глаза, смотрел и не мог насытиться, но мороз сковывал его изнутри. Мороз проникал в его легкие, словно тягучий яд. Спокойствием и силой веяло от Ивана. Их зрительный контакт длился недолго, но для обоих он показался вечностью. Гилберт вдруг сплюнул с досады и — протянул к голове Брагинского руку. Виллар хотела было выскочить из-за спины Ивана и оттолкнуть Байльшмидта, однако не успела.       Гилберт взял Ваню за волосы и, не причиняя боли, ножом срезал прядь его волос. Потом улыбнулся какой-то жалкой, потерянной улыбкой, кивнул бледному Ивану и отвернулся, слегка пошатываясь, поплелся прочь. Джоанна изумленно глядела Байльшмидту вслед, потом обратилась к Ване, но тот уже уходил в противоположную сторону, и она поспешила догнать его.

***

      Иван торопливо вытаскивал вещи из ящиков, скидывал всё в одну кучу, не желая терять слишком много времени на сборы. Ему не хотелось пересечься с Гилбертом. Брагинский не мог больше ни секунды оставаться в этой квартире. До сих пор он терпел, старался уверить себя, что всё может продолжаться, как прежде. Но это бессмысленное сожительство каждый раз оборачивалось страданиями и для него самого, и для обоих братьев. Надо было кончить всё это. Обрубить — раз и навсегда. Без печали, без воспоминаний осмотрел он стоявшую на полке Мадонну, запыленный игрушечный кораблик с покосившимися мачтами, испещренный надписями глобус, потом открыл какой-то шкаф. Оттуда на его голову свалилась целая груда книг, Иван закрыл голову и выругался, после чего принялся подбирать их и запихивать обратно. Внезапно взгляд Брагинского наткнулся на одну из книжек, разбросанных на полу, в багровом переплете, он склонился над ней и прочел название: «Анна Каренина». Злобно оскалившись, он запнул её под шкаф.       В коридоре кто-то завозился, открывая дверь. Брагинский выпрямился и напряженно замер, ожидая, что войдет Гилберт, ведь Людвиг не мог появиться в такое раннее время. Было только три часа дня. Однако это оказался именно Людвиг.       — Что ты делаешь? Ты куда-то собрался? — с удивлением спросил он.       Иван облегченно выдохнул и снова стал перерывать ящики, лаконично отозвавшись:       — Я съезжаю.       — Куда? — Людвиг подумал, что Ваня шутит — не иначе.       — К Джоанне.       — Но почему?.. Я не думал, что вы с ней…       В темных закромах рука Ивана наткнулась на что-то бережно обернутое в тряпки; он достал вещь, по весу не тяжелую и по виду похожую на какие-то сложенные вместе дощечки.       — Сам понимаешь, Людвиг. Для пятерых такая каморка маловата, — усмехнулся Брагинский.       — Пятерых?!       Ваня с осторожностью развернул платок и сначала не понял, что держит в руках. Он увидел золотистый крест, искусно выписанный по черному дереву, почувствовал томный запах ладана и воска. И тут перед его мысленным взором замелькали образы: вьюга, метель, пламя лампадки, скрещенные тени на стене, колыбельная, горячее, душное тепло, чьи-то руки, ласкающие его. И Ванин глупый побег из этого земного рая, когда он взял бабушкин складной иконостас с собой, да так и забыл о нем. Горько улыбаясь, Иван посмотрел на Людвига.       — Да, пятерых. Я, ты, Гил, Джоанна… У меня ведь еще, наверное, будет ребенок, — но вдруг, спохватившись, спросил, спешно прибирая вещи и уже готовясь уходить: — Почему ты так рано? Как дела на работе?..       Пораженный и опечаленный Людвиг сначала ничего не ответил. Однако после недолгого молчания произнес:       — Антонио не дает мне прохода… с тех пор как умер Феличиано.       — А Ловино?..       — Он уже давно не работает в полиции. Не знаю, что с ним. Я его давно не видел, а Антонио со мной больше не разговаривает. Думаю… — Байльшмидт невесело глянул на Брагинского, — что скоро у меня не будет работы.       Иван, уже находившийся в коридоре, остановился. Людвиг, бледный, с несчастным видом, взирал на Ваню, и взгляд его молил остаться, не покидать. Брагинский пожалел его и, взяв его руку в свою, сказал:       — Не переживай и не бойся. Всё будет хорошо.       — С чего бы это вдруг? — недоверчиво отозвался Людвиг.       Иван, подталкиваемый сильным состраданием, одной рукой снял с себя амулет, подаренный когда-то Гилбертом, и протянул его Людвигу. Тот вопросительно поднял глаза.       — Ты как-то спас мне жизнь, — проговорил Ваня. — Неужели ты мог забыть об этом? Я умею быть благодарным. Вот увидишь. Всё будет хорошо. Я обещаю. Ты же мне веришь?.. Вот тебе залог.       Байльшмидт, нахмурившись в тревоге, кивнул и взял у Брагинского из рук амулет. Но когда Иван хотел уже выйти из квартиры, остановил его:       — Ты же будешь иногда приходить? И скажи мне свой адрес!..       Брагинский только ласково покачал головой:       — Я приду. Обещаю. Верь мне.       Людвиг отпустил его. Иван, взяв небольшую сумку, в последний раз оглядел прихожую и вышел. Он надеялся, что покидает этот дом навсегда.

***

      Когда Брагинский проснулся, постель рядом с ним была уже давно остывшей. Снизу доносился стук кухонного ножа, заглушавший монотонный речитатив диктора радио. Кто-то вполголоса пел, перебирая посуду. На сковородке шипела яичница с беконом, в открытую дверь из кухни проникали приятные утренние запахи. Миссис Виллар и Присцилла, судя по всему, отсутствовали дома. Брагинский долго лежал, прикрыв рукой глаза от слепящего солнечного света. Солнце цвело на белом, рассветном небе, как огромный, в росе умытый хрустальный цветок, и сияние его разливалось по комнате. Слабый ветерок колебал занавески.       Иван поднялся с кровати и, зевая, подошел к комоду, стоявшему возле окна. Он долго смотрел на расположившийся там иконостас, потухшую с вечера лампаду и фотографию в золоченой рамке. Брагинский взял её в руки и поднес к глазам. С фотографии на Ваню смотрели его братья и родители. Иван улыбнулся и поставил её на место. Да так и застыл, глубоко о чем-то задумавшись.       В комнату, услышав снизу его шаги, вошла Виллар.       — Ты проснулся? Будешь завтракать? — заботливо спросила она.       Иван стоял к ней спиной и молчал. Джоанна приблизилась к нему и хотела заглянуть ему в лицо, но Брагинский отвернулся.       — Что с тобой? Ты чем-то расстроен? — Виллар виновато улыбнулась. — Или это из-за Гилберта? Может, тебе лучше вернуться?..       Иван, не обернувшись, покачал головой. Джоанна расстроено глядела на него, не зная, чем еще можно развеселить и утешить.       — Если ты любишь его, то стоит попытаться… — прошептала она наконец нерешительно.       Брагинский резко обернулся к Виллар. Он был очень бледен, глаза — застывшие, со стеклянным блеском, в солнечных крошечных бликах. Иван кивнул на фотографию и вопросительно посмотрел на Джоанну.       — Мне этого не дано, значит? — тихо прошептал он.       Джоанна непонимающе переспросила:       — Что «не дано»?       Иван улыбнулся; и улыбка эта сквозила безрассветным отчаянием и горем.       — Это глупое мещанское счастье. Мне оно не дано?..       Виллар бросила взгляд на фотографию.       — Семья?.. — девушка удивилась; он никогда не говорил с ней на такие «приземленные» темы. — Почему же «не дано»?! — она засмеялась от облегчения. — Ты, наверное, скучаешь по родителям?! Тогда нужно попробовать вернуться! Денег хватит!..       Брагинский с легкой, снисходительной насмешкой в лице слушал ее. А она с оживлением и жаром продолжала:       — Семья — это не глупо! Это очень хорошо! А когда в семье мир и любовь — чего еще можно желать?!       Он невесело рассмеялся и надолго замолчал. Джоанна же с интересом изучала все те новые вещи, что Иван, переехав, принес с собой, особенно — фотографию. Она сравнивала внешность Вани — его прошлого и его настоящего, и дивилась сильным переменам. Но более всего изумляло её то, что у него и вправду была же семья. Младший и старший братья, отец и мать.       — Я думал… — вдруг заговорил Брагинский, — думал, что любовь приносит счастье, — он безнадежно покачал головой. — Великое заблуждение!.. Огонь только обжигает и губит, а потом — утихает, оставив после себя горсть пепла. Но к пламени этому стремятся и будут стремиться, чтобы спалить себе крылья и погибнуть, еще много миллионов людей. Пускай! Их всё равно не переубедишь, но только я устал. Я всё отдал, что было во мне хорошего, и ничего больше не осталось. Да, — Иван глянул в окно; лицо его всё было залито белым солнечным сиянием, — счастья, наверное, и нет на свете. Но я знаю, что есть покой и есть воля.       Виллар смотрела на него с сожалением и не отвечала. Она знала, что в этот момент Иван уже давно забыл о ней и говорит с самим собой. Джоанна давно заметила эту странность за ним. Брагинский продолжал, мечтательно улыбаясь:       — Покой и воля — вот счастье в этой жизни. А смерть — тот же покой и та же воля — только не здесь. Всё оказалось проще, чем я думал. Но чтобы понять это, мне пришлось долго мучаться, — улыбка на его губах внезапно поблекла, — только понять — это одно дело, другое — жить так. А жить так нельзя, если ты, конечно, не в пустыне. Среди людей такой покой невозможен. Всё время тревожишься за кого-то, чего-то ждешь, боишься… Значит, придется умереть? — Брагинский глянул на девушку.       Виллар нахмурилась.       — Да! — ответил он, не дав ей возразить. — Однако умирать страшно! А я слишком подл для самоубийства! Я буду хвататься за жизнь, как последняя сволочь! И ползать по земле, и умолять на коленях, чтобы меня пощадили!..       — Ваня, хотеть жить не подлость.       — А привилегия всех живых? — Брагинский пожал плечами. — Скучно… Всё это я знаю, совсем ничего нового… всё скучно! Скучно!..       Он затих на некоторое время. Снизу, с кухни доносилась музыка, шедшая из радиоприемника. Джоанна любила все эти архаичные штуки, и Иван подумал, что было бы неплохо купить ей граммофон или патефон. Он даже знал одно место, где продавали подобное барахло.       — Покой смерти всё умиряет, все противоречия и страдания. Но раз ни смерть, ни любовь, ни религия мне не подвластны, осталось одно, — произнес он со слабо затеплившейся улыбкой. — Я понимаю, что это ужасно банально, низко и пошло, но, когда речь заходит о невозможности дышать, можно ли думать о том, как уродливо ты выглядишь?       — Что это «одно»? — переспросила с тревогой Джоанна.       Иван не ответил Виллар. Он стоял возле окна, и оттуда на него текла прохладная, вешняя река-ветер, оттуда проливался чьей-то небрежной рукой из золотого сосуда свет. Брагинский прошел мимо недоумевающей Джоанны и уже на лестнице с мягкой строгостью произнес:       — Больше ты не будешь работать в борделе. Поняла?

***

      — Мистер Моррис занят? — с недовольством осведомился Иван, сидя перед зеркалом, расчесываясь и пытаясь привести себя в порядок после бурной ночки.       — Да, у него гости, и он сказал, чтобы вы его не беспокоили, — отозвалась горничная, которую послали к Брагинскому. — Когда вы будете готовы, вас отвезут домой.       Иван цыкнул от досады, но ничего не ответил. Видимо, старый извращенец наконец потерял к нему интерес. В любое другое время — это не могло бы стать проблемой, но Брагинский должен был сначала кое-чего добиться у начальника полиции, а теперь все его планы рушились. Брагинский осмотрел свои руки, на внутреннем сгибе локтя виднелось несколько пятнышек. Этот подонок, кроме всего прочего, еще и периодически накачивал его легкой наркотой, вроде экстази. Всё это Иван терпеливо сносил и теперь желал получить награду. Он поднялся, одеваясь. Горничная вышла. Брагинский знал, что его уже ждет автомобиль, однако вместо того, чтобы направиться к выходу, Ваня побрел в сторону кабинета комиссара.       Усталость давила на него, такой образ жизни выматывал, но как иначе зарабатывать, Иван придумать пока не мог. Точнее — мог, но денег, которые он стал бы получать, едва ли на что-нибудь хватило. К тому же недавно он запретил Джоанне ходить в бордель, а чтобы остаться у Виллар в доме и не иметь проблем с ее мачехой, он платил немалую ренту. А еще Брагинский оставался должен Огдену за освобождение Гилберта, так что нужно было отработать хотя бы пару лет.       Иван остановился возле огромных дубовых дверей. В кабинете шли оживленные переговоры.       («Если войду, он разозлится? Но если уйду, возможно, больше никогда не будет шанса.»)       Иван решил рискнуть и потянул за дверную ручку. В помещении находилось, кроме самого начальника полиции, еще несколько мужчин. Один — банкир, еще довольно молодой человек, приятный в обращении, русый и темноглазый, другой — чиновник, часто светящийся на телевидении, с рябоватым, бледным лицом, с заплывшими жиром глазами и сигарой между толстых пальцев, третий — Брагинский никогда раньше не видел его тут — моложавый старик с густой белой бородой и седыми длинными волосами, зачесанными в плотный хвост. Моррис, прервав беседу, обернулся к Ване.       — Иван, ты еще не ушел?       Чиновник и банкир приветливо заулыбались Брагинскому. Тот кивнул им в знак приветствия. А вот третий — старик с длинными седыми волосами — оказался не столь доброжелательным к Ивану. Видя, что чиновнику и банкиру очень нравится присутствие Вани, Моррис с благосклонным выражением поманил его к себе. Брагинский неспешно приблизился и сзади оперся руками на спинку стула комиссара, со сладкой улыбкой обводя присутствующих глазами. Иван не ненавидел их, потому что на это в нем уже не хватало внутреннего жара, но он презирал их и не считал за людей. А то, что приходилось приниженно пресмыкаться перед ними, раздражало Брагинского еще сильнее.       — Вы прекрасно выглядите, Иван!       — Как ваше самочувствие?!       Банкир и чиновник с удовольствием любовались его внешностью: Брагинский это чувствовал, и делал всё возможное, чтобы его не прогнали — мило болтал и заигрывал, улыбался и смеялся. Начальник полиции не без гордости, вполоборота смотрел на Ивана, стоявшего за его спиной.       — Мистер Брукс, почему вы молчите? — спросил банкир у моложавого старика; тот усмехнулся; черты его лица были резкие, неприятные, глаза — угольно-черные, злые и властные.       Брукс равнодушно пожал плечами.       — Просто не вижу, чем бы тут следовало восхищаться, — сказал он не без злорадства и яда в тоне.       Иван побледнел и немного прищурил глаза. Брукс продолжал:       — Я ценитель истинной красоты.       Чиновник возмущенно заерзал на своем месте:       — Как?! А Иван разве не красив?!       Брукс как бы изумленно приподнял брови.       — Извините меня, конечно, мистер Брагинский, но я не нахожу в вас ни капли привлекательности, — он даже слегка рассмеялся тому, насколько это было очевидно, но всё-таки счел нужным разъяснить: — Излишняя болезненность и бледность во внешности. Излишняя женственная манерность в поведении. Неискренний, стылый взгляд. Но самое главное — холодный, заточенный на лесть и выгоду ум.       Начальник полиции недовольно почмокал губами. Брагинский молчал. Брукс выждал некоторое время — ему никто не попытался возразить — и самодовольно произнес:       — А я предлагаю вернуться к обсуждению нашего небольшого дельца. Что вы скажете насчет этого, мистер Моррис?       Иван опустил глаза на стол. Там лежали старинная винтовка, с искусными узорами по металлу и дереву, и в небольшом черном футляре потемневший револьвер. Начальник полиции, чиновник и банкир тут же занялись рассматриванием и обсуждением оружия.       — К револьверу у меня имеются также и патроны. Взгляните.       Пули посыпались из черного мешочка, отчетливо застучали по столу. Это заставило Ивана поморщиться. Все совершенно позабыли о нем. А Моррис даже мимоходом шепнул Ване, чтобы он удалился и не мешал. Брукс, тая в глазах злое торжество, глянул на притихшего, бледного Брагинского. Он думал, что одержал победу. Брукс прекрасно знал, на каком положении Иван присутствует в этом доме, и просто сделал то, что делал всегда, когда подобные субъекты заносились слишком высоко — до того высоко, что позволяли себе вламываться без позволения в комнату, прерывать беседу настоящих людей и отвлекать их от важных дел. Он поставил Ивана на место. Вот и всё. Насмешливая снисходительность отразилась в угольных глазах старика, шевельнула его густую бороду.       И внезапно какое-то дикое бешенство охватило Брагинского. В нем — в этом бешенстве — были и обида за неотмщенные унижения, и задетое самолюбие, и гнев на себя за то, что не может помочь Людвигу, которому пообещал, что всё будет хорошо. Иван вышел из-за стула своего патрона и дважды хлопнул в ладоши.       — Господа! — весело и взбудораженно воскликнул он.       Все присутствующие изумленно воззрились на Брагинского.       — Господа! — громко продолжал Иван. — Оружие прекрасно, и нельзя этого отрицать! Но что толку в красоте меча, если он не разит врага на поле битвы?! Что толку в кинжале, который пылится на стене и не ведает ни трепещущей плоти, ни горячей крови, ни ужаса смерти?!       Брукс откинулся на спинку стула, усмехаясь и внимательно вглядываясь в лицо Ивана, с нетерпением ожидая, что он сейчас выкинет. Брагинский подошел тем временем к столу и указал на револьвер, обращаясь к Бруксу.       — Вы позволите?       Тот снисходительно рассмеялся.       — Если мистер Моррис не будет против.       Комиссар тоже согласился. Тогда Брагинский осторожно взял револьвер. Все внимательно наблюдали за его действиями. Он стал заряжать оружие высыпанными на стол патронами. Чиновник и банкир взволнованно переглянулись. Иван всегда казался им немного непонятным и потому опасным человеком, однако Брагинский поспешил заверить их:       — Не беспокойтесь, господа! Это невинная шалость! — Иван оглядел заряженный револьвер. — Вы, надеюсь, знаете, что такое «русская рулетка»?       Глаза присутствующих расширились от изумления и испуга. Один лишь Брукс сохранял спокойствие; он ответил:       — Разумеется, знаем.       Иван улыбнулся.       — Я положил пять патронов, револьвер ваш — шестизарядный. Можете проверить!..       Брукс насмешливым жестом руки отклонил его предложение.       — Следовательно, — настойчиво продолжал Иван, — если я сделаю так, — он несколько раз, закрыв глаза, обернул барабан револьвера, — то не буду знать, выстрелит он или нет.       Начальник полиции, побледневший, привстал со своего места. Чиновник и банкир хотели было начать отговаривать Ивана, однако Брукс перебил их:       — Мистер Брагинский, зачем весь этот спектакль? Или решили вспомнить, какой нации кровь течет в ваших жилах? Вы ведь всё равно не…       Иван вдруг резким движением поднял оружие и приставил ствол к своему виску; щелкнул предохранитель. Тут уж и Брукс растерял всё свое хладнокровие. Он вскочил с места. В потемневших глазах Ивана было столько решимости и отчаянной смелости, что Моррис вскрикнул.       Но было уже поздно. Брагинский сжал зубы и спустил курок. Что-то щелкнуло у его виска, но он не ощутил ни боли, ни толчка. Иван открыл глаза и увидел каких-то людей, бледных, испуганных, в ужасе протянувших к нему руки. Ваня почувствовал странную легкость, какое-то блаженное разочарование, смешанное с безграничной радостью. Несколько секунд всё кругом было залито голубым, прозрачным светом, и всё, даже эти уродливые, страшные люди, казалось ему родным, дорогим и прекрасным. Глаза вдруг застлала плёнка слез. Иван поднял револьвер, направил его в стену и — снова нажал на курок. Внезапный грохочущий выстрел и откат, больно дернувший его руку, отрезвили Брагинского. Перепуганный до смерти, Моррис схватил Ивана и принялся вытаскивать из его пальцев оружие. Но те никак не разжимались, словно у мертвеца. Ваня весь дрожал.       — Вы ненормальный?! Я вас спрашиваю: вы ненормальный?! — кричал у самого его уха Брукс. Чиновник и банкир тоже стояли возле него, тоже что-то кричали.       Брагинский поднял голову и, собравшись с духом, негромко рассмеялся; улыбка его была безобразно-завораживающей; глаза — гипнотически-глубокими:       — Вот — подлинная красота, мистер Брукс! Мечу не хватало лишь крови!..       Он хотел было уйти, чувствовал, что ноги еще держат его, и был очень доволен собой, однако Моррис, заботливо обняв Ваню за плечи, сам повел его к выходу.       — Ты в порядке, Иван? — беспрестанно спрашивал он. — Надо же было додуматься! Или ты был обижен, что этот идиот Брукс сказал, будто ты не красив? Это неправда!..       Брагинский, почувствовав, что былое расположение комиссара было возвращено, улыбнулся и слабым голосом произнес:       — Нет, я не из-за этого был расстроен.       — Из-за чего же?!       Они стояли в коридоре. Собравшись с духом, Иван обнял Морриса за шею и прижался своим стройным молодым телом к его, зашептал:       — Есть один человек… полицейский… и он очень сильно обижает моего друга.       — Неужели ты не мог сообщить мне об этом раньше?! — воскликнул комиссар. — Что нужно сделать?! Убить?!       Иван вздрогнул и покачал головой.       — Нет-нет… просто уволить… его зовут Антонио Фернандес Карьедо…       Моррис взял Брагинского за руку и настойчиво повел по коридору.       — Прекрасно! Всего лишь уволить! Такую малость — и ты боялся попросить! Боже! Ну иди — отдохни в своей спальне, после такого стресса тебе нужно успокоиться. Я разберусь со своими гостями и вернусь к тебе. А вечером, — он властно обхватил лицо Ивана ладонью снизу, за подбородок, больно сжимая пальцы на его бледных щеках, — поедем повеселиться в одно место. Согласен? Иди же — сумасшедший! Тебя невозможно не боготворить!..       Брагинский кивнул головой и зашел в комнату. Оставшись один, он едва доплелся до кровати и упал на нее, лишившись сознания.

***

      Ему снился летний день, яркое теплое солнце и рекой текущая в вышине синь неба. Иван шел к больнице — белой и чистой, с окнами, слепящими его солнечными бликами. В руках он сжимал букет крупных белоснежных хризантем. Гилберт, Джоанна, даже Людвиг ничего об этом не знали.       В больнице было светло и тихо; людей — очень мало. Небесный покой лежал на всех лицах, как будто случилось что-то очень хорошее или праздновали какой-нибудь чудесный праздник. Брагинский улыбался всем и ему улыбались в ответ, и дух его был свободен, и сердце билось радостно и беспечно, как у ребенка. Иван постучался в палату, после чего бесшумно вошел и прикрыл за собой дверь. Сиделка приподнялась и поздоровалась с ним, кивнула на девушку, лежавшую в постели. Брагинский, объятый трепетом, приблизился и протянул цветы.       — Сакура?.. — позвал он.       Девушка слабо шевельнулась и приоткрыла глаза. Лицо её с крупными, раскосыми, темными глазами выглядело изможденным и худым, вместо густых черных волос на голове вился слабый, какой-то цыплячий пух, но она казалась ему самым прекрасным существом на свете: нежно-белым, теплым и обласканным нездешним золотым мерцанием. Девушка чуть-чуть улыбнулась, увидя хризантемы и его самого, но приподняться уже не могла.       — Сакура, как ты себя чувствуешь?..       Она прошептала что-то, но Брагинский не расслышал и склонился над ней.       — Я умираю, Ваня.       Иван посмотрел ей в лицо, в её блестящие, наполненные слезами глаза. Окно было распахнуто настежь; с улицы на пол лился солнечный свет; пахло цветами, травой, летней утренней свежестью. Откуда-то издалека ветер доносил тревожный воскресный перезвон колоколов. Иван грустно улыбнулся и взял девушку за бледную, худую ручку, лежавшую у ней на груди.       — Но ты счастлива?.. Ты всё успела?..       Сакура закрыла глаза, губы ее дрожали; она слегка качнула головой. Ваня опять склонился к ней, и девушка зашептала ему что-то, из последних сил, едва владея голосом.       — … я хочу жить… еще неделю, день, хотя бы час, одну только минуточку!..       Сакура задохнулась от горя, отвернулась; по щекам её текли безмолвные горячие слезы.       — Почему именно я должна умереть? Может быть, я в чем-то виновата?..       Иван крепко сжал её руку.       — Мне страшно… я не хочу…       Брагинский глядел в окно и не знал, чем её утешить. И разве можно утешить чем-нибудь теперь?..       — Как ты думаешь, Ваня, на что похожа смерть? На сон?..       Иван усмехнулся сквозь слезы: он очень старался не заплакать перед ней и казаться веселым и бодрым.       — Сон?.. Может быть.       — Без сновидений?       Иван пожал плечами, но тут же добавил:       — Но ведь мы лучше всего высыпаемся именно тогда, когда не видим снов, когда спим крепко.       Сакура слабо улыбнулась. Он всегда находил, что сказать, всегда. Брагинский глянул на неё и, не выдержав, отвернулся, подняв глаза к потолку, чтобы слезы застыли и не пролились.       — Но я думаю, что смерть — это не сон, — негромко произнес он. — А пробуждение. Да, всю жизнь мы боялись сверкания молний и грома и ждали, когда гроза убьет нас. Но вот мы проснулись, — и то, что было страхом и болью, стало радостью и любовью, а то, что мнилось нам молнией, вспыхнуло солнцем.       Иван замолчал, голос у него сильно дрожал, и он уже не был в состоянии говорить. Воскресный колокольный звон нес далекую, тихую песню, из-за далекой, небесной земли. Шептала листва, на улице разговаривали и смеялись дети.       — Они все остались здесь и продолжают глядеть себе под ноги, чтобы не упасть, а мы уже подняли голову, мы уже не закрываемся от вспышек, грохота и дождя, мы не бежим, как обезумевшие звери, мы смотрим на бесконечное золотое сияние, которое теперь никогда-никогда не погаснет. Никогда.       Брагинский моргнул, и слезы покатились по его щекам, но он всё равно посмотрел на Сакуру: лицо её было обращено к окну.       — Ты переживаешь, что они все будут продолжать радоваться, улыбаться и любить, а мы уйдем?.. Но что такое их земное солнце перед нашим? Нам теперь всегда будет тепло и весело, а они еще будут страдать, они еще будут не раз завидовать нам. Ты чувствуешь? Так хорошо теперь… так будет всегда… не бойся… ты слышишь?..       — Да, да… — прошептала Сакура. — Да, я вижу… солнце… вижу…       Иван на секунду почувствовал, как ее тонкие пальцы в бесплодном отчаянном порыве сжались на его ладони, но вскоре хватка эта ослабла; девушка только молчала, глядя огромными блестящими глазами в окно.       Душа его была тягостно больна. Ваня держал холодную, безвольную руку. А Сакура из своего безбрежного, прохладного рая видела белые отсветы вечного дня; над ней всей грудью дышало бирюзовое небо; и по нему плыли белые облака. Она видела, как, истомившись, отцветает нездешняя, неземная весна, как зажженный кровью и медом горит восход, видела переливный снег огромных ангельских крыльев. Покинутый Брагинский жадно дышал, как будто это не она, а он должен был умереть. Ему хотелось остаться здесь навсегда. Сегодня праздновали великий страшный праздник. Было раннее летнее утро. Цвели вишни. Их белые лепестки, занесенные ветром, лежали на подоконнике, на полу. И откуда-то издалека, переплетаясь с теплым свежим воздухом, летел колокольный воскресный звон.       Она больше никогда не заговорила.       Через неделю Хонда Сакура умерла.

***

      Брагинский со скучающим видом сидел за столом и разглядывал богатую обстановку, людей в роскошных одеждах и драгоценностях, официантов, разносящих дорогие вина. В ресторане было много гостей, но их столик находился чуть поодаль, у панорамного окна, из которого открывался прекрасный вид на ночной, сверкающий золотыми огнями город. Кроме Морриса и Брагинского, за столом сидели также банкир со своей женой и еще какая-то женщина, знакомая начальника полиции. Иван без особого интереса, но остроумно поддерживал беседу, так что все были от него в восторге, а банкир рассказывал женщинам сегодняшнюю выходку Брагинского. Когда Ване стало совсем невыносимо находиться среди них, он поднялся и, шепнув Моррису на ухо, что хочет отойти, двинулся между столов и других людей.       Иван чувствовал, что привлекает к себе восторженные, заинтересованные взгляды, но единственное, о чем он мечтал в эти минуты, — покурить. Ваня помнил, что в ресторане должна быть открытая галерея, с арками и стульями, специально для желающих подышать свежим воздухом. Брагинский едва пришел в себя после произошедшего, но теперь его постоянно мучили духота и жар.       И тут какая-то неожиданная истерическая паника захлестнула Ивана; ему почудилось, что он сейчас задохнется. Брагинский судорожно прижал к груди руку и ускорил шаги. Ему делалось всё хуже и хуже, он не находил выхода, но и заговорить, спросить — он оказался не в состоянии, голос не слушался его. Он едва не бежал по огромному, темному лабиринту, весь дрожа и ощущая сильное сердцебиение.       Кто-то задел его плечом. Ваня покачнулся и чуть не упал. Сзади него раздался звонкий голос:       — Прощу прощения!       Брагинский машинально обернулся и увидел красивого голубоглазого блондина, который улыбался ему истинно американской, белозубой улыбкой.       — Ничего страшного, — ответил Иван и пошел дальше, но уже спокойнее, медленнее, чувствуя, что паника отступает, что дышать намного легче. Он еще успел услышать у себя за спиной голос того блондина:       — Лиам, подождите меня!..       — Быстрее, Альфред! Мы уже собираемся уходить!       Однако Брагинский тут же забыл об этом, потому что увидел застекленную дверь, ведущую в галерею.       Когда он, покурив и расслабившись, вновь возвратился в помещение, то понял, что совершенно не хочет никого видеть и ни с кем разговаривать. Иван принялся бродить по залу, вглядываясь в чужие лица. И чем дольше Брагинский шел, тем яснее ему становилось, что он среди них — как призрак среди живых, радующихся солнечному свету людей. Но он был призраком, который знал больше их, а потому был выше и сильнее их. Под небольшой аркой, ведущей в другое отделение ресторана, он остановился. Тут людей было так же много, но свет был более приглушенным, обстановка — мрачнее и таинственнее, а музыка — громче и дурманней. Брагинский пошел вдоль стены, прислушиваясь к чужим разговорам, ловя чужие голоса. Всё темнее становилось кругом, всё меньше официантов мелькало мимо него, несколько человек подозрительно оглядели Ваню. Иван различал где-то неподалеку громкий смех, удары бильярдных киев и… стук шарика о перегородки вертящейся рулетки. Наконец он, как перед вратами в Ад, остановился перед черной ширмой с узорами, изображавшими огромного китайского красного дракона, распахнувшего огненную пасть. Музыка — какие-то протяжные завораживающие подвывания на чужом Брагинскому языке — полумрак, крики, пьяный гомон, визг женщин.       — Дело должно быть обделано быстро и качественно.       — Ты уже втёртый, что ли?       — Я не стану это пить!       — Ручаешься?..       — Деньги будут после. Сначала я увижу его труп.       — Какие долги? Мы им ничего не обещали!..       Смех. Удар кия. Звон бокалов. Шелест игральных карт. Бешеное вращение рулетки.       — Пусть приходят и возьмут.       — Я сам видел, как он убивает. Рука не дрожит.       — Ты хоть знаешь, сколько за нее заплатят?..       — Я не хочу!..       — Сядь, сядь… не суетись, выпей, расслабься…       Иван в ужасе прильнул к ширме. В этой хаотической толкотне голосов и звуков он вдруг различил голос Гилберта. Он не мог не узнать его.       — Эй, Гил, куда ты собрался?! Ты же не собираешься застрелиться из-за этого проигрыша?!       — Взгляните на него: он как безумный!       — Байльшмидт, стой, я кому сказал!..       Брагинский отпрянул и поспешил спрятаться неподалеку, в темной нише. Как раз вовремя — Гилберт вышел из-за черной ширмы с китайским драконом. Иван внимательно следил за ним из своего убежища: Байльшмидт, воспаленный и опьяненный азартом, в смятении мерил шагами затемненный зал, запуская пальцы в волосы, нервно теребя их и скаля зубы. Многие посетители с опаской косились на него, перешептывались. Гилберт, кажется, хотел, но не решался возвратиться за ширму. Оттуда несся хохот, крики, там шла игра.       Байльшмидт резко остановился и приложил к груди руку, потом, как бы осознав что-то важное, торопливо расстегнул ворот синей рубашки и снял с себя золотую цепочку с крошечным крестиком. Иван очень удивился и даже чуть-чуть обрадовался: эта вещь принадлежала ему, Ване. Выходит, Гил всё это время хранил её. Байльшмидт с минуту рассматривал цепочку; глаза его страстно горели; он с беспокойством и мучением думал-думал о чем-то.       И вдруг Иван увидел, что Гилберт с каким-то набожным благоговением прижал крест к губам, склонив голову, после чего решительным шагом вернулся за ширму. Скоро догадавшись, что это значило, Брагинский задохнулся от обиды, возмущения и гнева. Он покинул нишу и последовал за Байльшмидтом.       Место, в которое он попал, было душным, темным, насквозь прокуренным. У задней стены находился бар, перед ним стояло несколько бильярдных столов и столов для карт и рулетки. Всюду толпились бледные люди с перекошенными лицами; они лихорадочно смеялись, лихорадочно водили покрасневшими глазами; громко разговаривали и пили без меры. Иван скоро отыскал в толпе Байльшмидта. Тот стоял у стола, на котором метали банк. Гилберт поставил на карту золотой крест Брагинского. Едва владея собой, Иван бросился к Гилу, схватил его за предплечье и прохрипел в тяжкой злобе:       — Не смей! Мы уходим отсюда!..       Байльшмидт содрогнулся и изумленно посмотрел на Брагинского.       — Что ты тут делаешь?..       — Ты уйдешь отсюда! Понял?! — Иван опустил глаза на свой крест, сиротливо лежавший возле карты на зеленом сукне, взял его и властно потянул Гилберта за руку.       — Байльшмидт! Ничего не забыл? — раздался за их спинами голос.       Гил остановился и, как бы Иван не старался увести его, вновь обернулся к столу.       — Харрис, я помню, я всё заплачу позже, — Байльшмидт говорил это смуглому мужчине, со шрамом на щеке и злыми зелеными глазами.       — Нет, Байльшмидт. Ты заплатишь мне и Ларри сейчас, — непреклонно отозвался Харрис.       Гилберт весь побагровел и, бросив злобный взгляд на Ивана, который стал свидетелем его унижения, попытался оправдаться:       — Это невозможно. Сейчас у меня ничего нет, но я обязательно добуду.       — В любом случае, ты не выйдешь из этого здания, пока мы не получим свои деньги. Хватит, Байльшмидт, мы больше в долг не даем, — сказал другой стоявший тут же человек — средних лет, с легкой сединой, с татуированными руками и пирсингом на лице. Это и был Ларри.       — Разве вы не слышали? — вступился Иван, чем обратил на себя испуганный взгляд Гилберта. — Он же сказал, что сейчас у него нет денег, но он заплатит. Какой смысл держать его здесь и угрожать?..       Харрис и Ларри изумленно посмотрели на Брагинского.       — А ты еще кто такой? — грозно спросил первый.       — Может, хочешь сам заплатить за Байльшмидта? — с усмешкой поддержал другой.       Иван сжал губы и качнул головой.       — Я вам ручаюсь за него, что он всё отдаст, — уже менее уверенно проговорил Ваня, а под пристальным взглядом Ларри смутился еще сильнее. — Неужели сумма такая большая?..       — Эй! Я тебя видел! — вдруг воскликнул Ларри. — У Огдена!       Харрис разразился залпом злого, громкого хохота. Товарищ поддержал его.       — Вот как, Байльшмидт, тусуешься с протеже Огдена! Смело. Он к своим драгоценным птенчикам обычно мало кого подпускает, — Харрис развязно откинулся на спинку дивана и закурил, из-под полуопущенных ресниц рассматривая помрачневшего Брагинского.       — Причем здесь это?.. — сквозь зубы проговорил Гилберт, потом раздраженно бросил Ивану: — Уйди отсюда.       Харрис и Ларри быстро переглянулись; лица их обозначила схожая пошлая и нахальная ухмылка.       — Нет, попридержи коней, Байльшмидт. У нас есть предложение.       Гилберт нахмурился; тревожный ледок сжал ему сердце; в горле резко пересохло.       — Мы, так и быть, скостим тебе половину долга и даже выпустим живым и невредимым отсюда, если ты, — Харрис кивнул на Брагинского, — отдашь нам свою подружку. Ну так — позабавиться.       Иван сделался белее снега; он умоляющими глазами впился в лицо Гилберта, но тот даже не шелохнулся, бровью не повел. Байльшмидт облизал сухие губы и приглушенно спросил:       — И надолго?       Харрис и Ларри опять засмеялись, чем привлекли внимание некоторых других игроков, жадных до зрелищ. Губы у Брагинского запрыгали; с болью сжал он крест, лежавший в его ладони.       — Ты, наверное, забыл, сколько ты должен? — язвительно спросил Ларри. — Отдашь его месяца на три, на четыре, пока он нам не наскучит. Идет?..       Байльшмидт медлил. Он низко опустил лицо, боясь взглянуть на Ивана. Брагинский был страшен в эту минуту: вся его наружность, весь облик как бы окутало черной тенью, глаза — распахнулись до страшных размеров, как у животного; искривленный рот приоткрылся, обнажив ряд нижних белых зубов.       — Идет, — ответил наконец Гилберт.       — Тогда… — Ларри удовлетворенно потянулся, — предъяви-ка товар. Хочу рассмотреть получше.       — Прямо здесь? — мрачно осведомился Байльшмидт.       — Можешь не раздевать его полностью.       Некоторые из зевак, услышав это, заулыбались, кто-то присвистнул, кто-то отпустил пошлую грубую шутку. Байльшмидт приблизился к Ивану и негромко сказал:       — Прости меня. Потерпи немного. Тебе ведь это не впервой.       Ваня, захлебываясь горем от такого предательства, хотел оттолкнуть его, но Гилберт быстро зашел Ивану за спину, обхватил руками его тело и резко разорвал на нем рубашку, обнажив грудь. Брагинский дернулся, вспыхнул. Харрис сидел, закинув ногу на ногу, с довольной усмешкой. Ларри же схватил с бильярдного стола кий и остановился перед Брагинским. Игра у некоторых столов прекратилась; многие с интересом и наслаждением наблюдали за всей сценой.       Иван почувствовал сильную слабость; он дышал тяжело, с хрипом и болью, пытался вырваться из рук Гилберта, но ничего не выходило. Всей спиной Брагинский ощущал тепло его тела, чувствовал, как быстро, взволнованно вздымается его грудь; щеку Вани обжигало тяжелое дыхание Байльшмидта. Осмотрев белую грудь Ивана, Ларри длинно, издевательски улыбнулся и сильно ущипнул, потянул за его бледно-розовый сосок. Брагинский ахнул, слезы брызнули у него из глаз, он оскалился. Вокруг довольно загомонили и засмеялись.       — Нравится?       Ваня открыл рот, чтобы выкрикнуть оскорбление в ответ, но из глотки вырвался только придушенный стон. Он бессильно уронил голову на грудь. Сердце его разрывалось от боли. Ларри концом кия поддел его подбородок и приподнял лицо.       — Будешь хорошо отрабатывать за своего друга? Он нам очень, очень много задолжал, так что тебе придется постараться, шлюшка.       — Мерзко-то как… — протянул кто-то, стоящий в толпе.       Ларри и Харрис обернулись. Возле них стоял невысокий, с азиатской внешностью молодой мужчина, одетый в багровый танчжуан. Длинные черные волосы его были забраны в хвост, черные пронзительные раскосые глаза с выражением презрения и собственного превосходства переходили от одного лица к другому. В тонких пальцах он держал длинную трубку. Когда этот человек говорил на английском, то слегка пропевал ударные звуки: эту особенность он принес из своего мелодичного древнего языка. Все как-то притихли при его появлении. Харрис кивнул Гилберту, и тот отпустил Ивана.       — Ван Яо? Ты откуда здесь? — недовольно буркнул Ларри.       Тот склонил набок голову, небрежно повертел в пальцах трубку. Его подвижные, живые глаза остановились на Иване, близоруко прищурились. Между бровей Яо залегла недобрая складка. Ваня, весь красный и встрепанный, смущенно отвернулся.       — Брагинский?.. — растягивая слоги, произнес Ван.       Иван в недоумении вскинул голову. Он готов был поклясться, что не знает этого человека и никогда в жизни его не видел. Яо чуть-чуть улыбнулся и негромко, почти одними губами произнес:       — Сакура.       Брагинский задрожал при этом имени. Яо обернулся к Харрису и Ларри.       — Сколько этот, — он указал на Гилберта, — вам должен? Я сам расплачусь.       Те опешили, стали изумленно переглядываться и перешептываться. Харрис решительно отозвался:       — Ван, обижаешь, с тебя мы брать не станем.       Яо усмехнулся.       — Возьмете, если я так захочу. А они, — он имел в виду Ивана и Гилберта, — пусть уходят.       Байльшмидт встрепенулся, с благодарностью и ужасом посмотрел на Вана, схватил Брагинского за руку и волоком потащил за собой. Иван слабо сопротивлялся, придерживая на груди разорванную рубашку. Когда же они оставили позади ширму с красным драконом, Ваня озлобленно вырвался от Гилберта.       — Не трогай!..       Байльшмидт с угрюмым выражением взирал на него и протягивал к нему руку, как к неразумному ребенку.       — Ваня, успокойся. Ты должен меня понять, — упрямо произнес Гилберт.       — Не трогай меня! — Иван почувствовал, как слезы обожгли ему лицо.       — Я же извинился.       Брагинский отшатнулся; он дрожал; ноги едва держали его. Заметив, что на них смотрят другие посетители, Иван утер лицо рукавом и через силу выдавил:       — Я многое мог снести, но всему есть предел. И он наконец настал. Надеюсь, ты понимаешь?.. Я не хочу тебя больше видеть… после этого…       Иван развернулся, чтобы уйти, но Гилберт схватил его запястье и сильно дернул.       — Это мое, — грозно сказал Байльшмидт, доставая из пальцев Вани цепочку с крестиком.       Брагинский отнял свою руку и, не отводя испуганного, загнанного взора от Гилберта, будто ожидая, что он вот-вот нападет, ушел прочь. Да, всему есть предел. Байльшмидт прекрасно знал это.

***

      В полумраке, на кровати он различал гибкие женские очертания: грудь, линию бедер, плечо, тонкую шею и черными волнами затопившие подушку волосы. Перед иконами горела высокая белая свеча. Свеча плакала: слезы ее воском стекали на золоченую подставку. Слабосильная, она не могла разогнать ночную тьму. Свет её был слаб, тих и кроток. Брагинский стоял перед иконами, задумчиво опустив голову. Джоанна шевельнулась и приподнялась на локтях в постели.       — Ваня, — позвала она, охваченная тревогой, однако Иван не ответил. Тогда Виллар встала и приблизилась к нему, босая, гибкая, вся вытомленная теплом и недавней связью с Брагинским. — Ты что, молишься? — она слегка рассмеялась и обняла его. — Ваня, почему ты со мной не разговариваешь?.. Уже три месяца. Как ты приехал однажды от своего клиента, так перестал обращать на меня внимание.       Иван посмотрел на неё застывшим, немым взором. Губы его скривились в нежной, жалостливой улыбке.       — Что ты хотела, dushenka?..       Джоанна пристально глядела Ивану в глаза, нахмурившись и сжав губы.       — Почему ты не спишь? — спросила она.       — Не могу уснуть.       — О чем ты думаешь?       Под её испытующими взорами Брагинский почувствовал себя еще хуже и несчастнее.       — Всё о том же, — вздохнув, ответил Иван.       Тепло её тела было ему дико и страшно, но уже привычно. Он тронул черную прядь, упавшую Джоанне на лоб, хотел поцеловать её, но почему-то не смог.       — Скажи мне, ты вообще когда-нибудь любил Гилберта? — внезапно спросила девушка.       Брагинский не удивился её вопросу, только улыбнулся.       — Любил когда-то.       — Нет, любил ли ты его обычной любовью?       Иван рассмеялся; Джоанне стало не по себе от этого призрачного далекого смеха.       — А что, бывает какая-то необычная? — он шутливо прижмурил глаза.       Виллар взяла его ладонь в свои руки и низко склонила голову. Брагинский чувствовал, как она перебирает его пальцы своими — холодными и нервно вздрагивающими.       — Мне кажется, ты и тогда, в самом начале, не любил его, — сказала она убежденно и, как бы в подтверждение этих слов, кивнула сама себе. — Ты был ребенком и перепутал: это уже тогда было простое сострадание. Когда ты остался с ним в его бедности, когда будил его от ночных кошмаров, когда пошел на панель ради него. Это, по-твоему, любовь?!       Брагинский бессильно усмехнулся:       — Наверное, какая-то её разновидность.       — Не шути! — вдруг вскинулась Виллар и стиснула руку Вани, так что ему стало больно. — Я хочу знать… — голос её пресекся от волнения. — Ты сказал, что любишь меня, что хочешь жениться на мне и иметь семью… и потом говорил то же самое еще раз…       — Я от своих слов не отказываюсь, — спокойно ответил он.       — А для чего тебе семья?! Для твоего покоя?!       Брагинский открыл было рот, но ничего не ответил; он вдруг побледнел, закрыл глаза.       — Dushenka, что ты хочешь от меня? Скажи, пожалуйста, прямо… — со страданием и усталостью в голосе проговорил Иван.       — Ты сам рассказал мне однажды, что не любишь Гилберта, но жалеешь его. И эта жалость будит в тебе чувства, отдаленно напоминающие любовь.       — Было что-то такое, — Брагинский поморщился.       — Я хочу знать: меня ты тоже, как Гилберта, просто жалеешь?       Виллар всё крепче, всё решительней, с каким-то даже ожесточением сжимала его руку. Она ждала своего приговора.       — Нет, я… просто люблю тебя, — слабо отозвался Ваня.       — Для себя самого?       — Что?.. — Брагинский удивленно воззрился на девушку.       — Для меня ты любишь или для себя? Говори!       Иван непонимающе покачал головой и спросил:       — Что ты хочешь услышать?..       Джоанна с искривившимися от страдания губами глядела на него. Таинственное грозное мерцанье в ее расширенных зрачках испугало Ивана, который нервно усмехнулся:       — Две вещи в этом мире я не в силах понять — Бога и женщину! — он замолчал, закусив губу.       — Я всегда знала, что ты странный человек. И всё-таки надеялась, что хотя бы любить ты способен, — увидев, что Ваня собирается возразить, она отчаянно воскликнула: — Знаешь, почему ты ничего не почувствовал, когда впервые переспал с Гилбертом?! Не потому что ты растратил весь свой огонь на других, а потому что ты не любил его! Такие ангелы, как ты, этого не умеют!.. А я — дура!..       Брагинский, онемев от изумления, глядел на ее опущенную голову и вздрагивающие от рыданий плечи. Иван другой рукой, которую Джоанна не держала, ласково погладил ее по плечу.       — Это всё глупости. Не выдумывай. Ты слишком близко всё принимаешь к сердцу, особенно — весь тот вздор, что я горожу, когда мы с тобой гуляем. Перестань…       Виллар сдавленно всхлипнула и внезапно прижала его ладонь к своему животу, потом медленно подняла лицо. Брагинский весь покраснел; глаза его расширились от ужаса; он судорожно завертел головой.       — Я не знал… — пролепетал он дрожащими губами.       Иван отдернул свою руку, точно его обожгло раскаленным железом, и отшатнулся, будто от собственной плахи. Виллар, утерев мокрое лицо рукавом, понимающе улыбнулась:       — Тебе больно, Ваня?.. Я сама не доглядела. Ты не заметил, я думала: ничего страшного. Но он точно твой.       Брагинский, задыхаясь в тяжелой панике, силился что-то сказать, но слезы душили его. Ему казалось, что он сейчас упадет в обморок. Джоанна наблюдала за ним — таким виноватым, похожим на подбитую птицу или подрубленную березку, и всё сострадательней, нежнее цвела ее улыбка.       — А сколько?.. месяцев?.. — отчаянно прошептал Брагинский.       — Второй.       Иван вдруг оскалил зубы, слезы внезапно брызнули у него из глаз. Он застонал от боли и медленно осел на пол, закрыв лицо руками.       — Что, Ваня, ты не этого хотел? Ты думал, это как-то иначе происходит? — Она засмеялась. — Возьми же себя в руки! Не смерть ведь твоя перед тобой стоит!       Он плакал, как ребенок, весь сжавшись от ужаса и страха, а она смотрела на него — молча, с безнадежной грустью. Потом наконец вздохнула и сказала:       — Хорошо. Успокойся, а я пока пойду прогуляюсь.       Иван в панике поднял на нее глаза.       — Нет, — прошептал он. — Холодно ведь…       У Виллар вырвался горький смех:       — Сиди уж, сама разберусь!       — Джоанна!.. — Иван попытался вскочить, но у него подломились ноги, он упал, растянувшись на полу, и забился в страшной истерике. Он ломал себе до боли пальцы, остервенело расцарапывал свое лицо, беспомощно звал её, обливаясь слезами и не будучи в состоянии подняться.       Но её уже давно не было.

***

      Мысли перед смертью всегда — застывшие, необыкновенно четкие и просветленные.       Она стояла на краю пустынной трассы, убегающей в черную, без просвета даль. Ветер дышал ей в лицо беспощадным холодом, обжигал босые ступни и обнаженные руки. Придорожные фонари бросали тусклый, мертвый блеск на её фигуру. Глаза девушки жадно впивались во мрак, ничего там не ища. Душа её алкала тьму, но не находилось там для неё ни утешения, ни забвения. Всю её сковал смертный ужас. Машин не было. Она, ступая по холодной чёрной дороге белыми ступнями, обернулась.       Джоанна ни о чем не думала, и не хотелось ей плакать. Она не вспоминала и не сожалела, последние поцелуи Брагинского на её теле и приоткрытых губах выстыли. И вместе с тем, она прекрасно сознавала, что делает. Никогда рассудок не был подвластен ей более, чем в эти минуты. Впереди и позади стоял сплошной ночной мрак. Она ждала, а навстречу ей, несясь с бешеной скоростью, шел легкий спортивный автомобиль. Как огромная птица, летел он, отливая серебром и ртутью. Оставалось всего пара десятков миль.       Альфред включил громкую связь, чтобы не убирать рук с руля. Он говорил по телефону.       — Идиот, я же сказал, что между нами ничего не было! — он громко рассмеялся. — Это она на меня вешается вообще-то!.. Она сегодня там будет? Да?.. Ладно, я, может, тоже приеду. Только пить не буду, я сегодня сам за рулем.       Она стояла, пытливо вглядываясь в текучую тьму.       — Черт! Подожди, мне брат звонит! Да, я подъеду попозже!.. — Он переключил звонок. — Чего тебе, Артур?..       Одиночество накрывало её черной волной, а перед глазами стояла пелена.       Умру, и всё закончится. Он будет свободен, а я не буду страдать.       — Где ты находишься, Альфред? — послышался строгий голос Артура.       — Я сейчас еду к Лиаму.       Мне холодно, холодно… зачем я рассказала ему о ребенке? Конечно, он не выдержал… не справился с этой мыслью…       — Разве мы не договаривались, что ты будешь возвращаться домой до полуночи?! Почему ты никогда меня не слушаешься?!       — А ты мне что, папочка?!       — Я сказал, что запрещаю тебе развлекаться, пока не возьмешься за ум!       Надо было одеться потеплее. Почему до сих пор никого нет? Так, я ничего не забыла?.. Записку Ване оставила, свет выключила, дверь заперла. Надеюсь, с Ваней всё будет хорошо… теперь…       — Я делаю то, что хочу! Понял?!       — Если такой умный, значит, будешь зарабатывать себе на жизнь сам!       Интересно, он хотя бы чуть-чуть расстроится из-за меня?.. Расстроится?.. Как бы мне хотелось еще раз его увидеть… нет-нет, он уже не смог бы прикоснуться ко мне, зная, что я ношу его ребенка… прости меня, малыш, не знаю, как тебя зовут, не знаю даже, мальчик ты или девочка… но прости, прости меня… это невозможно…       — Ты не имеешь права!       — Имею!..       Наверное, всё произойдет быстро. Надо вздохнуть… успокоиться… хорошо, что я не плачу… легко на душе…       Сердце ее колотилось, как бешеное. Всё тело било страшное, нездоровое колотье.       — Не смей со мной пререкаться!       — Я не вернусь сегодня домой! — кричал Альфред, сильнее надавливая на педаль газа. — Отвали от меня!       Джоанна увидела яркий свет. Кровь застыла в её жилах.       Прости меня, Ваня. Прости меня… если бы только еще один разок увидеть тебя… что ты сейчас делаешь? Ты один? Плачешь?.. Не плачь! Какой из тебя отец?! Ну! Мы пошли?.. Отпустишь нас, верно?.. Простишь нас?.. Меня и твоего ребенка…       — Чтобы через час был дома!       — Да пошел ты!       Холодно… вот едет кто-то… кто-то едет… Ваня?.. Ваня?.. Ты слышишь?! Знал бы ты, где я! Ну прощай… прощай… всё…       — Я сейчас врежусь куда-нибудь! И тогда ты точно никогда больше меня не увидишь! Ты же об этом мечтаешь?! — Альфред, оскалившись, впился пальцами в руль; автомобиль несся с ужасающей скоростью, и эта скорость опьяняла.       — Не надо мне угрожать! Меня этим не проймешь!       Она шагнула навстречу свету.       — Я не шу…       Джоанна почувствовала сильный толчок, и почему-то увидела небо. Чёрное и немое, оно вспыхнуло белым, ослепительно чистым сиянием, и луна всколыхнулась золотым блеском, став ярче тысячи солнц. Сверкающий дрожащий поток принял её тело, воздух хлынул искрящейся влагой в легкие. Мысли перед смертью всегда — застывшие, необыкновенно четкие и просветленные. Она подумала, что, наверное, останется жива, ей захотелось смотреть на это белое небо и золотую, в бриллиантовой росе звезду вечность, вечно испытывать это блаженное тепло. Жить бы! Жить бы теперь и дышать!.. Она вспомнила Брагинского, его красивое лицо и ласковые руки, и взгляд, напоенный нездешней нежностью. Белая высокая свеча, которую он зажигал перед золотым иконостасом вспыхнула, осветив весь мир, весь мир влив в неё, вспыхнула, как пожар, и… погасла навсегда.       Могильный серый дым сочился сквозь белые пальцы, затушившие её. Пальцы эти принадлежали Ивану.       Джонс в последний момент дернул машину. Зажмурившись, он закричал. Визг шин, резкий поворот, автомобиль накренило. Альфреду показалось, что его вращает с бешеной скоростью. Ал больно ударился головой о боковое стекло, но ремень удержал его. Когда машина остановилась, он открыл глаза. Джонсу казалось, что он умер. В висках, взбухших от крови, стучало. Ал задыхался. Вдруг, как громом, поразила его страшная мысль. Он ведь сбил человека. Телефон валялся где-то в углу и чудом не отключился. Из него доносились какие-то далекие крики. Джонс, однако, не понимал ни слова. Дрожащими руками он отстегнул ремень безопасности и открыл дверь. Хотел встать на ноги, но вместо того тяжело вывалился на трассу. Свет от фар распыленно лежал, тая, на дороге, убегающей в беспросветную даль.       Кругом стояла чёрная, непроглядная ночь. Было так тихо, будто ничего и не произошло. Альфред, судорожно глотая свежий ледяной воздух, искал сбитого им человека. Сначала ему показалось, что всё это неправда, что это всего лишь ночной кошмар, и он проснется. Джонс, шатаясь, поднялся. На довольно большом расстоянии от него заметил что-то белое, бесформенное, как будто сугроб вешнего подтаявшего снега. Но чем ближе Альфред подходил, тем яснее рисовались женские очертания.       Она застыла в какой-то странной, нелепой позе. Крови почти не было, только с уголка посиневших на холоде губ вилась едва заметная алая нить. Голова её оказалась свернута набок, сильнее, чем это способен сделать живой человек. Грудь выгнулась, одна рука покоилась под головой, ноги были раскинуты. Джонс стоял и в тупом, безнадежном ступоре глядел на неё. Точно оглушили его. Осмыслить это белое, мертвое тело, осознать его Ал не был в состоянии. Он только чувствовал, что сильно мерзнет. И когда Альфред поднял голову, то увидел черное, бесконечное небо и на нем — россыпь звезд. И тишину, и пустоту. Он был один-один под взглядом этой вечной, златоокой ночи. Но глаза её были слепы, холодны и далеки.       Первое, что услышал обезумевший от ужаса Артур, было до странного спокойное, почти бесчувственное: «Я убил человека».

***

      Людвиг никогда в жизни не слышал таких криков, таких душераздирающих воплей, как будто человека там, наверху, пытали и резали. Гилберт вышел из комнаты, откуда они доносились, притворив за собой дверь, и спустился по лестнице в кухню. Он был бледен, постоянно моргал и сглатывал. Они находились в доме Виллар. Хозяйка — мачеха Присциллы и Джоанны — заботливо угощала их чаем.       — Ну как? — спросила она у Гилберта.       Тот мрачно нахмурился и вздохнул.       — Третий день уже, — будничным тоном произнесла миссис Виллар. — Покричит, доведет себя до изнеможения и заснет. Не переживайте.       Людвиг обеспокоенно переглянулся со старшим братом, потом сообщил:       — Мы думали увезти его к нам. Может, тогда ему стало бы легче… но он в таком состоянии…       — О! — Миссис Виллар рассмеялась. — Можете попробовать сделать это, когда он потеряет сознание от усталости.       Гилберт хмуро покачал головой. Ни он, ни Людвиг не притронулись к угощению, которое предложила им хозяйка. В кухню из другой комнаты вошла Присцилла, вся встрепанная, бледная, едва держащаяся на ногах. Некоторое время она прислушивалась к завываниям, несшимся с верхнего этажа, затем усмехнулась и поднялась по лестнице. Миссис Виллар предупреждающе одернула падчерицу:       — Не трогай его, ему и так плохо.       Однако Присцилла всё равно вошла. Раздался крик, еще страшнее прежних, грохот, звон стекла и голос Присциллы: «Это ты убил её!» Гилберт вскочил и взбежал наверх. За ним, встревоженные, поднялись Людвиг и миссис Виллар.       Иван и Присцилла сидели на полу, обнявшись и рыдая. В комнате царил погром: это Брагинский в припадке неистового бешенства при известии о самоубийстве Джоанны стал громить всё, что попадалось ему под руку. Мебель, вещи, посуду. Они оба — её сестра, и её любовник — посреди этого пепелища и разрухи казались живым обелиском человеческому горю. Неистощимо было их страдание и их слезы. И никто не смел подойти к ним и утешать.       Всё было кончено.

***

      Иван сидел на крыльце и курил, вглядываясь в ночное небо. Сзади, из открытой двери, струился золотистый свет, он ложился на землю рассеянным прямоугольником. Брагинский отрешенно улыбался. Он чувствовал себя стариком, изжившим свой век и испившим всю чашу до дна. Всё, чего он хотел и о чем желал, — ничего не исполнилось. У него ничего больше не осталось. Он держал в руке предсмертную записку Джоанны и изредка опускал глаза, в сотый раз перечитывая отдельные фразы.       «Ты сам — помнишь? — в тот вечер подсказал мне разгадку. Да, всё верно. Я была права. Здесь не было чувств, здесь был холодный ангельский свет. Меня закрыли белым крылом, а я хотела любви.»       — Я вас не понимаю… Какая бездна? Что вы несете? Я дико извиняюсь, но всё это — не ваше дело.       Иван поглядел на сидящего рядом юношу — красивого и жизнерадостного, хотя и замученного угрызениями совести и страхом перед внезапно открывшейся ему тайной смерти. Его звали Альфредом Джонсом. Он убил Джоанну. Это он лишил Брагинского последнего шанса обрести обычное человеческое счастье. Ваня дал ему прочесть послание Джоанны. Глупо!.. Этот Альфред ничего, ничего не понял…       «Тебе, может быть, жестоким и эгоистичным покажется мой поступок. Знай — так будет лучше для всех. Я сберегла в себе не твою любовь, а твое сострадание. Ведь так нельзя, верно?»       — Почему вы не отдали это письмо следователю? Вас наверняка допрашивали. Это могло бы послужить доказательством…       Однако Иван не чувствовал к нему ненависти. Да и мог ли живой труп что-то чувствовать? Брагинскому, глядя на Альфреда, казалось, что он видит солнечный искрящийся свет, бурлящую жизненную энергию. Этот парень вернется к себе, и всё забудет, и будет счастлив. Иван даже немного завидовал ему.       «Я же не тревожусь: ты всё равно не обвинишь себя. Ты, ангел, ужаснулся тому, что сделал, и понял, что это — не для тебя. Теперь ты станешь осторожнее, усвоив урок, станешь беречь себя еще сильнее. Вокруг много несчастных, так что продолжай, продолжай ронять на землю свои белые холодные перья — лишь на это способен.»       Брагинский, потушив сигарету, утомленно поднялся и сказал:       — А теперь — ступайте домой. И постарайтесь забыть, что именно вы видели на дне бездны. Вы еще очень молоды. Жизнь — ее бурный счастливый поток — еще вынесет вас на поверхность, и вы вдохнете воздух. Уповайте на жизнь. И не возвращайтесь сюда. Помните: не воз-вра-щай-тесь. Судьба не любит делать предупреждения. Но если уж она его сделала, то будьте покойны: второго не будет.       Но, уходя, Брагинский вдруг обернулся, чтобы еще раз посмотреть на того мальчика, еще раз увидеть, каким он, Ваня, был и каким он уже никогда не будет.       «Но, кто знает, возможно, настанет день, когда и ты станешь сгорать от страстей, мучаться и любить по-настоящему. Кто знает!..»       — Я был коллегой Джоанны. Я был ей другом; я был для нее всем! Как это хорошо! Как это, правда, было счастливо!

***

      Это случилось весной, в год после смерти Виллар, одним туманным прохладным утром. Иван бежал к кладбищу, расположенному возле церкви. Оживающий после зимы мир вливался ему в легкие, и болезненно отзывался в его душе назревающий янтарный рассвет. С карнизов и труб капала сырая мгла. На темных оголенных ветвях деревьев грушами висели вороны, сонливо перепрядывая крыльями. Всюду — слякоть, туман. Он миновал ограду, галерею церкви, сад, наполненный запахом роз, и замедлил шаги.       Иван осторожно обходил могилы и утопающие в тумане кресты и памятники, пока наконец не нашел то, что искал. Он наклонился и с бережностью положил на землю цветы, вздохнул, чувствуя отдышку и слабую боль в груди. На кресте Иван прочел надпись, которую сам велел сделать:

«Покойся, милый прах, до радостного утра!»¹

      — Ну привет, — охрипшим от сырости голосом прошептал Брагинский. — Привет тебе!.. — и замолчал, стараясь справиться со слезами. — Боже, никогда не думал, что буду стоять вот так… чего только не случается в жизни!..       Иван опять посмотрел на могилу и улыбнулся. Ему вдруг подумалось, что было бы здорово, если бы его похоронили рядом с ней. Тут цвела большая раскидистая яблоня, и все было усыпано её белыми лепестками. А еще Ване хотелось, чтобы на его памятнике было начертано: «Vixi et quem dederat cursum fortuna peregi…»²       — Хорошо тебе, верно?.. А я по-прежнему здесь… всё страдаю… счастливая ты, смелая…       Брагинский постоял возле могилы Джоанны некоторое время, потом прошел немного вперед и остановился у другой. На черном, тонком кресте виднелась золотистая надпись: «Феличиано Варгас».       — А ты… — Иван с трудом перевел дух, — не переживай!.. Я слежу за Людвигом. У него всё хорошо. Он здоров, и, кажется, его скоро ждет повышение. Мне очень жаль, что всё так получилось. Гилберт… он…       — Убийца.       Брагинский вздрогнул и обернулся. В первую секунду он не узнал стоящего перед ним человека, но, вглядевшись получше, понял, что это был Антонио. Карьедо сильно изменился, похудел и опустился, был неопрятно одет; глаза у него казались мертвыми и злыми. Он курил.       — Убийца, который почему-то… — Антонио злобно усмехнулся, — живет весело и припеваючи, когда они мертвы…       Брагинский неспешно подошел к Карьедо.       — Они?.. — недоверчиво переспросил Ваня.       — Да! — вдруг крикнул Антонио. — Ловино уехал в Италию, ничего мне не сказав! А через месяц я узнал, что он повесился!       Брагинский ничего не ответил на это, только провел ладонью по лицу. На кладбище они были одни, тишина разливалась по миру, лишь изредка доносилось из церкви пение хора.       — Меня уволили… ни за что… а Людвиг… — Антонио замолк и с дикой ненавистью посмотрел на Ивана. — И всё из-за тебя.       Иван даже не пытался это отрицать. Всё было правдой.       — Развел ноги перед каким-нибудь начальником и — Гилберта отпустили. Отсосал другому — и меня вышвырнули, оставив без средств к существованию! Как просто! Я знаю, чем ты занимаешься! Паршивая шлюха!..       — Прости меня, Антонио. Я защищал то, что мне было дорого. Ты тоже защищал то, что любил, — отозвался Брагинский.       — Издеваешься?! У меня ничего не осталось! Ничего! — Карьедо замотал головой. — Я не сделал ничего плохого!.. У меня всё отняли! Я не знаю, зачем живу!.. — он придушенно зарыдал, содрогаясь и всхлипывая. — Ты! Из-за тебя этот ублюдок на свободе! Из-за тебя я всего лишился!       Иван молча стоял перед ним, как перед судьей, и бесчувственно повторял: «Прости, прости…» Но извинений было мало. Карьедо, оскалившись, выхватил из кармана грязной потертой куртки пистолет. Брагинский отшатнулся, но убегать не стал. Дуло целило ему прямо в лоб.       — Вот и всё!.. — руки у Антонио сильно тряслись; голос ему не повиновался. — Я убью тебя! Только для этого я и жил до сих пор! За всё надо платить, Брагинский!       Иван с искаженным лицом радостно закивал головой:       — Да! Да! За всё надо платить!       Карьедо опешил на мгновение, колеблясь, произнес:       — Твое последнее желание… или хочешь помолиться?..       — Нет, Антонио! Стреляй, ради бога! У меня тоже ничего больше не осталось! Даже злобы, даже ненависти! Стреляй! Я буду благодарен! Прости меня!.. И прощай!..       Иван закрыл глаза, но не выстрел, а сильный удар по лицу свалил его с ног. Брагинский задохнулся от боли. Карьедо, опустив пистолет, склонился над ним, кричал:       — Ты совсем чокнулся от страха, что ли?!       Иван отупело глядел на Антонио, прижимая к лицу руку и размазывая по нему кровь, хлынувшую из носа.       — Так просто убить тебя будет милостью! Сначала я прикончу обоих Байльшмидтов! У тебя на глазах! Слышишь?! А потом тебя, гребаная ты шлюха!       Брагинский с трудом соображал; он ползал по земле, дрожа и остро обоняя могильный запах сырой земли и травы.       — Не трогай их, пожалуйста… — прошептал он. — Лучше меня…       — Я убью их! Убью! Убью! Убью!..       Крича, Карьедо не успел заметить, как Иван вытащил из-за голенища сапога складной нож, как с перекосившимся от бешенства лицом рывком вскочил на ноги. Тонкое, крошечное лезвие легко вошло в плоть, возле сердца, до самой рукояти. Антонио вскрикнул и навалился на Ивана всем телом. Брагинский загнанно дышал, пот проступил по всему его телу. Он резко дернул на себя нож, но вынуть его оказалось сложнее. Карьедо захрипел и, выронив пистолет, повалился на траву.       Иван посмотрел на умирающего Антонио, в недоумении обошел его несколько раз, остановился… коротко усмехнулся. Сложил нож и засунул его обратно за голенище, отер руки, обрызганные кровью, о штаны и побрел к выходу с кладбища.       Туман рассеялся. Брагинский шел по мостовой, вдоль канала; мимо изредка проезжали автомобили, улицы были пустынны и безмолвны. Темная вода тихо плескалась в канале, от нее тянуло водорослями и холодом. Из церкви доносился звон колоколов, он отражался и трепетал в алом солнечном свете и черных бликах воды. Мир метался в горячке восхода; мир был болен новым, бесконечно долгим днем. Иван сел на ступеньку лестницы, ведущую к самой воде. Ему сделалось холодно, его тошнило; кружилась голова.       Брагинский закурил и надолго застыл, неподвижно глядя на сверкающую огнем воду. Потом внезапно услышал, как кто-то рядом с ним зашевелился. Иван вскинул голову: рядом сидел Гилберт. Он ласково, утешительно улыбался.       — Опять делов натворил, да? Э, — Байльшмидт в своей обычной манере почесал у себя в затылке, — ну что с тобой поделаешь? Кому-нибудь ведь нужно тебя защищать, — он потянул Брагинского к себе, и Иван припал к Гилберту и положил голову ему на плечо.       — Кто-то кричит, слышишь?.. — тихо спросил Ваня; слезы текли по его щекам, хотя он не замечал этого. — Наверное, Антонио нашли. Я его убил.       — Я знаю.       — Я не хотел.       — Знаю, ничего страшного… всё в порядке, — Гилберт потрепал его по плечу и крепче прижал к себе. — Ты молодец. Всё прошло… теперь всё будет хорошо…       Брагинский судорожно всхлипнул:       — Прости, что тогда, давно хотел тебя отравить. Я не знаю, что на меня нашло…       — Нет, ты прости… за всё прости… я люблю тебя.       — Мы уедем отсюда?.. — с надеждой спросил Иван.       — Да, уедем, куда пожелаешь.       — И ты больше никогда не будешь играть? Не будешь никого убивать?..       — Я клянусь тебе.       — Людвиг пусть тоже поедет с нами. Хочу жить где-нибудь возле леса, чтобы не было людей, чтобы было тихо… тихо…       — Да-да, как ты захочешь, Ваня…       Брагинский сел прямо и, вперив глаза в черную воду, заговорил:       — Что я сделал со своей жизнью?.. Я должен был остаться дома, с братьями, мы бы выросли вместе, у нас бы были семьи, мы бы ходили навещать друг друга и заботились о родителях. Господи, как бы я хотел вернуться!.. А теперь… из-за меня умерла Джоанна, потом — Феличиано, Ловино, Антонио… мой ребенок… мне ведь всего двадцать четыре года, ты знаешь?..       Иван обернулся к Гилберту, но того не оказалось рядом. Как будто никогда и не было. Брагинский поднялся по лестнице и вышел на мостовую. Всё кругом было залито алым светом. Звенели колокола. Где-то кричали и пели. Всё чудилось сном, долгим-долгим сном, и вот наконец-то пришло время очнуться, оказаться дома, в тепле, в кровати. Его Одиссея подходила к концу. Иван прикрыл рукой глаза и глянул из-под ладони: вдалеке, возле парапета толпились какие-то люди. Какой-то высокий худой юноша вскрикивал и пел, подбегая к прохожим и протягивая к ним руки, точно просил милостыню. Девушка и парень, с золотыми макушками, старались успокоить его. Откуда-то бежали какие-то люди, что-то кричали. Все радовались, плакали.       — Ваня! Ваня!..       — Ну что ты, Гарри, справиться с ним не можешь?!       — Я же говорил, что это он! Скорее! Идите сюда!       — Я больше так никогда не буду, прости меня, Ваня!       Брагинский пошел к ним навстречу, махнул рукой, но на него никто не обращал внимания. Тогда он побежал. Рассвет манил его своим холодным светлым ликом. Из-под ног вдруг прянула птица, трепетание её крыл испугало Ивана; она взмыла и, как бесплотный дух, канула в алое небо. Ваня торопился не успеть. Но чем быстрее он бежал, тем стремительнее этот мираж удалялся от него. Те люди не глядели на него, а он махал им изо всех последних сил, не будучи в состоянии рассмотреть их лиц и узнать, кто они такие.       — Стойте! Стойте! Подождите меня! — закричал Брагинский и вдруг споткнулся и упал, провалившись в холодную тьму.       Он проснулся от того, что его настойчиво трясли за плечо. Иван поморщился и приподнялся.       — О-па! Живой?.. — спросил человек, по виду бездомный, старик, одетый в грязную, изношенную одежду и источающий запах алкоголя.       — Чего вам надо, дяденька? — спросил Брагинский, хватаясь за голову, которую раскалывала сильная головная боль.       — Ты пьяный? Если напился до бесчувствия, так хоть бы возле воды на тротуаре не лежал. Воспаление легких заработать можно. Поверь моему опыту.       Иван сел, растирая лицо. Смеркалось. Вдалеке, возле церкви стояли полицейские машины и карета скорой помощи.       — А это что? — спросил Брагинский.       — Какого-то ножом пырнули. Прямо во время службы, на кладбище.       — Вот как, — задумчиво отозвался Иван.       — Ты болен?       — Что?..       Бездомный слегка стукнул себя по груди.       — Дышишь плохо. Во сне хрипишь. И тут — у тебя что-то булькает. Ты болен?..       Иван иронично усмехнулся.       — Да, дяденька, болен. Там хрипит и булькает отсутствие души.       — Понятно. Ты всё еще не вытрезвился, что ли?       Брагинский весело рассмеялся и поднялся, его колотил озноб, нужно было возвращаться домой.       — Эй, парень! К врачу сходи! Полечи свое отсутствие души! Такому молодому она еще понадобится!       Иван обернулся и громко воскликнул:       — Ты разве не видишь?! Мы с тобой ровесники!..

***

      ........................................       ................................       .......................       ................

***

      Иван сидел, задумавшись, на кресле у окна, пока девушки о чем-то весело переговаривались с Феликсом и Торисом. Они несколько раз попытались отвлечь Ваню, развеселить, но он не откликался. Его оставили в покое.       Покой. Брагинский больше ни о чем и не мечтал в этой жизни. И теперь, сидя в теплой комнате борделя, слушая чужие разговоры и смех, он задремывал. То, что тянуло его всё это время к земле, кажется, стало отпускать, оковы ослабли, его ничего не тревожило. Джоанны давно уже не было. Год прошел. Всё прошло. Гилберт продолжал таскаться за ним, но Ваня думал, что вскоре расправится и с этой проблемой. Людвиг был в порядке.       Наконец-то его все оставили в покое.       Брагинский видел себя стоящим перед гробом. В нем лежала девушка, скрестив на сердце руки; она походила и на Джоанну, и на Сакуру одновременно, он наклонялся и целовал её, а, отпрянув, видел среди белых цветов в гробу самого себя. Такая тишина окутывала его с ног до головы, что временами Ване казалось: он действительно счастлив. Покой и воля. Брагинский улыбнулся тому, что когда-то мог думать, будто семья и любовь смогут дать ему всё это. Каким глупым и жалким он был! Всё это мерзкое мещанство, с мелкими ничтожными проблемами, с мелкими ничтожными радостями больше не влекло его. Он был свободен!       Внезапно в их комнату вошел Огден и кивнул Джулии и нескольким другим.       — Приведите себя в порядок. Вас уже дожидаются.       Они резво повскакивали со своих мест, однако Брагинский даже не поднял голову. Ему не хотелось покидать свое полуэкзальтированное состояние ради каких-то людей вокруг. Тогда сутенер приблизился к Ивану и тронул его за плечо. Брагинский, не отводя своих зеркальных, ледяных глаз от какой-то точки в углу, с усмешкой спросил:       — Ну кто там еще?..       — Один богатый молодой человек. Видимо, не очень опытный в таких делах. Будь с ним помягче, — едко ответил Огден.       Брагинский хмыкнул и встал, перед зеркалом оправил волосы и черную нить жемчуга на шее, потом неспешно пошел по коридору. Темно было кругом, и также темно в его душе. Иван чувствовал только безмерную усталость и желание поскорее снова вернуться в свое кресло, опять погрузиться в мысли. Громкая музыка, запах алкоголя и сигарет претили ему, он уже не мог опьянеть совершенно, всегда пребывая в здравом рассудке, один на один со своей несчастной, пустой жизнью.       Иван распахнул гардину, за которой недавно скрылись его подруги, и зеркальными своими бесчувственными глазами обвел гостей.       И тут Брагинский увидел его. Того мальчика, что сбил Джоанну. Стало смешно и страшно. Альфред глядел на Ивана, как на чудо, как на воскресшего Христа, и в его голубых глазах, заключивших в себе всё небо, весь блеск летнего солнца, светилось что-то такое — непередаваемое и неизъяснимое, как душа, как надежда, как восход. Брагинский почувствовал, как что-то у него внутри, глубоко-глубоко, погребенное подо льдом и снегом, больно, глупо шевельнулось…       Но Иван сказал только насмешливо и глумливо:       — Ай-яй-яй… Это с тобой я должен сегодня быть?..