Золотой и белый

      

«Кто любит, счастлив. Пусть хоть распят он.» К. Д. Бальмонт, «Люби» «Мой старый друг, мой верный Дьявол, Пропел мне песенку одну: — Всю ночь моряк в пучине плавал, А на заре пошёл ко дну. Кругом вставали волны-стены, Спадали, вспенивались вновь, Пред ним неслась, белее пены, Его великая любовь. Он слышал зов, когда он плавал: «О, верь мне, я не обману»… Но помни, — молвил умный Дьявол, — Он на заре пошёл ко дну. —» Н. С. Гумилев, «Умный Дьявол»

      Прорываясь сквозь кромешно-отчаянную тьму и задыхаясь, Брагинский бежал по железнодорожной платформе. Навстречу ему и мимо него лучезарной птицей несся обезумевший поезд.       Там позади, возле открытой дверцы черного заведенного автомобиля, остался лежать человек с окровавленным затылком.       Откуда взялось у Ивана столько силы и храбрости?..       В сердце его надрывно и беспомощно вопил поезд, стальной болью скрежетали о рельсы колеса. Ваня захлебывался в слезах и всё — бежал, бежал, спотыкался от измождения, в ужасе оглядываясь.       О, если бы Людвиг был мертв! Пусть никогда он больше не поднимется! Не взглянет своими прозрачными, как родниковая вода, глазами на белое солнце! И пусть огнем и кровью сотрутся с кожи Ивана все его прикосновения!       О, пускай Гилберт, узнав о Ванином побеге, бросится с моста, пусть погибнет! Застрелится, повесится, перережет себе вены! Пусть никогда больше не придется Брагинскому целовать его белые, мраморные, в шрамах руки и, ожидая удара, лежать у его ног!       Иван бежал вечность. А яростный и сверкающий, как молния, поезд летел ему навстречу. Поезду не было ни конца ни края, как не было ни конца ни края — страданиям. Брагинским владели, как вещью, те, кто был сильнее, хитрее и злее. Всюду подстерегали его новые и старые хозяева. Иван же хотел только быть свободным.       Брагинский схватился за грудь. Клокочущая и бурлящая там кровь пела:       Оглянись! Ты убийца! Ты предатель! Ты распутник и лжец! Куда бежишь, несчастный?! Там впереди — твой эшафот! Взойдешь на него!       Ивану казалось, что его преследуют, что вот-вот настигнут его чьи-то руки и снова поволокут в тот мир, из которого он так силился вырваться. Слева вспыхивали и умирали в отчаянной бешеной тьме золотые просветы, а с ними уходили на век — спрятанные за стеклом просветов — испуганные бледные лица, черные глаза, искривленные рты и судорожные тонкие пальцы. И кровь пела в Брагинском:       Взгляни! Это ты! Трус, отступник и непокорный раб своих жестоких господ!       В одном из золотых просветов, на секунду мелькнувшем во тьме, Иван увидел Альфреда.       На полу лежали деньги.       — Не нужно! Он — мой.       И Джонс вдруг зажегся огневым румянцем от своих слов, как невинная девица. Он загораживал Ивана, на которого порывался накинуться сутенер. Джеймс, удерживаемый товарищами, в гневе выплёвывал оскорбления в сторону Брагинского. Джулия плакала. Ваня, глядя на Альфреда, только иронически усмехался, обнажая ряд бело-мерцающих мстительных зубов.       Смотрите-ка: богатенький мальчик решил поиграться в великодушие и защитить его! Как будто Иван нуждался в чьем-то сострадании!       Вовсе нет! Не нуждался! Тем более от человека, который убил его жену и его ребенка!       Брагинскому было ужасно весело, что он смог взбесить одного из приятелей Альфреда, и, ведомый Алом по красному коридору, Ваня смеялся — от всей души. Он был сам себе господин — ни деньги, ни власть, ни угрозы, ни любовь не заставили бы его подчиниться. От ощущения своего превосходства над этими жестокими богатыми людьми у Брагинского кружилась голова.       — Ха, как я вам бедненьким вечерок-то испортил!       Вдруг Альфред, порывисто развернувшись, впечатал его в стену, и с такой силой сжались его руки на плечах Ивана, что тот побледнел. Огонь и торжество мигом угасли в Брагинском. Он вновь почувствовал скуку и утомление. Это безразлично. Кем являлся Альфред, кем были те, кто хотел унизить Ваню, какие именно пошлые и глупые чувства испытал Брагинский, отвесив оплеуху Джеймсу — всё это — безразлично.       Альфред выглядел ошеломленным, почти хмельным от горько-сладостного яда чувств. Глубокую заводь его расширенных зрачков мутили два чешуйчатых, серебристо-сверкающих хвоста: и имя им было — восторг и ужас. Пальцы Альфреда на плечах Ивана нервно вздрагивали. Брагинский не понимал его. Джонс был каким-то странным и нелепым.       — Ты просто омерзителен, — сквозь стиснутые зубы простонал Альфред, склоняя перед Иваном голову. Как будто стоять вот так — один на один с Брагинским — было для него подобно мукам на кресте.       Ваня сильно озадачился. Это он-то, Брагинский, с его красотой и харизмой, мог казаться кому-то омерзительным?! Но не тяжко ли вздымающаяся грудь Альфреда ясно говорила о страстном желании близости? Не его ли взгляд жадно бродил по телу Ивана, алкая его? Или может, этому невинному благородству претит то, что хочет оно блудливую тварь с ангельским лицом? Забавно. Забавно смотреть на человека, который никогда не видел и не испытывал боли!       Кровь кипела в задыхающемся Иване, кровь пела:       Ты был свободен! Зачем пошел закласть свою свободу, безумный?!       И внезапно — в заполненном золотым светом окне вагона вспыхнуло иное.       — Я пришел сюда потому, что больше ни на что в этой жизни оказался негоден. Я тоже проиграл свою жизнь, но, в сущности, ни о чем не жалею. Я тоже то, что я есть. Я сам сделал свой выбор и сам за всё плачу, какой бы высокой ни была цена. И судьба здесь абсолютно ни при чем.       Они сидели в душном, наполненном музыкой и пьяными людьми баре и говорили о Роке, Боге и Смерти. Самое место и самое время! Иван мысленно насмехался и над собой, и над своим наивным, по-мальчишески горячим собеседником, однако всё равно с какой-то дикой ненасытностью следил за изменениями в лице Альфреда. Смотрел, как он краснеет, бледнеет, хмурит светлые брови, как приоткрывает в нерешимости красивых очертаний губы, желая возразить, как сосредоточенно щурит на Ваню свои голубые, в морских бликах глаза. Он был, на удивление, привлекателен. Не хуже самого Ивана.       Слушая его, Брагинский не мог сдержать иронической усмешки и сам на себя дивился: ну не дурак ли он, что пытается вдолбить в эту красивую блондинистую голову правду жизни? Зачем разговаривать с ним? Поистине, слаб человек! И слаб, прежде всего, тем, что не умеет молчать о самом себе! Иван продолжал говорить, потому что впервые в жизни его слушали и им интересовались. Интересовались не его телом, но его жизнью и мыслями. И интерес этот был неподделен. Брагинский не понимал, для чего Альфреду знать всё то, что беспокоит Ваню — по сути, чужого ему человека. Джонс как будто бы до сих пор переживал о смерти Джоанны, и это смягчало Ивану сердце.       К тому же, странный мальчик смотрел на него как-то глупо, восторженно, но при этом без животного вожделения. Ловил каждое слово, сказанное Ваней, хотел спорить, доказывать что-то, отстаивать свою правду.       И это было… мило?..       Гилберт видел его в тот раз с Альфредом, это его злые, кровью блестящие глаза следили за Иваном из толпы. Неприятно. Он опять придет к Брагинскому и станет угрожать и требовать чего-то, как будто бы по праву ему принадлежащего.       Но — как Ваня и ожидал — в поцелуях и ласках Альфреда не было ни сладости, ни упоения, ни жара. Брагинский бездумно курил, наблюдая за спешно одевающимся Джонсом. Во всех движениях Ала сквозило что-то разочарованное и тоскливое; он словно сбегал с места преступления. Брагинский узнал, что Альфреду страшен и неприятен его взгляд. Раньше Ване во время близости никто не говорил «Закрой глаза». А Джонс сказал, и для Брагинского это вдруг прозвучало как «Избавь меня от вины». Странно.       — Ты доволен? — спросил Ваня, томно выдыхая струю дыма.       Ал промолчал, спрятав глаза в тени золотистых, до смешного пушистых ресниц — будто бы ему и вправду было чего стыдиться.       Еще страннее. Брагинский потушил сигарету; слабая улыбка тронула его губы; и эта улыбка вдруг уронила в его душу теплую медовую каплю, потревожив зеркальную гладь тишины. Альфред показался Ване едва ли не умиляющим, но всё-таки глупым. На пороге — ничего не значащий поцелуй — Джонс виновато сунул Брагинскому пачку денег. Иван с безразличием глянул на плату, потом перевел взгляд на Альфреда.       — Я приду еще?.. — робко спросил Ал; он с тревожной надеждой воззрился на Ваню.       Зачем?! Иван с горечью усмехнулся в душе своей. Тебе ведь пришлась не по вкусу моя любовь!.. Стоя перед Альфредом, Брагинский почувствовал неприятное томление. Ему чудилось, что он находится на исповеди перед священником — и от него ждут, непременно ждут искреннего ответа, какого-то движения души, покаяния, преклонения. Иван хотел засмеяться над собой и над своими глупыми ощущениями, но не мог. Хотел съязвить и прогнать побледневшего мальчишку, но не сумел. Он беспокоился, не ведая из-за чего.       — Приходи прямо сюда. Через этот вход. Постучись — Феликс тебе откроет.       Тревога усугубилась. Брагинскому стало обидно и тошно, что Альфред уйдет сейчас насовсем и не вернется. С ним вообще-то было интересно болтать и молчать; его тело пахло морем, прибрежными камнями и дорогим дурманящим парфюмом. Он и в постели оказался хорош. А вот Брагинский сегодня был сам не свой и плохо его удовлетворил. Мог же лучше. Иван протянул руку к лицу Альфреда, тонкие пальцы его коснулись золотистых волос, он закрутил мягкий локон. Хотел дернуться, когда Джонс вдруг, страшно напугав Ваню, с нежностью прижал его ладонь к своим губам, но удержался. Иван прекрасно владел собой.       Брагинский выбивался из сил, а кровь кипела в нем и всё пела-пела — протяжно и стонуще:       Лучше было бы тебе умереть там же на месте! И вот всё, что осталось от твоей гордости! Стоило чужому поманить тебя и приласкать, как ты сразу, словно избитая собака, прижался к его ноге и завилял хвостом! Лучше было бы тебе умереть!       Они сидели в машине Джонса.       — Будешь подпевать? — улыбнувшись, внезапно спросил Альфред. И насмешливый взгляд — мимоходом — как будто знал, что Брагинский уже давно не певчая птица. Ивана передернуло, и он вдруг не выдержал, бледнея, ответил резче, чем бы ему хотелось:       — Я не умею петь!       Тут же пожалел, потому что, конечно, Альфред не мог ничего знать о его прошлом. Иван улыбнулся, улыбкой своей прося прощения.       Он видел Эмили — сестру Ала — в ресторане. Она сидела на противоположном конце зала вместе с… Гилбертом. Брагинский в ужасе выдохнул. Это не могло быть случайностью. Но ведь они с Альфредом встречались только несколько раз, как сумел Гилберт отыскать его сестру? А найдя, что пожелал сделать?       Байльшмидт был одет очень прилично, улыбался мягко и весело, галантно ухаживал за девушкой. А она — она была просто очарована! она была влюблена и ни о чем не догадывалась! — такая милая, светленькая, с добрыми голубыми глазами и наивной повадкой поджимать губки и прикладывать к ним тонкий пальчик. Ивану стало страшно. В тот момент он не понимал, чего так сильно испугался. Боялся ли он, что из-за него, Вани, родной Альфреду человек может пострадать? Нет, ведь Джонс был ему, кажется, безразличен. Боялся ли он, что Гилберт хочет покинуть его, Ивана? Нет, Брагинский был бы счастлив такому исходу.       И всё-таки ужас разобрал его. Иван меньше всего хотел опять стать причиной чужой смерти или чужого горя, а судьба — не иначе — преследовала его, хотя он и открещивался от нее, как от ночного кошмара. Ваня почувствовал сильное головокружение и тошноту. Добрый и, по всей видимости, не менее, чем сестра, наивный, Альфред вывел его из ресторана.       Ваня улыбался: выяснилось, что Альфред — подлинный идиот, потому что хочет познакомить свою милую младшую сестру с проституткой. С такой распутной сволочью, как Брагинский. Но вопреки всему, прижиматься к телу Джонса было хорошо, приятно и уютно. Он — странный! — заботился о Ване.       Кровь звонко пела:       Альфред, я так хочу улететь отсюда! Но страшная тяжесть гнет меня к земле и крылья мои мне не покорны! Я умираю! Альфред! Я так хочу петь!..       Иван был очень пьян, пьян от шумящего моря, кроваво-медного, соленого рассвета, темной магистрали, скрывающейся в скалах, обрыва и грозящей высоты. Впервые он чувствовал себя свободным, спокойным и счастливым. Брагинский нес на руках заснувшего Альфреда, со слабой улыбкой разглядывая его загорелое хорошенькое лицо. У его избалованного голубоглазого принца, оказывается, на носу проступали маленькие бледные веснушки.       Кровь грозно гудела в его венах:       Признай, ничтожное создание, ты ждал его каждый раз! Ты хотел его видеть! Но любить он тебя не мог! Не мог! Не мог!       Иван проводил с Альфредом много времени. Джонс слушал все разглагольствования Вани, раскрыв от удивления рот. Он ловил каждый взгляд Ивана и выдавал из-за них такую бурю эмоций, что постоянно пугал и мучил Брагинского, которому стоило немалых усилий контролировать себя. А еще Ал изумлял Ваню своими прикосновениями — кроткими, заботливыми, без тени похоти. С легким щекочущим волнением входил Брагинский в красно-черную комнату, где в обществе подруг и Феликса неизменно заставал и Альфреда. Джонс был очень нежен и никогда ни к чему не принуждал Ивана. Бывали дни, когда Альфред, заплатив сутенеру за целый день с ним, не удостаивался от него ни единым поцелуем.       Тогда Ивана мучила совесть. Пускай эти деньги ничего Алу не стоили, но это были деньги. А с тех пор, как Брагинский помнил себя: они решали слишком многое. Они решали, кому он будет принадлежать этой ночью.       Иван не понимал, чего именно добивается Альфред.       Однажды утром Брагинский проснулся в одной с Джонсом постели. Сквозь занавески пробивались первые ростки подкровавленного рассвета; туманной свежестью тянуло из приоткрытого окна. Иван лежал на животе, спрятав лицо в подушку, и ощущал, как чьи-то теплые пальцы мягко скользят вдоль позвоночника, по глубокой ложбинке, вверх и вниз. Ваня нервно сглотнул, по телу вдруг прошлась мучительная дрожь, тонкий огонь пробежал жгучими иглами; кожа покрылась мурашками от наслаждения; он с недоумением вскинул голову.       — Ал, что ты делаешь? — спросил Брагинский, сонно улыбаясь.       Джонс весь залучился в ответ. Казалось, что один взгляд Ивана, одно его доброе слово были для него дороже всех сокровищ мира.       — Разве тебе не приятно? — Горячая ладонь Альфреда замерла на Ваниной пояснице, и от нее почти с физической болезненностью разливались по телу Брагинского забота и ласка. Ужасно.       Иван криво усмехнулся. Ужасно, но ему не хотелось отстраняться. Он проговорил:       — Если хочешь от меня чего-то, так и скажи. Вчера ведь мы с тобой не занимались сексом.       Джонс покраснел и сел на кровати, отвернувшись.       — Да… но… ты не хотел… — прошептал он.       Иван потянулся к Альфреду и обнял его за шею, с любопытством засматривая в его горящее румянцем лицо. Что с ним не так?..       — Это моя работа, Ал, — Брагинский хотел было поцеловать Джонса, однако тот приложил свои теплые пальцы к Ваниным холодным губам и виновато качнул головой.       — Я знаю… но… извини… это не то…       Иван не без досады выпустил его из объятий. Зачем тогда приходишь, если я тебе не приятен?.. Альфред был очень странным. Одна лишь Джоанна любила ставить Ваню в подобные тупики. Брагинский не думал, что встретит второго такого человека.       Джоанна… Они с Альфредом не говорили о ней. Иван не испытывал из-за нее ненависти к Джонсу. Брагинский мог, конечно, в минуту прилива желчи и иронии в сердце своем указать на Ала и сказать «Убийца!», но обвинить его по-настоящему ему недоставало подлости. Иван знал, что подлинной причиной её смерти был он сам, а не этот невинный ребенок, который оказался не в нужном месте, не в нужный момент.       И вдруг — в желтом окне мелькнули зловещие, черные, как угли, глаза, седые волосы.       — Господин, мистер Огден просил передать вам, что Аманда сегодня не сможет обслужить вас. Она нездорова, — Иван почтительно склонил голову и хотел было уже выйти из комнаты, как старик вдруг окликнул его.       — Мистер Брагинский, вы меня не помните?       Ваня замер у дверей и медленно обернулся. Смутным тлением вспыхнуло в его памяти: револьвер, рассыпанные по столу пули, полный торжества и надменности взгляд черных глаз.       Выстрел.       — Мистер Брукс?..       Старик рассмеялся сухим неприятным смехом:       — Аманда больна, но вы, кажется, пребываете в полном здравии. Поэтому сможете заменить её.       Иван побледнел.       Сердце с ужасом билось в бегущем, а кровь пела:       О, нужно было умереть хотя бы тогда! Чтоб не терпеть других унижений! Почему ты был так слаб?!       Джонс переживал за него. Нет, — думал Иван, — не за меня он волнуется, а потому что, если я вдруг исчезну, Альфреду станет скучно. Хотя он часто пренебрегает мной, я все-таки служу ему развлечением от пресыщения плотоядной роскошью. Конечно, богатенький мальчик не хочет, чтобы у него отнимали любимую игрушку.       Огден вошел в красно-черную комнату и при всех объявил:       — Иван, ты мне нужен «по делу».       За спиной сутенера стояло двое высоких людей. Брагинский сразу догадался, по какому такому «делу». Вихрь ужасных мыслей всколыхнулся в нем: от самоубийства до побега, от мольбы о пощаде до отчаянного сопротивления. Он вскочил с места. Девушки и Феликс в страхе переглядывались.       — Иван, — Огден погрозил ему пальцем, — иди, куда тебе велят, и не смей что-нибудь над собой учинить.       Сутенер отвел Брагинского в другую комнату, отделенную бархатной багровой гардиной. На черном кожаном диване сидел Брукс. Увидев его властную расслабленную позу, его желтые узловатые пальцы и черные угольные глаза, Иван ощутил мерзкую слабость; с трудом удавалось ему держаться на ногах и сохранять самообладание. Брукс приветственно кивнул Ване и обратился к Огдену:       — Той суммы, которую вы получили, достаточно?       Сутенер, сладко жмурясь, потер ладони:       — Иван этой суммы не стоит! Вы очень щедры!       Брукс, ухмыляясь, обвел Брагинского оценивающим взором:       — Ошибаетесь. Это вы продешевили.       И, взяв со стола свою тяжелую черную трость, он поднялся. Иван в бесчувственном ужасе смотрел на эту трость и уже представлял себе, как она с размаху сечет его спину, шею и руки, как слоновой кости набалдашник кропится его кровью, как на него кричат и запрещают защищаться. Выбеленное страхом лицо Ивана прорезала ожесточенная усмешка:       — Не вы ли, мистер Брукс, говорили когда-то, что во мне нет ни капли красоты?! — голос Вани истерически дрогнул, и он замолчал: ну нет, он не позволит им увидеть свой страх — они все того не стоят! — Не вы ли сказали, что я болезненно бледен, что у меня стылый взгляд?!       Брукс, насмешливо прищурив глаза, смотрел на Брагинского.       — Верно, Иван. У вас не просто стылый взгляд, он у вас — зеркальный.       — Тогда зачем я вам?..       — Но знаете, что прекрасно выдает ваши чувства?       Брагинский опешил.       — Н-не знаю.       Старик снисходительно покачал головой и ответил:       — Губы. Они у вас искусаны.       Иван не сопротивлялся. Он уже знал, что, когда его приведут в дом этого человека, он найдет способ убить себя. Это мысль придавала Брагинскому бодрости, дух веселился в нем.       — Ваня!       Иван весь содрогнулся. Кровь плеснулась ему в лицо, и на глазах проступили слезы. Он едва удержался, чтобы не броситься Алу навстречу, чтобы не закричать. Ваня так хотел в ту секунду, чтобы Джонс обнял его, и увел как можно дальше отсюда, и целовал его лицо и губы невинными, теплыми поцелуями, и повторял «Не бойся! Всё хорошо! Я рядом!» Рабская позорная мечта!       Уйди, уйди, уйди, Альфред! Пусть я лучше умру, но твоим не стану! Пусть владеет мной лучше этот старик, чем ты! Если буду я с ним, то мне хотя бы достанет сил убить себя!        — Ваня?.. — умоляющим голосом позвал Джонс.       Да, на самом деле Брагинскому было очень страшно; тело его сотрясал холодный озноб; голос изменял ему. Но еще более ужасным унижением казалось ему в тот момент попросить Альфреда о помощи. Ведь он действительно нуждался в ней.       — Да… — прошептал с мучением Иван. — Он меня продал… в рабство… против моей воли… — Брагинский почувствовал, что сейчас заплачет и со страданием сжал зубы. — Альфред…       Сердце со стоном пело в Иване:       Куда бежишь?! Зачем ударил его?! Он спас тебя! Спас?.. Зачем?! Зачем я ему нужен?!       Мелькнул просвет — окно. А там — исказившееся от бешенства лицо Гилберта.       — Или ты забыл, кому принадлежишь?!       Брагинский оскалился в тяжкой накипевшей злобе и, глядя на Байльшмидта, тихо сказал на русском:       — Там, внизу — хозяйка и Присцилла, они всё слышат. Не позорь меня, ради бога. Мне и так хватает унижений в этой жизни!       Гилберт в бешенстве мерил комнату чеканным, хозяйским шагом.       — Он мой клиент, — опять по-русски проговорил Ваня.       — Клиент?! Плевать я хотел! — крикнул Гилберт на немецком.       Иван вздрогнул от звуков этого грозного, властного языка.       — Я сказал: если еще раз увижу его с тобой!..       — Ты — с Эмили! — воскликнул Иван. — Обвиняешь меня, а сам!..       Гилберт даже отпрянул на секунду:       — Откуда ты знаешь?! — но быстро возвратил себе хладнокровие. — Это тебя не касается! Ты слышал, что я тебе велел?!       Брагинский выдал ядовитый смешок:       — А какое право ты имеешь указывать мне?! Ты потерял его давно!       — Ты обещал!       Иван нахмурился.       — Ты обещал! — отчаянно закричал Гилберт. — Ты сказал: «Я понесу свой крест до конца»!       — Причем здесь любовь к тебе?! — Ваня задохнулся презирающим шепотом. — Ты даже не знаешь, что, после того как мы впервые переспали, я бросился под поезд! Это Людвиг меня спас! Вот как сильно я ненавижу тебя! Столько лет: ты не знал! И никогда не был благодарен мне за то, что я толкнул другого человека на рельсы ради тебя!       От этих слов Байльшмидта умыла обморочная бледность.       — Ты хотел покончить с собой?! Ты чокнутый совсем?!       — О да! Хотел, лишь бы не видеть тебя! — звонко крикнул Иван. — Прочь отсюда!       — Что ты сказал?..       Гилберт сделал несколько шагов по направлению к Ивану.       — Пошел прочь, урод! — и вдруг Ваня усмехнулся. — Даже под поездом было слаще, чем под тобой!       Байльшмидт бросился к Ивану, рванул его за волосы. Но Брагинский изловчился и лбом ударил Гилберта в переносицу. Байльшмидт взвыл от боли, хотел опять напасть, однако Ваня, разбив стеклянную вазу, схватил один из осколков и выставил его перед собой:       — Либо тебя убью, либо себя — прочь!       Прижимая ладонь ко рту и стараясь вытереть хлынувшую из носа кровь, Гилберт поспешно удалился. Иван обессиленно рухнул на пол, слезы текли по его лицу. Он чувствовал страшное опустошение и ноющую боль в сердце. Как он желал покоя!       На пороге стоял Альфред.       — Ты меня защитишь?..       — Ну конечно! Конечно! Я всё для тебя сделаю! Всем пожертвую, чем хочешь! Я люблю тебя! Ты — моя жизнь!       Иван прижимался к Джонсу всем телом; ему было тепло, всё нутро смешно и нелепо щекотало от чужого запаха, от чужих поцелуев, от предгрозовой прохлады и всплесков солнца. Альфред говорил, что любит его; к Ивану еще никогда и никто не был так добр. Джонс омыл ему от крови руки; он каждый раз тянулся ему эти руки целовать. Ване было так тепло, так хорошо… так страшно. Ал не говорил: «Ты мой!» Но взгляд его говорил: «Я — твой! И я уйду, если буду тебе мешать!»       С комода на них, обнявшихся и истосковавшихся, смотрели темные лики иконостаса; дул свежий осенний ветер; пекло по-летнему беспокойное золотистое солнце.       На свежей, вспоенной кровью и вешними снегами нови взрастала Ванина любовь.       Иван задыхался от бега, гул поезда кричал ему:       Он не любит тебя! Очнись, глупец! Он покупает тебя за деньги и, играя в рыцаря с несчастной проституткой, тешит свое самолюбие! Мальчику весело! Его пьянит запретная страсть и твоя красота! Но ты надоешь ему очень скоро! Что останется тебе тогда?! Как раб, станешь ты ходить за ним и просить его ласки!       Иван не любил медицинские осмотры, которые раз в месяц устраивал Огден для всего борделя.       Он стоял возле кушетки, обнаженный по пояс, пока доктор, мягко постукивая по его груди, прислушивался. Иван поморщился.       — Док, я…       Врач — молодой мужчина с легкой проседью в густых черных волосах и с узкими карими глазами — выпрямился и пристально посмотрел на Ивана. Губы доктора подергивала снисходительная улыбочка. Руки его по-хозяйски лежали на плечах Брагинского. Иван чувствовал себя очень неуютно и отчего-то виновато.       — Док, вы сказали, чтобы я старался побольше есть. Я, правда, стараюсь, но всё равно не могу потолстеть. У меня уже ребра видны сильно… — несмело проговорил Ваня. — А еще иногда бывает небольшая температура и как будто чуть-чуть лихорадит.       Доктор внимательно слушал, пальцы его, как бы невзначай, слегка массировали плечи Брагинского.       — И… — Ваня помялся, — я немного кашляю, и за грудиной болит.       — Вот как? — с мягкой улыбкой произнес доктор. — Давайте тогда я еще осмотрю вашу грудь.       — Док, вы… — Брагинский с мучением ощущал, что совершенно неуместно краснеет. — Вы и так меня уже долго осматриваете.       Врач улыбнулся, покачав головой.       — Вы, конечно же, лучше меня разбираетесь в медицине?       — Нет, я не… — Брагинский судорожно вздохнул.       Доктор огладил его шею и стал выводить, слегка надавливая, пальцами на его груди узоры, стыдливо огибая соски, потом прошелся по ключицам; глаза его странно поблёскивали. Брагинский зажмурился от стыда.       — Иван, будьте добры теперь раздеться полностью.       Ваня в суеверном ужасе глянул на него. Доктор отошел к столику и стал надевать перчатки, косясь на пациента продолговатыми влажными глазами. В Брагинском всё помутилось; в горле скопилась тошнота.       — А м-можно не у вас?.. Кто-нибудь другой может меня осмотреть? — простонал Ваня.       Врач вылил из какой-то бутылки на ладонь, облаченную в перчатку, прозрачный гель и с неудовольствием нахмурился.       — Иван, что с вами? Что за капризы? Повернитесь и приспустите штаны.       — Но вы так странно меня осматриваете!.. — дрожащими губами, в отчаянии прошептал Ваня.       — Иван, вы не один! Между прочим, на мне — все подопечные Огдена! — строго одернул его врач.       Брагинский сделал, что сказал доктор, весь ссутулился и сжался в ожидании. Мужчина подошел к нему сзади, его холодные и мокрые от геля пальцы коснулись Ваниной поясницы, скользнули вниз. Иван не смог стерпеть такого, отпрянул и, стараясь поскорее одеться, проговорил, заливаясь краской до корней волос:       — Не надо! Я сам потом схожу отдельно ото всех! Просто сделайте мне рентген!       Доктор выглядел разочарованным. Он вздохнул и недовольно поджал губы. Рентген Ване все же сделали. Когда врач вошел в кабинет, изучая черный снимок, Брагинский с надеждой поднял голову.       — Что там, док?..       Врач холодно осмотрел Ваню, кажется, с мгновение колебался, потом спросил:       — Вы курите?       Иван смущенно кивнул.       — Поэтому и кашляете, поэтому и грудь болит. Бросайте это дело.       — А температура?.. — недоверчиво произнес Брагинский.       — Я полагаю, что и температура и потеря веса у вас от стресса. Вы много волнуетесь, верно, Иван? — доктор, не показав снимка Брагинскому, положил его на стол, сам сел и стал что-то писать.       — Не то чтобы очень много…       — Я выпишу вам успокоительные. И еще раз повторяю: бросьте курить.       Альфред ждал его на улице.       — Что это значит, Ваня? Ты болен или нет? Ответь же!       Странно, но такая настойчивость сильно раздражила Брагинского.       Взгляните: как он переживает за себя любимого! Как он тревожится за свое драгоценное здоровье!       — Альфред, у меня искривление позвоночника. Небольшое. Вот врач и присоветовал. Возможно, протрузия или грыжа. Ничего особенного.       — Ты лжешь.       Да, он лгал. Но ему было слишком больно и плохо, чтобы доказывать что-то. Хотелось, чтобы Альфред снова стал заботливым и любящим, перестал так беспокоиться о себе.       — Я для тебя не заразен.       — Да при чем тут это?! — Альфред дернул Ивана за руку.        — Я не лгу! Я не болен! Не лгу! Правда! Правда! — воскликнул Иван в горячей обиде. — Ну прекрати, давай не будем об этом. Почему ты мне не веришь?.. Я ведь не лгу… Смотри, как хорошо, смотри, какое небо там, в прорывах…       Кровь пела — древним, чужим голосом:       Смотри, какое небо у него в глазах! Но он избалованный мальчик, который любит лишь самого себя! Прости его за это! Прости, чтобы остаться с ним!       Перед Иваном стояли старшие брат и сестра Ала. Так похожи друг на друга и так не похожи на Альфреда и Эмили.       — Я понимаю, почему вы не хотите бросать его — вы потеряете довольно приличный источник доходов, — Кёркленд явно мучался, багровел от стыда, что ему приходится говорить с таким человеком.       Алиса стояла за спиной старшего брата и молча слушала. Ее зеленые, как у хищной кошки, глаза с удивлением и интересом изучали Брагинского. В гордом изгибе ее шеи, в завитках русых волос на белом высоком лбу, в ее тонких бледных губах было что-то зловещее и порочное. Она уже любила — жестоко и с ненавистью, как умеют любить одни только женщины.       — Мы дадим вам много денег. Сколько пожелаете, — твердо произнес Артур. — А вы с вашей-то внешностью сможете, я думаю, найти себе кого-нибудь другого.       — Мистер Кёркленд, вам не доводилось случайно слышать притчу о «птицах небесных»? — улыбнулся Иван.       Артур недоуменно воззрился на Ваню, и вдруг странное и досадное чувство посетило его: глядя в болезненно-бледное лицо Брагинского, в его истомленные и запавшие глаза, на его губы, сомкнутые в бессильной, доброй улыбке, на его руки и шею, как бы изваянные из нездешнего полнолунного мрамора, Артур почувствовал себя подлым и гнусным, предлагая ему за Альфреда деньги и так цинично рассуждая о его красоте. Кёркленд, дивясь на самого себя, застыдился. Алиса не сводила кошачьих изумрудных глаз с улыбающегося Ивана.       «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец ваш Небесный кормит их!»       Брагинский бежал, изнемогая, а в сердце скрежетали о сталь колеса:       Ты говорил себе: «Я свободен!» Но ты был уже крепко-крепко окован! Спустись на землю, Альфред! Я не люблю тебя! Я не стану твоим! Я не хочу потерять свои крылья! А ты не посмеешь подрезать их мне! Я не люблю тебя! Так страдай, как я страдаю!       Иван сидел перед Джонсом на стиральной машине в узкой ванной и курил; пахло плесенью, сыростью канализационной воды и дорогими духами; он не мог унять дрожь в пальцах. Брагинский разглядывал бледное личико своевольного златовласого принца и поражался, что он тоже может быть мужчиной.       Ал ревновал? Однако Иван слабо понимал, что такое ревность. Он думал: это — эгоизм, это — властный, сластолюбивый голос «Моё!». Ваня был жестоко разочарован в Альфреде. Он думал, что обретает в нем свою душу, а Джонс твердил: «Ты должен спать только со мной! Твое тело принадлежит лишь мне!» Какая-то пошленькая, гадкая любовь. Но разве принцы, скучающие в своих роскошных замках и никогда не видевшие драконов, способны на другую?       Брагинский никому не собирался принадлежать, тем более искать себе господина с голубой кровью. И, отдаваясь другому, Иван просто дал понять это: до мелких страданий и чувств Ала ему не было дела. Он должен был печься прежде всего о своем спокойствии. Он не хотел больше тревожиться из-за любви. Довольно с него — Гилберта и Джоанны.       — Ты видишь?.. Видишь теперь, что ты хочешь сделать? Привязать к себе, измываться надо мной? И ты, и она, и он — вы все для одних себя любите. Но не для меня. Альфред… Если я полюблю кого-нибудь, то прощай и свобода, и покой. Находясь рядом с тобой, я постоянно ощущаю себя в опасности. Если я даже на одну секунду усомнюсь в себе или пойму, что хоть что-нибудь к тебе чувствую, то застрелюсь на месте.       Да, так нужно было. Он всё правильно сказал, не раскаивался и не был намерен отступать. Но в отражении своем Брагинский видел бледный, с огромными мерцающими глазами труп. Живой труп с омоченными слезами детским лицом.       Страшно терзалась в сердце Ивана кровь:       Погляди же, что ты сделал со мной! Ничего не способен я скрыть с тех пор, как стал ты целовать меня! Все чувства — наружу — в бледность, в краску, в слезы и крики! Я был так спокоен! Я был так счастлив!..       Присцилла умерла. За то, что Иван заботился о ней, она могла бы быть немного милосерднее. Но она выбрала повеситься именно в его комнате.       Когда её вынули из петли, Брагинский почувствовал, что прямо сейчас сойдет с ума. У него открылся жар. Он думал лишь о том, что хочет быть теперь рядом с Альфредом. Прижаться к нему, к его теплому, пахнущему морем и летом телу.       Иван не понимал Джонса. Альфред не любил его — это было несомненно. Но и тела без души он брать не желал. Брагинский, сидя на кровати среди белых и желтых хризантем, в недоумении прижимал к обожженному пощечиной лицу ладонь. Ваня же просто пошутил. Про саван, про могилу… Шутить о своей смерти Брагинский любил, потому что только смех над смертью помогал ему справляться со страхом смерти. А Альфред — чудной! — разозлился.       Мимо проносились желтые окна, в них — чьи-то голубые глаза.       Несчастный! О чем ты грезишь?! Будто он беспокоится о тебе?! Будто он и вправду тебя любит?! Несчастный, жалкий идиот! Проснись! То — наваждение!       Альфред дарит Ване цветы, подарки и хочет, чтобы он учился и пел в театре. Альфред ругается на Ваню за то, что тот курит и пьет и ничего не хочет менять в своей жизни. Ал очень смешной и милый принц с веснушками на носу, который он морщит, когда сердится. А Брагинский гулял без него шесть часов по картинной галерее, но ни одна картина не нравилась ему, и сладости, купленные в пекарне, он не доел. Ваня просто хотел, чтобы консьерж Уоллер сказал Альфреду «Его долго не было» и чтобы Альфред опять чуть-чуть поревновал.       Ивану становилось всё труднее и труднее дышать. Брагинский томился запахом мокрой могильной земли, которой засыпали Присциллу. Он боялся смерти. Он боялся, что Альфред бросит его.       Эмили оказалась чудесной и доброй девушкой — такой же, как её брат. Ивану нравилось слушать ее щебечущий смех, ухаживать за ней и смотреть, как ревнует Альфред. Такая малость, а так отчего-то приятно. Она много говорила о каком-то немце Гюнтере. Немец Гюнтер, конечно, был Гилберт Байльшмидт. Иван тревожился за Эмили. Она ведь была ему не чужая. Но как сказать ей обо всем, как предостеречь её? Как её защитить?       Кровь жалобно и скорбно пела:       Защитить её?! Защити сперва самого себя!       Иван лежал на кровати в их с Альфредом апартаментах. Джонс был в университете. Внезапно зазвонил внутренний телефон. Сказали, что внизу кто-то просит Брагинского о встрече. Ваня напрягся, однако всё равно встал и оделся. Возле ресепшена стоял Гилберт. Он был одет в черный строгий костюм и выглядел очень солидно. Уоллер — пожилой консьерж — вопросительно посмотрел на Ивана.       — Я его знаю. Он ненадолго зайдет ко мне. Вы только мистеру Джонсу не говорите, хорошо?.. — попросил Брагинский.       Уоллер как-то подозрительно и неопределенно кивнул.       Как только Иван запер дверь, Гилберт привлек его и попробовал поцеловать. Брагинский отвернулся.       — Бедный мой Ванечка, — прошептал Байльшмидт, — ты так вжился в роль дешевой куртизанки, что даже начал походить на женщину: капризничаешь и глазки — всегда до́лу. Тебя легко привлечь деньгами и пустыми обещаниями. Но ничего, ничего! Скоро я избавлю тебя от этого кошмара.       — Гилберт, прошу, перестань!       Иван вывернулся из его рук и попятился. Он сильно волновался, боялся заговорить, но наконец, глубоко вздохнув, решился:       — Не знаю, зачем ты пришел сюда и как ты узнал, где я живу… но послушай, у нас у обоих есть шанс начать всё сначала. Мы будем счастливы, Гил!       Байльшмидт изумленно вглядывался в лицо Брагинского. Иван сбивчиво продолжал:       — Ты — с Эмили, я — с Алом. Мы даже станем родственниками! Будем одной семьей! Разве это не здорово?!       Гилберт вдруг разразился злобным хохотом.       — И это говоришь ты?! — воскликнул он. — Не узнаю тебя! Или ты решил, что мистер Джонс захочет долго терпеть возле себя паршивую шлюху?!       — Он меня любит, — холодея, пролепетал Ваня. Он сам себе не верил.       — Любит?! — Гилберт слегка наклонил голову, издевательски покрутил у виска пальцем. — Да ты и вправду умом тронулся — не иначе! Только я один люблю тебя по-настоящему! Запомни это наконец и перестань противиться мне! Ты с Джонсом из-за денег. Я прекрасно тебя понимаю. Но вскоре я сделаю так, что ты не будешь ни в чем нуждаться! Я осыплю тебя деньгами, и мы уедем отсюда навсегда!       Ваню бередили страх и тревога.       — Ты с Эмили из-за денег?!       Гилберт мстительно-холодно прищурил глаза.       — А это тебе знать необязательно, Ванечка. Она — мой счастливый билет.       — Не смей её трогать! — сжав кулаки, вскинулся Брагинский.       — А с какой это стати ты так за нее переживаешь?!       — Я всё расскажу Людвигу! — дрожа от ужаса, произнес Иван.       Гилберт хмыкнул и нетерпеливо указал Брагинскому на кровать:       — Я к тебе не ерундой заниматься пришел. Твой любовничек еще долго не вернется. Я следил за ним и знаю его расписание. Так что поторопись удовлетворить меня.       — Нет, я не хочу…       Гилберт удивленно взметнул брови.       — …Альфреду изменять не хочу, — прошептал побелевшими, непослушными губами Иван.       Байльшмидту достало несколько секунд, чтобы схватить Брагинского за руку и приставить к его груди нож. Иван застыл, не дыша.       — Дернешься или закричишь, зарежу, понял?..       Гилберт поволок его и, как ребенка, бросил на кровать, на белые, еще неубранные простыни и одеяла. Ваня лежал среди них на спине, сведя ноги коленями и всем своим видом умоляя, чтобы Байльшмидт не трогал его. В горле Ивана клокотали рыдания, лицо, обвеянное мягкими кудрями, жгуче побелело, и подбородок сильно дрожал, однако это ничуть не тронуло Гилберта. Он кусал его шею и плечи и специально старался оставить на них багровые, отчетливые следы. А когда Ваня отказался целоваться с ним в губы, Байльшмидт схватил нож и втолкнул лезвие ему в рот, слегка порезав язык и верхнюю губу. Брагинский замычал от боли, слезы брызнули из его глаз, однако больше он не сопротивлялся.       Получив желаемое, Байльшмидт ушел. Ваня лежал некоторое время неподвижно, перемогая боль, в состоянии отупения и бесчувственности. Потом с трудом поднялся и потянулся к бутылкам с алкоголем. Ему было всё равно, что пить, лишь бы забыться. Альфред не должен был вернуться скоро. Иван обязан был успеть привести себя в порядок и скрыть следы своей измены.       Но он не успел.       В желтых окнах замелькали — лица, лица, лица…       Вот Эмили склонилась над Ваней и тащит его за руку от барельефа, из-под сени гранитокрылых католических ангелов. Вот он видит бегущих к нему родителей и братьев. Вот проснулся он дома у Кёркленда. Вот почтенный доктор склонился над ним, лежащим в постели, а Ваня, приняв его за того, испугался и смутился. Вот Мэттью — рассказывает ему что-то о горячо любимом хоккее, а Эмили пытается накормить его сладкими пирожными. Там Артур с усталостью вздыхает и старается не замечать Ивана. А там Алиса — с кошачьими злыми глазами, которые с вожделением смотрят на Брагинского, и он боится её, боится, как огня!..       Они с Алом в театре. Он спит, милый: спектакль ему не интересен, но он так радовался, что смог развеселить Ваню. Он так защищал его против Алисы и нежно обрабатывал ожог на плече. И Брагинскому до боли приятна, до томительной горечи сладостна его забота. Его самого уже давно не забавляют кривляющиеся на сцене актеры, он глядит на Альфреда, на его ясный и упрямый профиль и дрожащие во сне веки, окаймленные золотом ресниц. Принц морщит загорелый, в засеве веснушек нос и, кажется, сейчас чихнет и проснется. Ваня едва удерживается, чтобы не засмеяться и не расцеловать его, но вдруг чувствует, что начинает закашливаться. Боясь помешать другим зрителям, он, зажимая рот, выбегает на улицу.       А там — Гилберт манит его из приоткрытой дверцы черной машины и угрожает убить Альфреда и всю семью Брагинских, если Иван расскажет Эмили о том, что он знает Гила.       Сердце билось в Брагинском, с болью и страданием пело:       И ты принес на его алтарь свою свободу! Рабом его стал, но сладок был тебе плен! Потому что в нем и ты почувствовал себя господином!       Ваня сказал:       «Я люблю тебя, Альфред!»       Каких неимоверных усилий и страданий ему это стоило! Как больно жгли осколки ладони и запястья!       Жизнь стала походить на райское видение. Альфред любил Ваню. Брагинский верил ему. Он снова обрел семью. Всё было светло впереди, безоблачно и понятно. Лишь однажды потревожил его злобный призрак прошлого — старик с угольными глазами, сидящий в кабинете у Артура и Алисы. Он гнал Ваню страшным старческим смехом по коридорам огромного особняка. Но Альфред спас его, утешил. Альфред сделал Ивану предложение. А на дне рождения Эмили Брагинский увидел Гилберта. Байльшмидт ласково обнимал девушку, говорил, что они с ней поженятся, и насмешливо кликал её «dushenka». Так называл когда-то Джоанну Брагинский.       Иван всем сердцем желал бы, чтобы Гилберт любил её. Однако он прекрасно сознавал, что этого не может быть. Не находя себе места от тревоги, он названивал Гилберту, хотел всё выяснить, хотел, чтобы Гил отпустил его, позволил ему быть с Алом, а сам оставил Эмили в покое. Альфред ни о чем его не расспрашивал; Иван пообещал рассказать ему всё после свадьбы.       Но вот Брагинский решил позвонить Байльшмидту-младшему. Тот почти сразу взял трубку.       — Где Гилберт?! Дай мне поговорить с ним!.. — взволнованно прошептал Иван, стоя в коридоре, чтобы Альфред не услышал его разговора.       — Ваня… — Людвиг помедлил, как будто задумался, потом шепнул что-то кому-то и снова: — Ваня, ты можешь прийти к нам?       Брагинский удивился и забеспокоился.       — Я бы не хотел… Что случилось?..       — Гилберт, — голос у Людвига пресекся, — он очень плохо себя чувствует. Я не могу с ним остаться, потому что меня вызывают на дежурство. У него лихорадка. Он хочет, чтобы ты посидел с ним. Пожалуйста. Хотя бы недолго.       — Но я не могу… у меня не получится…       — Пожалуйста! Я постараюсь отпроситься с работы! Ему плохо, он хочет поговорить с тобой! Он для тебя не опасен! Клянусь, он не способен встать с постели!       Иван в нерешительности кусал губы, оглядываясь на дверь, за которой находился Джонс.       — Ты придешь? — умоляющим тоном спросил Людвиг. — Прошу, Ваня! Ненадолго! Я подожду тебя до полуночи, а потом сменю. Ему очень плохо. Не будь жесток к нему.       Брагинский вздохнул. Всё равно нужно было свидеться с Гилом, чтобы поговорить об Эмили. Если он успеет сходить быстро, то Альфред ни о чем не узнает и всё обойдется.       — Да, я приду, как только смогу. Постарайся дождаться меня, — отозвался Иван.       Алиса вывела его за пределы особняка. Вопреки ее угрозам, чтобы он не возвращался, Брагинский не собирался покидать Альфреда. Она не имела права отнимать у него последнее — хоть это-то счастье он себе выстрадал. Мэттью мог бы впустить его тайком от Ала; Мэттью теперь тоже был на стороне Вани, потому что любил синеглазого, инеем осыпанного Николая.       В Иване засела твердая убежденность, что на этот раз он сумеет договориться с Гилбертом. Только зря он не вытерпел и рассказал всё Эмили: она, конечно, не пожелала верить ни единому Ваниному слову и сильно ранила его. Все-таки он любил ее, как сестру, и желал ей добра.       На улицах стояла непроглядная темень. Брагинский почти бежал по узким улочкам, торопился вернуться до рассвета. Холодный воздух мучил его и мешал дышать. Иван чувствовал, что вопреки заверению врача был болен.       В одном из переулков, возле церкви и кладбища, где были похоронены Присцилла, Джоанна и Феличиано, Ивана внезапно окликнули. Сердце в Брагинском оборвалось, он помертвел, однако не остановился. По всему телу проступил холодный пот. За ним кто-то шел, кто-то выкрикивал его имя.       («Нет! Нет! Нет! Это не меня зовут! Меня тут нет! Нет!»)       Какой-то человек схватил Брагинского за руку, резко дернул и заставил обернуться. Ко лбу Вани было приставлено дуло пистолета. Лицо напротив, закрытое черной маской, смотрело угрюмо, холодно, жестоко.       — Прошу, не надо… пустите… у меня нет денег… — пролепетал Иван.       Он едва соображал; голова закружилась; перед взором потемнело. Его толкнули к стене и стали быстро стягивать с него одежду. Брагинскому сразу показалось странным то, что с ним делали. Его, полуобнаженного и дрожащего от страха, то заставляли встать на колени и выгнуться в пояснице, то, как куклу, за волосы встряхивали и принуждали подняться, то прижимали к стене, трогали за обнаженные ноги и плечи, прикрикивали на него, чтобы замер и не двигался, точно старались что-то кому-то продемонстрировать.       Однако Ивана не изнасиловали.       После всего ему велели одеться и сесть на тротуар, прислонившись спиной к стене.       — Господин Брагинский, возьмите.       Иван обессиленно поднял голову. Ему подавали пачку купюр.       — Не надо, — прошептал еле слышно Ваня. — Не надо…       — Берите по-хорошему.       Брагинский повиновался, и его наконец оставили в покое. Иван, уставившись в ночную тьму, сжимал в пальцах бумажки; сил подняться на ноги недоставало. Он слышал невдалеке шум воды канала, чувствовал свежесть тины и поросших мохом камней. Ночь томно дышала и вздымалась над головой, как пучина океана, бурлила пеной звезд, одичалой луной и черными рваными тучами. Всё бремя тоски и унижения несло это небо.       Брагинский выбрел на набережную и облокотился на парапет, посмотрел на деньги и собрался уже бросить их в воду, как вдруг какой-то нищий шикнул на него:       — Если самому не нужны, так отдай другому.       Брагинский перевел остекленевший взгляд на стоящего рядом человека, безобразная улыбка скривила губы Ивана:       — А, это вы, дяденька? Возьмите, мне не надо, — он подал бездомному деньги. Тот с благоговением принял их, с недоумением воззрился на Ваню:       — А не пожалеешь? Тут немало.       — Нет, берите. Какой мне от них прок?       Брагинский отвернулся, чтобы уйти, однако услышал голос нищего:       — Излечил ты?..       — Что?       — Отсутствие души, — усмехнулся нищий.       Иван покачал головой.       — Нет, дяденька. Оказалось, что такой болезнью я никогда не был болен. Поэтому так страдаю. Прощай! Будь счастлив!..       Брагинский приветливо улыбнулся, махнул рукой и побрел в сторону дома Байльшмидтов.

***

      Дверь оказалась не заперта. Иван приотворил её и вошел, осматриваясь. Он так давно здесь не был. Одежды и обуви Людвига не оказалось. Брагинский прислушивался, проходя по коридору. Здесь царили всё те же затхлый запах и непроглядная гложущая тьма. По углам сновали огромные тараканы. Тихо копошились за обоями крысы. Сколько воспоминаний осталось похороненными тут!.. В комнате Людвига Иван нашел Гилберта: он лежал в кровати, спрятав лицо в изгибе локтя. Казалось, не дышал.       — Гил, как ты себя чувствуешь?..       Байльшмидт ворохнулся и приподнялся. Лицо его и вправду было бледно, на скулах проступил нездоровый румянец, а зрачки расширились и приобрели чудовищную глубину.       — Пришел таки, — каким-то печально-насмешливым тоном выдавил из себя Гилберт. — Даже жаль тебя немного.       Брагинский нахмурился.       — Я останусь, пока Людвиг не придет. На большее не надейся. Ты ужинал? Может, тебе суп сварить? Где у тебя лекарства?       — Ва-ань, — лицо Байльшмидта прорезала косая ухмылка; глаза его прикованно смотрели на золотую цепочку с распятием на шее Ивана. — Ваня, ты дурак.       Брагинский не обратил на это внимание. На кухне отыскал градусник, налил для Гила воды и возвратился в спальню. Когда он сел возле Байльшмидта на постель, то почувствовал, как Гилберт горячими пальцами обхватил его запястье.       — Ты держишь свое обещание, молодец, — проговорил Байльшмидт. — Покорно несешь свой крест в виде меня, как бы ни был он тяжел. Удивительное самоотречение. Только такой дурак, как ты, способен на него.       Брагинский не отвечал, старался не слушать.       — Ваня, я очень прошу, ты только не нервничай, — прошептал вдруг Гилберт.       Иван изумленно глянул на него. Байльшмидт продолжал; речь его походила на бред сумасшедшего:       — Я хотел сначала раздобыть побольше денег, но что есть то есть. Я просто боюсь, что в следующий раз мы не сможем выманить тебя из дома Кёркленда. Хотя мне тяжело уезжать сейчас, меня могут догнать и… но так нужно, я должен тебя увезти. Всё очень удачно сложилось. Нам хватит денег, потом я еще что-нибудь придумаю… мы уедем, куда пожелаешь.       — Гилберт, ляг, ты болен. Не неси всякую чушь, я прошу тебя, у меня нет настроения.       Однако слова Гила заронили в душу Ивана недобрые подозрения. Байльшмидт сидел на кровати, прислонившись спиной к ее железному изголовью и сложив перед собой руки. Он уже не казался Ване таким уж больным.       — Ты не знаешь своего счастья. Я уже всё решил. Завтра мы улетаем отсюда. Между тобой и Эмили — я выберу, конечно, тебя.       Иван утомленно улыбнулся:       — Да-да, как скажешь.       Байльшмидт вдруг помрачнел и резко охрипшим голосом произнес:       — Ты больше не вернешься туда. Я тебе не позволю.       Иван вскочил с постели и раздраженно ответил:       — Так и сиди здесь один! Я, как идиот, пришел помочь тебе, бросил всё, а ты… До свидания, Гилберт! Поправляйся!       Он обернулся, чтобы выйти, но на пороге, в полумраке увидел Людвига. Тот выступил на свет, бледный, как смерть, судорожно улыбаясь. Он был сам на себя не похож. Губы его шевелились, но чудилось, что чужой голос звучит из его уст:       — Ваня, я очень хочу, чтобы ты не переживал, у тебя слабое здоровье…       Иван отступил. Страшные предчувствия овладели им.       — Ваня, — настойчиво говорил Людвиг, — мы вместе уедем из Америки. Я тебя обманул, чтобы ты к нам пришел. Гил не болен. Но — я знаю — ты не станешь на меня злиться из-за этого. Ты добрый.       Брагинский не мог поверить своим ушам.       — Отойди, Людвиг, — с замирающим сердцем потребовал он.       Позади Ивана скрипнула кровать: Гилберт стоял за спиной Брагинского и переглядывался с младшим братом.       — Мы тебя очень любим, Ваня. Пожалуйста, сядь и не нервничай, — старался успокоить его Людвиг.       Брагинский уже чувствовал, что не владеет собой, что к горлу подступили отчаяние и истерика.       — Отойди! — крикнул он и дернулся, чтобы пройти мимо, но Людвиг схватил его за руку и потащил к кровати.       Впервые в жизни Людвиг не защищал его. Гилберт довольно усмехался.       — Пусти! Пусти! Людвиг!       Брагинский попытался вырваться от младшего Байльшмидта, но тот был сильнее и мощнее. Как непослушного ребенка, он усадил Ваню на кровать. Голубые глаза его смотрели жестоко и, вместе с тем, любовно, ласково, как на драгоценность.       — Не переживай, — повторял Людвиг, крепко держа Ивана за руки и нависая над ним. — С тобой всё будет хорошо.       — Пошли прочь от меня, ублюдки, ненормальные! — завопил Брагинский; он попытался вскочить; он пинался и кусал пальцы Людвига, сжимавшие его запястья. Байльшмидт-младший, чувствуя, что не может справиться с Ваней, не причиняя тому вред, велел Гилберту принести наручники. Не зря всё-таки Людвиг был полицейским.       Гил принес и передал их младшему брату. Людвиг строго кивнул на Ивана:       — Подержи его.       Брагинский изо всех сил старался выдернуть свои руки, но Байльшмидты легко с ним справились. На тонком левом запястье Вани щелкнул наручник, другой оказался прикован к железному пруту изголовья кровати. Брагинский в истерическом недоумении разглядывал свою левую руку, точно она у него была лишняя. Он не верил, чтобы такое вообще возможно.       — Нет, пожалуйста, отпустите… Как же так?.. — Глаза Ивана заволокло слезами бессилия; сквозь туманную их пленку он посмотрел на обоих немцев. — За что же вы меня так ненавидите?..       Людвиг отрицательно помотал головой, сжал в волнении посиневшие узкие губы:       — Нет, Ваня, мы тебя любим. Ты будешь счастлив. Тебе больше не придется жить с мистером Джонсом, чтобы прокормить себя. Правда, ты не будешь работать. Мы с Гилом позаботимся, чтобы ты ни в чем не нуждался.       Иван замотал головой, слезы болезненно сплющили ему грудь; он схоронил в свободной правой ладони лицо и разрыдался навзрыд, стеная и умоляя, чтобы они отпустили его. Людвигу было очень тяжело на него смотреть, несколько раз он даже порывался освободить Ваню, но старший всякий раз останавливал его:       — Поплачет и перестанет. Или ты забыл, какой у него характер? Ему лишь бы наперекор всё делать.       Они ненадолго оставили Брагинского одного; тот попытался выломать железный прут или выдернуть из наручника свою руку, но всё было тщетно. Метаясь, словно в горячке, он опять зашелся громким плачем, переходящим в истошные вопли. Он уже не надеялся на спасение, но какая-то глупая, задавленная мечта еще шевелилась в нем, что Альфред как-нибудь заметит его долгое отсутствие, найдет его и возвратит домой. Несколько раз, не контролируя себя, Ваня даже выкрикивал его имя, надрывая огрубевший голос и хрипя от боли, но ничего чудесного не случалось.       Около трех часов ночи в комнату вошел Гилберт: он собирался куда-то уходить, поэтому накидывал куртку.       — Ваня, — сказал он притихшему и обессилевшему Брагинскому, — у нас билеты — на семичасовой самолет. Я съезжу куплю тебе одежду и всё самое необходимое. Ты хочешь чего-то?       Бледный и измученный Брагинский поднял голову и бесчувственно покачал головой:       — Отпустите меня, — прошептал он. — Я хочу домой.       Гилберт устало вздохнул, точно был учителем ребенка, никак не желающего усвоить простой урок.       — Ваня, мы же просили тебя не надрываться и не сопротивляться. Чего ты хочешь добиться этим? Через четыре часа тебя здесь уже не будет. Твой любовничек, может быть, поплачет о тебе, но скоро утешится. Забудь о нем. Не думаешь же ты, что он ради тебя кинется носиться по всему свету? — Гилберт рассмеялся. — Ты сильно изменился с возрастом, но так и не перестал быть доверчивым наивным ребенком.       Иван уронил голову на грудь, всхлипывая и судорожно вздрагивая плечами. Гилберт подошел к нему и приподнял его лицо за подбородок.       — Ну вот, — ласково улыбнулся Байльшмидт, — у тебя глаза распухли, и лицо — красное. Когда ты плачешь, то теряешь всю свою красоту. — Он секунду о чем-то размышлял, потом рот его скривился в жестокой ухмылке, он поднес тыльную сторону своей ладони к губам Вани и издевательски прошептал: — Поцелуешь, и я тебя отпущу.       В широко раскрытых глазах Брагинского затеплилась слабая радость, он с готовностью припал дрожащими, горячими губами к самому крупному шраму на ладони Байльшмидта. Тот же запустил пальцы другой руки в кудрявую повитель русых волос Ивана и принялся с любовной нежностью перебирать их.       — Всё, — несмело спросил Ваня, — теперь ты отпустишь?..       Гилберт с блудливой улыбочкой кивнул и склонился над ним.       — Ну, разумеется, нет.       Слезы вдруг снова хлынули по щекам Брагинского; сглатывая их, он со страданием промычал что-то невнятное и отвернулся, подобрав ноги и прижавшись к стене. Гилберт снова протянул было к нему руку, но с порога его окликнул брат:       — Гил, ты сильно уж не увлекайся. Он ведь теперь не только твой.       Гилберт, скривив недовольную мину, посмотрел на брата. Иван в ужасе замолчал, стараясь осознать только что услышанное.       — Если бы ты не был моим братом, я бы тебя убил, — сквозь зубы проговорил Байльшмидт-старший. — Приследи за ним хорошенько, я скоро вернусь. И… — Гил издевательски прищурился и кивнул на Ваню, — пока я не вижу, можешь делать всё, что тебе угодно.       Людвиг вспыхнул и осторожно покосился на Ивана. Выходя, Гилберт ободряюще похлопал младшего по плечу; в коридоре щелкнул замок. Брагинский загнанно следил за малейшим движением Людвига. Тот собирал какие-то вещи, книги, перебирал документы. Иван долго не решался с ним заговорить, но затем негромко произнес:       — Людвиг… пожалуйста…       Однако Байльшмидт-младший строго нахмурился и обдал несчастного Брагинского ледяным, враждебным взглядом:       — Не проси, не отпущу.       И тут в Иване всколыхнулся исступленный, отчаянный гнев, в каком люди, доведенные до крайности, убивают других или погибают сами. Скаля белые крупные зубы и сверкая из предрассветного полумрака белыми белками злых глаз, он закричал:       — Я доверял тебе! А ты, как последний подонок, предал меня! Я никогда не прощу тебе! Чтоб ты сдох, мерзкий ублюдок! Сдохни! Сдохни!       Людвиг, побледнев, вдруг ударил кулаком по столу. Иван осекся, беспомощно сжавшись в комок и втянув голову в плечи.       — Замолчи, — глухо и грозно прорычал Байльшмидт. — Не смей так говорить… я не предавал тебя… я… — он снова мучительно покраснел. — Я люблю тебя. Я с самого начала полюбил тебя. Но тебе нравился Гилберт, я не хотел мешать. Ты даже не представляешь, как я страдал… Но теперь Гил обещал мне тебя…       Ваня врезал в него полный боли и отвращения взор. Какая подлая порода! Немецкий педантизм одолел все-таки природную страстность натур обоих Байльшмидтов, и они поделили Ивана поровну!       — Любишь меня? — недоверчиво пролепетал Брагинский.       Людвиг робко кивнул и проговорил:       — Да, я всё сделаю ради тебя.       В это мгновение Байльшмидт с изумлением отметил, как весь облик Ивана резко переменился. Он расслабился, лицо его, до того гневное и красное, просветлело, глаза стали ласковее и мягче, ресницы чуть-чуть дрогнули.       — Прости меня, Людвиг, я же не знал… — кротко сказал Ваня. — Я всегда думал, что ты относишься ко мне, как к брату.       Людвиг смешался:       — Я и относился… и отношусь…       Ваня прищурился, вглядываясь в лицо Байльшмидта и кусая губы. У него не оставалось другого выхода. Он слегка севшим от криков голосом попросил Людвига:       — Посиди со мной. Мне очень плохо и одиноко.       Байльшмидт удивленно встрепенулся. Внезапная надежда тронула его черты, прозвучала в словах:       — Разве тебе будет приятно это, Ваня?..       Брагинский с томностью прикрыл свои зеркальные глаза; чувственные губы его тянулись в страстно-нежной улыбке.       — Да, будет.       Людвиг послушно сел рядом и вспыхнул, когда Иван свободной правой рукой обнял его за могучую шею и спрятал свое лицо у него на груди. Цепочка наручников слабо и жалобно звякнула о железный прут. Байльшмидт тоже нерешительно привлек Брагинского к себе, зарылся носом в его волосах.       — Я боюсь Гилберта, — произнес наконец Ваня; в соседней комнате вдруг что-то со скрежетом врезалось в окно — это птица, словно обезумев, забила крыльями о стекло. Иван вздрогнул и крепко прижался к Людвигу; тот утешительно и ласково гладил его по волосам. Брагинский шепнул горьким шепотом: — Он изменился.       — Я знаю.       — Я так боюсь, — Ваня вскинул голову; веки его были немного припухшими, такими же — от укусов губы, на верхушках скул — огнился розоватый румянец: он был прекрасен; у Байльшмидта едва не пресеклось дыхание — видеть его настолько близко, держать его в объятиях, ощущать жар его вздрагивающего скованного тела было чем-то невероятным. — Людвиг, я так боюсь, что он однажды отрежет мне язык, чтобы я больше никогда не смог ему сказать противного слова, или искалечит мне руки и ноги, чтобы я не сумел убежать или оттолкнуть его.       — Нет, Ваня! Он любит тебя! Он не настолько жесток! — горячо возразил Байльшмидт.       Иван с упрямостью помотал головой и сказал:       — Ты ошибаешься. Он способен на всё. Он не раз мне угрожал и… — Брагинский добела закусил губу, опустил и снова поднял глаза на Людвига, — когда-нибудь, если вдруг ему что-нибудь придется не по нраву, он убьет тебя. Из-за меня.       В чертах Байльшмидта изобразились страх и смятение, и Ваня сразу догадался, что Людвиг тоже не раз думал об этом и тоже боялся. Однако Байльшмидт быстро взял себя в руки, нахмурил светлые строгие полудужья бровей, и взгляд его сделался непримиримым и твердым.       — Что ты будешь делать тогда? — повторил Ваня, гибко прильнув к его плечу и засматривая на него из-под полуприкрытых пепельных ресниц.       Людвиг нервно сглотнул и, не вытерпев, коснулся пальцами Ваниной щеки, аккуратного уха и завитков шелковых волос на сильной красивой шее. В его касаниях было много несмелости и суровой зимней нежности. Его касания были до боли похожи на Гилбертовы.       — Я сумею тебя защитить, — улыбнулся Байльшмидт.       По застывшему, словно окаменевшему, лицу Брагинского нельзя было понять, приятны ли ему ласки Людвига: Иван абсолютно овладел собой.       — Пока он знает, что ты любишь меня, ни ты, ни я в безопасности не будем, — промолвил Брагинский, — а если он узнает, что между тобой и им, я выберу тебя…       Людвиг так изумился, что на мгновение потерял дар речи.       — М-меня?..       Иван решительно кивнул.       — Конечно! Гилберта я ненавижу и боюсь! Правда, я не хочу лгать: тебя я люблю лишь как брата. Но думаю, я смогу, я попробую воспринимать тебя как… — он сильно покраснел, — как партнера.       Людвиг схватил его за плечи, убежденно возразил:       — Я не посмею тебя ни к чему принуждать!       — Но, Людвиг! Гилберт же убьет нас обоих…       Байльшмидт покрылся мертвенной бледностью: да, он прекрасно это знал! Опрокинутым тоном Людвиг пробормотал:       — И как нам быть?..       Иван понял, что теперь самое время действовать, и с настойчивостью взял его руку в свою.       — Гилберт говорил о каких-то деньгах: где они?       Байльшмидт мгновение колебался, затем ответил:       — Здесь, в доме.       — Откуда он их взял?       — Не знаю. Я стараюсь об этом не думать.       Иван иронически усмехнулся уголком губ и сразу же задал другой вопрос:       — А билеты?..       — Они тоже у меня.       Людвиг подозрительно следил за Брагинским, однако тот был невозмутим и ничем не выдавал своего волнения или блефа.       — Когда вернется Гилберт?       — Думаю, через час.       Иван с лихорадочной горячностью приник к Людвигу и поцеловал его в изумленно раскрытые губы. Вздрогнув от неожиданности и радости, Байльшмидт немного отклонил его.       — Что с тобой?..       — Людвиг, бери меня! — воскликнул Ваня. — Я хочу уехать с тобой! Но без Гилберта! Мы успеем! Я обещаю, что не сбегу! Только без Гила, прошу!..       Байльшмидт не знал, что делать. Он был совершенно сбит с толку. Он поднялся с кровати, не обращая внимания на горячие мольбы Ивана, вышел из спальни. Ваня жалобно звал его, обещал ему свою любовь и нежность и уже стал отчаиваться, как вдруг Людвиг вновь возвратился и бросил перед ним небольшой чемодан. Указывая на него, строго промолвил:       — Здесь — деньги. Вещи брать с собой не будем, не успеем, купим всё уже на месте. Машина — внизу.       После этого Байльшмидт спешно освободил Ваню от наручников, но только Брагинский попробовал подняться, как с коротким стоном снова опустился на кровать. Лицо Вани исказилось от боли; в ответ на озабоченный взгляд Людвига он произнес:       — Ногу подвернул.       — Прости! Это из-за меня!       — Ничего, только сам я не дойду.       Ваня едва-едва протянул к нему нежные руки, Людвиг склонился и обнял Брагинского за талию, помогая встать. Байльшмидт, взяв деньги и документы, вывел Ивана на улицу. У подъезда действительно стоял черный автомобиль. Брагинский, поддерживаемый Людвигом, судорожно осматривался кругом, руки его дрожали. Он испытывал чувство, похожее на то, которое испытывал, собираясь отравить Гилберта. Страх, отвращение и жалость комкали ему душу; он готов был бросить всё предприятие и раскаянно просить прощения на коленях. Людвиг же списывал это на волнение: ведь они обманывали Гилберта, а Гилберт не знал пощады для предателей.       Байльшмидт открыл заднюю дверцу, закинул туда чемодан с деньгами, а из другой сумки с заботливостью вынул клетчатый плед.       — Я постелю, чтобы ты не замерз. Ты всегда такой холодный, — пояснил Байльшмидт с теплым блеском и улыбкой во взгляде.       Это было невыносимо! От жалости к Людвигу у Вани больно-больно стиснуло сердце. Когда Байльшмидт отвернулся, чтобы расстелить плед на сидении, Брагинский поднял лежащий у подъезда обломок кирпича. Людвиг выпрямился, расправил широкие вислые плечи…       — Прости! — ахнул Ваня и со всей силы ударил этим обломком Байльшмидта по голове.       Людвиг вскрикнул и, стараясь ухватиться за раскрытую дверцу машины, нелепо и страшно сполз на землю.       Иван бросился бежать — так быстро, как никогда еще не бегал. Разумеется, он притворялся, что подвернул ногу, чтобы притупить осмотрительность Людвига. Он врал, что хотел уехать с ним из Америки. Он лжец и предатель!..       Брагинский бежал вдоль железнодорожного полотна, задыхаясь и плача. Навстречу ему несся поезд. Ваня давно-давно не видел поездов, забыл их крики, их стоны в непроглядной ночи, а теперь, когда мимо него пролетали вереницы вагонов и желтых окон, он видел в них людей, лица, глаза…       И бурлящая от горя и вины кровь пела в нем:       Ты больше не вернешься к Альфреду! Там ждет тебя лютая казнь! Там блестит на белом зыбком солнце лезвие твоей гильотины!       Иван едва помнил, как добрался до борделя, как упал в руки переполошенных Феликса и девушек, как они напоили его, стараясь привести в чувства от страшной и затяжной истерики. Он заснул. Наутро его разбудил Феликс. Альфред пришел за ним. Ваня даже на секунду почувствовал себя утешенным и счастливым, мнилось ему, что всё обошлось. Он не думал о Людвиге. Это было выше его сил.       Дома его и вправду ждало потрясение еще более ужасное, чем все предыдущие. Брагинский, увидев фотографии, сразу догадался, что мнимое изнасилование устроила Алиса. Он даже легко мог предположить зачем.       Семья Брагинских теперь обо всем знала. Унижение, которое Ваня испытал при этом, нельзя было сравнить с ужасом от осознания того, что его разлучают с Альфредом. И это-то теперь — когда они почти были счастливы! Брагинский с истерзанным сердцем смотрел, как старается защитить его Ал и как он страдает за Ваню.       Брагинский чувствовал, что любим им. Печальное и сладкое утешение.       Уехать с семьей было, однако, лучше, чем с ополоумевшими от страсти Байльшмидтами. Хотя и следовало ожидать, что отец не даст Ивану спокойно жить после всего происшедшего.       Но Ваня опять ошибся. Даже этого его лишили.       Алиса стояла перед ним — могильно бледная, с воспаленными глазами, неистощимая в своей гордости и власти.       — Я в последний раз спрашиваю вас: принимаете ли вы мое предложение?       Как же она не понимает?! Он не может дать ей то, чего она хочет! Он уже не способен на это, потому что слишком любит Альфреда! Брагинский с грустной улыбкой покачал головой. Тогда она вдруг подошла к нему и, наклонившись, поцеловала его руку.       — Забирайте его! — приказала она.       Ваня и подумать не мог, что её жестокость дойдет до такой изощренности, до такой бесчеловечности.       Он сидел в машине, а по щекам его все еще текли слезы и жгли потрескавшиеся губы соленой горечью. Его увозили всё дальше и дальше — от маленького рая, где обитал его голубоглазый принц.       Рядом с Иваном сидел моложавый старик с угольными глазами и седой, густой бородой. Он довольно посмеивался и, забавляясь, ловил своей рукой бесчувственную руку Вани, лежащую у него на коленях. Брагинский пытался убрать её от ненавистных прикосновений, но напрасно. Желтые, как слоновая кость, пальцы больно сжались на его запястье, и Брукс ядовито шепнул ему:       — Даже не думайте, Иван. Я не позволю вам убить себя.