Золотой и белый

            Ваня был спасен. От всех перенесенных ужасов, истерзавших Альфреду сердце, не осталось и следа. Когда они — Артур, Мэттью и Альфред — возвратились домой, то нашли Алису лежащей возле лестницы на террасу, почти без чувств. Она во всем призналась: как подослала своих людей сделать те ужасные фотографии, как угрожала Ивану, как отдала его в рабство; Алиса умоляла простить ее, и мольбы эти были искренни и по-настоящему трогательны. Никогда братья не предполагали, что она — столь гордая, злая и непреклонная — способна на такое страстное раскаяние.       Сначала Альфред думал, что убьет сестру: Мэттью и Артур едва удержали его от этого. Но нельзя было терять ни минуты. Артур немедленно отправился к Бруксу и, пригрозив ему, отнял Брагинского. Альфред мог только догадываться, какую страшную цену заплатил за это освобождение его старший брат. Однако Ал не хотел думать о плохом. Не теперь! Счастье его было так полно! Измученное, кровоточащее сердце заходилось в слезах радости и благодарности!       Из подъехавшей ко входу машины показались двое. Альфред отчаянно побежал навстречу прибывшим. Медленно и жарко курился вечер, и калено-красный диск солнца клонился к горизонту — всё небо было густо омочено кровью. Мир сгорал в яростном рубиновом пожаре, и деревья аллеи казались черным, предсмертно вздрагивающим пепелищем.       — Ваня!       Кёркленд за руку вел к нему улыбающегося Брагинского, лицо которого еще хранило прежние скорбь и ужас. Но всё прошло! Всё было кончено! Алиса расскажет о своих преступлениях семье Ивана, узнает об этом и Эмили: все! все наконец-то поймут, что Ваня ни в чем не виноват. У Альфреда мутилось перед глазами от слез; дышать было тяжело, он захлебывался кровавой зарей.       Добрый Артур нежно вел к нему Ваню за руку, точно невесту. И странно! — Джонсу вдруг почудилось, что прекрасное белое лицо Брагинского скрыто за фатой: так необычно ложились на его кожу красные отсветы солнца и тени переплетенных ветвей. Альфред приблизился к брату и возлюбленному. Иван порывисто протянул к нему руки.       — Альфред! Спаси меня! Альфред!       Джонс ощущал всем телом, каждым ударом сердца изнуряющую, тоскливую любовь; кровь стыла и замирала в нем при мысли снова почувствовать тепло и запах Ваниного тела, снова услышать его голос, с щемящим блаженством вновь целовать его нежные тонкие веки и ресницы. Он прижал руку Брагинского к своим губам и поднял голову. Каково же было его изумление, когда на лице Ивана Альфред взаправду увидел черную фату. Из-под нее нездешним жутким огнем блестели крупные глаза Брагинского, да рисовались чарующие очертания страдальчески искривленных губ.       — Это, должно быть шутка?! Вы шутите?! Шутите, да?! — весело засмеялся Альфред.       Он раздраженно отдернул фату. По лицу Ивана струилась кровь. Из-под корней его русых волос, куда, вероятно, угодила медная статуэтка взвившейся на дыбы черной лошади и где зияла открытая рана, крупными каплями, как слезы, текла кровь — по щекам, по губам, по подбородку, капала на грудь.       Как Альфред ненавидел себя! Он запустил ею в него вгорячах, не подумав! Он был так расстроен, так напуган!       Джонс в приступе панического ужаса взирал на Брагинского, и тот вдруг улыбнулся, прищурив огромные, потемневшие от боли глаза. Он подался вперед и поцеловал Альфреда; Джонс ощутил на губах неприятный металлический привкус; он видел, как под ноги им обоим струится кровь, как растекается она реками и морями: но то был только закат!       — Альфред! Спаси меня!       Джонс обхватил руками бледное, окровавленное Ванино лицо, черты которого кривили предсмертные судороги; губы Брагинского посинели, глаза его беспомощно закрылись, он слабо покачнулся.       — Помоги мне! Прошу!       Джонс, плача и шепча что-то, обратился к Артуру: он надеялся, что старший брат поможет, спасет умирающего Брагинского. Однако Артура не было — на его месте стоял старик с угольными глазами и седой бородой. Он нежно держал Ивана за руку, как невесту. Он торжествующе поигрывал черной тростью с набалдашником слоновой кости.       Альфред с трудом приходил в себя, пытаясь машинально отвернуться от резкого, бьющего в голову запаха нашатырного спирта. Над ним стояла горничная-сицилианка и подносила к его носу крошечный бутылёк.       В комнате царил полумрак. Альфред сидел в большом кресле; он пребывал в полуобморочном состоянии, с разбитой, тяжелой головой, и слышал, как из соседнего кабинета Артура доносятся приглушенные, мрачные голоса. Когда же Джонс начал припоминать всё произошедшее, организм его вновь не выдержал нахлынувшего страдания. Горничная, заметив, что глаза Джонса опять помутились и закатились, испуганно ахнула, принялась пихать ему в лицо нашатырь и слегка хлопать его по щекам.       — Нет, нет, Альфред, даже не думайте, — ободряюще проговорила женщина, — давайте-ка, просыпайтесь.       Джонс страстно мечтал провалиться в темноту: ничего не видеть и не слышать, однако горничная не позволила ему этого сделать. У двери кто-то торопливым шепотом спросил:       — Как он?..       — Пришел в себя, — так же тихо отозвалась горничная.       — Он никогда в жизни в обмороки не падал…       Ал не сразу различил, что тот, второй встревоженный голос, — принадлежит Артуру. Джонс чувствовал мерзкую тошноту и головокружение, а на губах — привкус запекшейся крови: нос у Ала был разбит. Джонс со стыдом и отвращением припомнил, что, когда, охваченный диким бешенством, он накинулся на Алису, Артур как следует врезал ему. Однако Альфред схватил с небольшого резного столика что-то крупное, приятно тяжелившее руку, и со всей дури бросил это в старшую сестру. Алиса не успела закрыться руками, и небольшая статуэтка черного арабского скакуна рассекла ей лоб, до брови.       Альфред с тихим поскуливанием вздохнул и закрыл глаза. Как он желал снова забыться! Добрая женщина, ухаживавшая за ним, расстроенно покачала головой.       — Может, мне позвать к вам доктора? — ласково осведомилась она у Джонса. — Он теперь с миссис Брагинской, но, думаю, на какое-то время у него будет возможность отвлечься.       Альфред наконец собрался с духом и поднялся с кресла, пресекая все попытки расторопной горничной поддержать его за руки.       — Не надо, матери Вани теперь намного хуже, чем мне, — раздраженно отрезал Джонс.       Он медленно подошел к двери, ведущей в кабинет, и, замирая от непонятно откуда взявшегося волнения, заглянул в комнату. За письменным столом сидел Артур, подперев сложенными руками бледный лоб. Казалось, он ожидает чего-то, и нетерпение угнетает и мучает его. Рядом стоял Александр: на нем тоже не было лица, ни кровинки в губах; так растерянно и беспомощно он, по-видимому, не чувствовал себя с побега Ивана из родительского дома. У окна, сложив на груди руки, расположился и Олег; он с сумрачным видом прислушивался к разговору, который вел его отец с Кёрклендом. Но в кабинете обнаружилось и новое лицо — Франциск (ему, конечно, не преминули обо всем сообщить): он держался чуть в стороне, но при появлении Джонса, устремился к нему навстречу, приветливо улыбаясь.       — Всё хорошо, Ал?..       Альфред удрученно кивнул. Артур тоже поднял было голову на младшего брата и собирался что-то сказать, но его отвлек резкий телефонный звонок. Артур, хмурясь, внимательно и молча выслушал человека на том конце.       — Надеюсь, вы останетесь здесь на некоторое время? — утомленно произнес наконец Кёркленд, закончив разговор по телефону и обращаясь к Александру. — Пока я не верну вашего сына.       — Что вы намерены делать? — мрачно спросил тот.       Артур сильно смутился: он сам не знал, на что решиться и как действовать.       — Я… — промолвил он и запнулся.       Однако Франциск тут же подоспел к нему на помощь, решительно заявив:       — Мы поедем к тому человеку. Мы сделаем всё, что в наших силах!       — И нет никакой возможности привлечь эту сволочь к наказанию, к суду? Неужели нельзя обратиться в полицию? — возмущенно возразил Александр. — Ведь если правда, что это не первый раз…       — Полиция! Суд! — Кёркленд саркастически усмехнулся.       — К сожалению, этот человек имеет очень большие связи в нашем городе, — поспешно объяснил Бонфуа.       — Так предложите ему денег! —  воскликнул в отчаянии Александр. — Сколько угодно, мы всё заплатим!       У окна шевельнулся Олег; он тоже несмело, с мольбой обратился к Кёркленду.       — Помните, я говорил вам, что мы владеем маленькой сетью кафе? Мы постараемся взять денег в долг, а если и этого не хватит — то продадим всё, что у нас есть.       Кёркленд усталым жестом потер переносицу; от всех тревог косая складка залегла у него промеж бровей.       — Не нужно, мы сами заплатим.       Артур вздрогнул: это были его собственные мысли, однако озвучил их не он. В кабинете находилась Алиса — она стояла, вобрав голову в плечи, словно ожидая удара; в опущенной руке она держала мешочек со льдом, который иногда прикладывала к расшибленному Альфредом лбу. Ее до сих пор ощутимо потряхивало; Кёркленд не решалась поднять помутившиеся, зачужавшие глаза.       Да, Алиса всё рассказала, умолчав только об истинных причинах своих поступков: она не обронила ни слова о том, что любит Ивана. Сначала, правда, Алиса долго не желала ничего не говорить, только плакала и ломала руки, точно безумная. Когда же прибыла семья Ивана, когда все собрались в общем зале, она выложила всё как на духу. Артур сначала думал, что придется оборонять сестру от разъяренного Александра, но Альфред опередил отца Вани. Сцена, последовавшая за этим, была ужасна.       — Мы заплатим, сколько нужно. Ведь это… моя вина, — хриплым голосом сказала девушка.       — Верно, твоя, — и Альфред, подмываемой сжигавшей его ненавистью, наконец нарушил молчание.       Артур нервно сглотнул, опасаясь, что недавний припадок бешенства Ала по отношению к сестре может повториться. Александр же даже не взглянул на Алису.       — Ал, уйди отсюда, — предупреждающе окликнул младшего брата Артур, однако Джонс не желал отступать.       — Но самая большая твоя вина, знаешь какая? — не разжимая зубов, резко спросил он Алису.       Кёркленд вся сжалась под его злым, жгучим взором; губы у Алисы сводило, страшным усилием сдерживала она слезы. Слова Альфреда, как стрелы, впивались в ее душу.       — Что ты родилась от моей матери, — холодно докончил Джонс, — нет, что ты вообще родилась.       — Альфред! — грозно прикрикнул на него Артур.       — Что, неужели у тебя хватит подлости признать ее своей сестрой после всего?! — не унимался Ал.       Пораженный Артур осекся; он сделался еще бледней, рот его скривился, однако возразить брату он не сумел. Алиса с надеждой и тоской смотрела на Артура. Поняв же, что от него нечего ждать защиты и поддержки, она принялась водить невидящим взором по кабинету в надежде отыскать Эмили или Мэттью, прекрасно сознавая при этом, что после случившегося и они не станут оспаривать Альфреда. Всё напрасно — Алиса осталась одна.       Франциск слегка тронул Джонса за плечо.       — Ну что ты, Ал, зачем так говорить?.. — примиряюще пробормотал Бонфуа.       Алиса вымученно усмехнулась на это бессмысленное заступничество, отворотилась и путано-неверным шагом побрела прочь. Когда она удалилась, Артур опять заговорил:       — Я сейчас же поеду к тому человеку. Несмотря на то что уже поздно, недавно мне позвонили от него и сообщили, что меня ждут.       На лицах Александра и Олега выразилась слабая радость при этом известии.       — Я тоже поеду! — загорелся Альфред.       Артур энергично-отрицательно мотнул головой.       — Нет, Ал, тебя, к сожалению, не пустят. Как и вас, — сообщил он Брагинским.       Джонс собрался уже возмутиться, но Франциск погрозил ему пальцем.       — Ты всё испортишь! Артур лучше справится! — строго осадил он Ала.       Пока все были заняты разговором, Олег не находил себе места от тревоги. Он единственный проводил взглядом прогнанную, с Каиновой печатью на лбу Алису. Брагинский подумал, что она, должно быть, теперь очень несчастна, когда от нее отреклись все родные. И хотя она, несомненно, заслуживала наказания, ее было всё-таки жаль. К тому же, Алиса раскаивалась в содеянном, что усугубляло ее страдания. Когда Кёркленд в последний раз, перед тем как удалиться, обернулась и обвела присутствующих взором, роковой и безнадежный блеск в ее глазах и обреченная, как бы мертвая улыбка внезапно испугали Олега. Он колебался, сообщить ли об этом Кёркленду и Бонфуа, однако ему стыдно показалось беспокоиться об этой девушке, которая нанесла их семье столько глубоких, жестоких ран.       Только оставить всё, как есть, Олег тоже не мог. Чувствуя нарастающее беспокойство, Брагинский незаметно выскользнул из комнаты. Александр, Артур, Франциск и Альфред не заметили его непродолжительного отсутствия. Ни тени подозрения не закралось в их душах; их мысли занимало только спасение Ивана.       Внезапно где-то в глубине особняка всколыхнулся острый крик; кто-то звал на помощь. Все встрепенулись. В кабинет, запыхавшись, вбежала бледная, как платок, горничная-сицилианка.       — Мистер Кёркленд!.. — воскликнула женщина. — Мисс Кёркленд — она…       Артур быстро вскочил со стула; сердце в нем захолонуло от ужаса. Он, Франциск и Альфред поспешили за горничной, и та привела их в комнату Алисы.       С порога, в полумраке они увидели, что Олег, сидя на полу, держит в объятиях Кёркленд. Рядом с ними находился опрокинутый стул, а с крепкого потолочного крюка, с которой была снята люстра в виде китайского фонарика, свешивалась длинная веревка — судя по всему, бархатный пояс. На нем искусно и старательно была сделана петля. Алиса рыдала, прижавшись к ошалевшему от изумления и страха Олегу, и дрожала, как в лихорадке.       — Боже! — ужаснувшись, прошептал Франциск и подбежал к Алисе.       — Жалкая идиотка! — закричал вдруг Альфред. — Надо было запирать дверь! Хотя бы умерла с достоинством!       Артур развернулся и со всего размаха отвесил Алу пощечину. Джонс умолк. Он слышал, как плачет Алиса и просит простить ее, он слушал, и у него самого на глазах накипали горячие болезненные слезы, а дышать было тяжело-тяжело, до раскаленных мук невыносимо…

***

      Артур спешно оправлял перед зеркалом костюм; он хотел казаться как можно более значительным и грозным, но в своем отражении он видел лишь невысокого молодого человека, которому не было и тридцати. Ни грозности, ни внушительности, чтобы давить на кого-то или что-то требовать.       — Машина уже готова! — прощебетал Франциск, входя в кабинет.       — А, да, — Кёркленд обернулся к Бонфуа. — У меня к тебе просьба.       Франциск с готовностью кивнул головой и тут же заметил:       — Не переживай, я тут за всем присмотрю, особенно — за Алисой! Бедняжка, она в ужасном состоянии! Какое счастье, что Олег успел…       — Поедешь со мной? — нетерпеливо перебил его Артур.       — Что?..       — Здесь присмотрщиков хватает. А я, — Кёркленд сумрачно нахмурился, — в общем, если нас будет двое, то шансы на успех возрастут. К тому же, ты знаешь, я этого… мистера на дух не выношу, он постоянно насмехается надо мной. Алиса могла бы с ним справиться, но сам понимаешь… Я один ничего не добьюсь. А твоя семья была близка с… — Артур вдруг осекся, когда заметил, как страшно побледнел Франциск. — Что с тобой?       Бонфуа через силу улыбнулся и коротко махнул рукой:       — Н-ничего!..       — Так поедешь со мной? — Артур тяжело и нервно вздохнул. — Пожалуйста. Если ты будешь рядом, мне будет спокойнее.       Франциск сжал губы; он в невыносимой тоске взирал на Кёркленда, а черты его выдавали явную внутреннюю борьбу. Однако потерянный и усталый вид Артура, тихая просьба в его взгляде пересилили Бонфуа, и он уступил:       — Хорошо, я поеду.       Кёркленд чуть-чуть улыбнулся и подошел к письменному столу, что-то отыскивая и переставляя.       — Как ты думаешь, этот старикан отдаст Брагинского? — спросил Артур, уже выходя из кабинета.       Франциск вдруг остановился; губы его тянулись в долгой странной улыбке. Подумав немного, он ответил:       — Это очень злой человек и страшный сладострастник. Но… — Франциск отвернулся, чтобы Артур не видел его лица; Кёркленда что-то беспокоило в поведении Бонфуа — тот как будто чего-то боялся. — Он меняет своих любовников и любовниц раз в два или три года, они ему быстро надоедают. Так что можно надеяться, что и Ивана постигнет та же участь.       — Ну нет! Ждать два-три года?! Ведь его насильно там держат, и Альфред… и ведь я несу ответственность за всё это перед его родителями, за Алису. — Артур быстро пошел по коридору, но вдруг неприятная мысль поразила его, и он обернулся к идущему следом Бонфуа. — А ты откуда так хорошо осведомлен о его личной жизни?       — Ой, нас, наверное, твой шофер уже заждался! — Франциск схватил Артура за руку и быстро повлек его за собой по коридору, убегающему в полумрак ночи лунной тропой.

***

      Когда Мэттью, неся в руках огромный поднос, нагруженный провизией, шагнул в свою комнату, то увидел, что на его кровати мирно спит Николай. Видимо, в ожидании Джонса, утомленный волнениями и горем, он задремал. Мэттью, стараясь не шуметь, поставил поднос на стол, а сам приблизился к Коле и сел возле него на кровати. Спящий Брагинский выглядел не так грозно, как при бодрствовании, напротив, казался очень милым и нежным. Суровые складки между бровей разгладились, личико сделалось совсем детским; его тонкие черты, изгиб серебристых бровей, резкие контуры губ невольно пленяли. Склоненный над ним Мэттью улыбнулся и грустно вздохнул, пальцами слегка-слегка смахивая длинную челку со лба Коли. Хорошо, что Николай, разбитый новым несчастьем, перестал обижаться на Мэттью и отталкивать его; они оба чувствовали, что слишком нужны друг другу, чтобы быть порознь.       Джонс вздрогнул и чуть не закричал, когда Николай вдруг сжал его руку стальной хваткой и распахнул синие колючие глаза. Однако, увидев неподдельный испуг в глазах Мэттью, Брагинский угрюмо, но ласково улыбнулся и сел на постели, всё еще удерживая Джонса за запястье.       — Поесть притащил? — осведомился Коля.       Мэттью облегченно рассмеялся.       — Ага, притащил, — он вскочил с кровати и принес поднос на ножках, взгромоздил его на колени заинтересованного Николая. — Я еще сладкое взял из буфета. У нас там много всего. Можем потом сходить, — добавил Мэттью, с радостью заметив, как посветлел Брагинский.       Николай, за день очень оголодавший, принялся набивать рот едой, жевал он быстро и тщательно, гоняя по-над скулами комки желваков. Мэттью с тающей в сердце негой следил, как он уплетает за обе щеки салаты и кусочки нежного мяса.       — А фты не бхудеф? — спросил Коля.       — Нет, я не голоден, — улыбнулся Мэттью.       Брагинский грозно нахмурился и, подцепив на вилку кусочек жареной ягнятины, поднес ее к губам Джонса.       — На, а то отощаешь. Моя прабабушка говорила, что в молодости нужно много кушать, — заявил Николай.       Мэттью покраснел и послушно взял кусочек мяса. Николай довольно улыбнулся и, поддел другой, тоже подавая его Джонсу. Мэттью порозовел так густо, что не заметить этого было уже нельзя. Коля почувствовал, что тоже почему-то заливается краской, хотя оба они не сделали ничего плохого или постыдного.       — О, а это пирожное с малиной? — спросил Брагинский, чтобы скрыть смущение; Мэттью кивнул. — Такие Ваня в детстве очень любил… — Николай внезапно замолчал; краска схлынула с его лица так же быстро, как и набежала. Он сильно погрустнел, и Мэттью тоже сразу же расстроился, вспомнив о случившемся. Да еще и эта страшная попытка самоубийства Алисы…       Каждый раз когда Мэттью немного забывался и веселел рядом с Николаем, то ощущал себя виноватым — в первую очередь перед близнецом, который так страдал из-за потери любимого Вани. Минуты радости перемежались часами вины и грусти. Ко всему прочему, Николай очень любил Ивана, и почти каждый предмет или мимоходом брошенная фраза заставляли его вспоминать брата. Однако несмотря на то что Алиса была сестрой Мэттью, Николай не обвинял Джонса в случившемся; он вообще старался не затрагивать эту тему. Но самого Мэттью жгло страшным стыдом за старшую сестру, и временами он ненавидел Алису, понимая, что теперь не может быть счастлив из-за нее.       Они замолчали. Коля перестал есть; весь запал его прошел, от аппетита не осталось и следа.       — Как ты думаешь, у них получится? — с надеждой спросил Брагинский.       Мэттью убежденно кивнул:       — Конечно, это же Артур! Ты не знаешь, какой он — своего всегда добьется!       Коля улыбнулся, однако в его глазах и опущенных уголках губ выразилось сомнение.       — А если не выйдет, мы с Алом что-нибудь придумаем! — Мэттью очень хотел взбодрить Брагинского. — В конце концов, мы знаем, у кого Иван находится. Его освобождение — только дело времени! Альфред от своего не отступится!       Коля немного помолчал, глубоко о чем-то задумавшись. Потом он медленно возвел глаза на Мэттью и почему-то проговорил:       — Вы с Альфредом очень похожи.       Джонс был несказанно рад, что можно переменить тему и тон беседы. Он тут же подхватил:       — Мы разнояйцевые близнецы. В детстве нас почему-то путали, но вообще-то внешность у нас абсолютно разная!       Николай согласился и добавил:       — Альфред мне не нравится, но, потому что он любит Ваню, я тоже должен относиться к нему хорошо.       — Не нравится? Правда?.. — удивился Мэттью. — Чем же?       — От него шуму много.       Джонс рассмеялся, подтверждая это простое замечание:       — Да, он у нас всегда в центре внимания. Знаешь, — Мэттью неловко потрепал у себя в затылке, не зная, как бы получше сформулировать мысль, — Ал — харизматичный человек, так что на его фоне я кажусь совсем невзрачным. Многие знакомые, перечисляя детей нашей семьи, почему-то постоянно забывали мое имя, а иногда и о моем существовании. Или говорили: вот Альфред — милый, хороший ребенок. Точно! У него еще есть брат-близнец. Не то чтобы я завидую, не могут же все люди сиять так ярко, как мой брат: мир бы ослеп.       — Ты мне нравишься больше.       Изумленный и озадаченный Мэттью поднял голову. Николай подался к нему всем телом, как бы в сильном порыве чувств; его открытое бледное лицо с легким синеватым инеем под глазами и плотно сжатые тонкие губы выражали уверенность и силу. Джонс совсем растерялся и от его слов, и от такого зрелища. Тогда Брагинский таким же твердым тоном повторил:       — Ты мне нравишься больше, чем Ал. Ты лучше него.       Синие, припорошенные январскими снегами глаза Николая с таким упрямством и, вместе с тем, теплотой врезались в глаза Мэттью, что Джонс не утерпел и, сам не понимая, как решился на что-то подобное, наклонился вперед и быстро поцеловал его в губы. Прикосновение было совсем невесомым, воздушным, но от него трепетный жар всколыхнулся во всем теле.       С минуту они напугано глядели друг на друга, не отводя взгляда.       — Ого, отпад просто… — перехваченным голосом констатировал Николай; Мэттью же весь сгорал от румянца и собственной храбрости.       — Извини, забудь! — Джонс хотел было отвернуться и вскочить с постели, чтобы поскорее скрыться, но его довольно бесцеремонно схватили за рукав и усадили обратно.       — Я не люблю людей, у которых всё наружу. Они мне кажутся неискренними. К тому же, насколько мне известно, звезды, которые горят слишком ярко, быстрее сжигают себя, — сказал Николай. — И да, — он указал тонким пальцем на свои губы, из-под каймы которых просвечивали мелкие частые в улыбке зубы, — это обалденно, парень. Можешь даже сделать так еще раз, я не буду против.       Джонса не пришлось просить дважды, он тут же, осторожно обхватив ладонями лицо Коли, припал ищущими горячими губами к его губам. Николай распахнул от удивления глаза, потому что явно не ожидал подобной прыти от такого, на первый взгляд, застенчивого человека, как Мэттью. Он накрыл руки Джонса своими и слегка приоткрыл рот; чужое тепло приятно щекотало кожу, чужая ласка слабой дрожью отдавалась в кончиках пальцев; хвойная нежная влага сладостью таяла на губах и языке. Мэттью отстранился. Николай, не выпуская его ладоней из своих, уперся своим лбом в его и задорно глянул исподлобья.       — Ты удивительный.

***

      — Мисс Кёркленд, прошу прощения, что вы тут делаете? Доктор не с вами?       Девушка обернула к нему лицо, светлевшее в полумраке отчетливым бледным пятном. Только на лбу ее растекался темный синяк, с косой, до брови царапиной, а глаза Алисы до сих пор таили пугающий лихорадочный блеск.       — Пожалуйста, не ходите за мной. Я в порядке, просто не могу долго сидеть без дела, — спокойно отозвалась она.       Олег стоял на пороге небольшого помещения, похожего на архив. Стены были уставлены полками с папками и коробками; из небольшого окна на пол сочился лунный серебристый свет, в нем тихо парили легчайшие пылинки. Возле одного из стеллажей Брагинский заметил белую статуэтку какой-то античной богини с мечом и крылатым шлемом на голове.       — Вы спали? Может, лучше подышать свежим воздухом? — неуверенно произнес Олег.       Кёркленд чуть-чуть нахмурилась.       — Я очень сожалею, — проговорила она. — Я вас напугала и, наверное, сломала психику своим поступком. Но больше такого не повторится. Вам самому необходимо поспать.       Она отвернулась и стала перебирать и рассматривать, насколько хватало в темноте глаз, папки и бумаги. Олег хотел было предложить ей включить свет, но вдруг заметил, что взгляд Алисы неподвижен, что она и не пытается читать. Брагинский закусил губу. Он и вправду был слишком шокирован произошедшим и теперь ему казалось, что если Кёркленд уйдет из-под его надзора, то непременно вновь попытается убить себя. Ничего не помогло Олегу избавиться от этого чувства: ни успокоительные, ни короткий болезненный сон. Олег прекрасно сознавал, что сделала с Ваней Кёркленд, но эти ужасные поступки всё как-то не вязались в его уме с ее внешностью, манерой держать себя, с ее голосом и строем речи. Не вязались с ее горем, отчаянием и раскаянием. Алиса очень страдала, Олегу было жаль ее, хотя он должен был бы ненавидеть и проклинать ее за то, что она так поступила с его братом. Подослать людей, которые раздели Ивана на улице и фотографировали, угрожая пристрелить, опозорить его перед всей семьей, а потом отдать в рабство. Ведь Ваня наверняка просил, умолял не трогать его, однако ее жестокое сердце ни разу не дрогнуло.       Кёркленд не заслуживала сострадания; она поплатилась по заслугам, ее наказание было даже слишком мягко. Только Брагинский не понимал, что за чувства могли стать причиной такой бесчеловечности. Она презирала Ваню за его прошлое? Немудрено, что ей он был противен. Но неужели нельзя было найти другой способ услать его из дома? Любой другой, только не тот, что избрала она. Зная, что Брукс уже пытался увезти Ивана против его воли и даже выплатил за него деньги сутенеру, как за живой товар, всё-таки предать Ваню в те же самые руки, от которых он однажды с таким трудом спасся. А ведь она прекрасно знала, как любит Ивана ее младший брат. Абсурдная жестокость. Зверство, которое пугало и отвращало Олега. И ради чего она прикладывала столько усилий, настолько изощрялась?.. Сама же себе навредила, сама же во всем и покаялась.       Да, Алиса не заслуживала жалости. Брагинский развернулся, чтобы уйти, но вдруг услышал тихие всхлипывания у себя за спиной. Он остановился и не смог больше сдвинуться, точно приковали его к месту.       Алиса ухватилась одной рукой за полку, другой — утирала слезы с лица. Казалось, что ей очень тяжело держаться на ногах.       — Подождите, — через силу вымолвила она. — Вы можете сделать мне одно одолжение?       Брагинский подошел к ней; она увидела, что он кивает и соглашается, и умоляющим, дрожащим тоном попросила:       — Я не выдержу… пожалуйста, просто постойте вот так, как стоите, минут десять и ничего не говорите. А когда я закончу, прошу, забудьте обо всем. Договорились? — она мучительно улыбнулась; страдальческие складки залегли у нее под глазами и возле точеного носика; подбородок сильно-сильно дрожал. Олегу стало до боли жаль ее.       — Хорошо, если вы хотите…       Она вдруг дернулась и обняла его, прижавшись щекой к его груди. У них была сильная разница в росте, так что Брагинский видел только светлую макушку и вздрагивающие от рыданий плечи. Озадаченный Олег, однако, как она и требовала, не ворохнулся и не произнес ни звука. Девушка тоскливо рыдала, но вскоре сквозь слезы и стоны он различил слова:       — Ваня, прости меня! Прости меня! Я не знаю, что на меня нашло! Я люблю тебя! Ты даже не посмотрел на меня тогда, а я всего лишь хотела!.. Это не то! Не то! Я такая идиотка, лучше бы я умерла!..       Олег был так изумлен, что не мог поверить своим ушам. Но что-то в ее тоне, в ее извинениях внезапно взбесило его, резануло по сердцу; он схватил девушку за худые плечи и, тряхнув ее, воскликнул:       — Так за что?! Ведь ты его любила! За что?!       Алиса уперла руки ему в грудь и закричала, не сдерживая рыданий:       — Он бы меня никогда не полюбил, и моим бы не стал!.. Это нечестно!.. Нечестно! Так пусть он будет ничьим — вот, что я подумала! Я отомстила! Но это не то! Я не хотела, чтобы он страдал! Я не хотела всего этого! А теперь все меня ненавидят! Лучше бы я умерла! Зачем вам надо было идти за мной?! Да пустите же, мне больно!..       Она походила на обиженного, брошенного ребенка. Олег не выпускал Алису, а она плакала — отчаянно и навзрыд, забыв о всяких приличиях.       — Никто никогда не любил меня! А теперь — никто никогда не простит меня за это! Сколько бы я не извинялась! Я всё потеряла! Мэттью, и Эмми, и Артур… и Альфред! Он сказал, что я им больше не сестра! Да что там! Они никогда не считали меня сестрой! Почему я не умерла?.. Вы что?.. — Алиса внезапно замолкла и вскинула голову на Олега. — Вы что плачете?..       — Мне вас жа-алко, — жалобно простонал Брагинский.       Кёркленд широко распахнутыми, блещущими от слез глазами взглянула на Олега; рот ее приоткрылся: она словно впервые за долгие годы очнулась и увидела свет. Брагинский сильно походил на Ивана, но в лице Олега не было надрыва и болезненности, а глаза у него не умели ничего скрывать: они выражали такое безграничное, такое самоотверженное и лишенное малейшего проявления эгоизма сострадание, какого Алиса никогда не видела — не видела по отношению к себе.       Она ощущала, что его руки крепко сжаты на ее плечах и что он весь дрожит, стараясь приглушить свой плач, однако слезы непокорно текут по его щекам. Кёркленд поразилась: Брагинский был почти на две головы выше нее, намного шире в плечах, нависал над ней красивым славянским русоволосым богатырем и — неутешно плакал — над ее несчастьем.       Кёркленд никогда не испытывала подобного тепла и доброты к себе; она снова обняла Брагинского за талию и прильнула к нему всем телом. Ей было нестерпимо больно, но странное, сладостное чувство — вдруг, совсем неожиданно — стиснуло ей сердце. Олег сбивчиво прошептал ей:       — Вам нужно было всё рассказать и не делать таких ужасных вещей. И всё было бы хорошо, если бы вы с кем-нибудь поделились. Но они вас простят, простят, вы только помогите Ване…       Олег осторожно погладил ее по светлой макушке; он уже не видел, как она тихо улыбалась.

***

      Эмили осторожно вошла в неосвещенную комнату Альфреда и приблизилась к креслу, стоящему у самого окна. Там сидел ее брат, уперев отрешенный немой взор в пустоту и прижав к груди шарф Брагинского — Иван не успел взять его с собой.       — Ал, — робко окликнула его сестра.       — Уйди, — глухо, но без злобы отозвался Альфред; он поднял глаза на Эмили — в них она не прочла ничего, только немощное безразличие и холод. — Я не хочу тебя видеть.       — Но я-то в чем виновата?! Алиса всё это натворила! Почему ты злишься на меня?! — звонким от обиды голосом возмутилась Эмили.       Альфред снова бессильно отвернулся.       — Ты маленькая лгунья, Эмми. Ты много что наговорила, и у тебя хватило совести предать меня. До Вани тебе нет дела, я понимаю, но знай, что ты оскорбила и меня. Когда я просил у тебя поддержки, ты отвернулась.       — Ал, я же не хотела… Ал!.. — она подбежала к нему и присела перед ним на корточки, положив руки ему на колени, как делала это часто, когда они бывали детьми. — Я тоже очень о нем переживаю! Всё из-за того что он сказал… ты не поймешь, я просто приревновала, я — дура!..       Альфред не отталкивал сестру, но и не глядел на нее, хотя она сидела прямо перед ним.       — Мне всё равно, уйди.       — Но ты же простишь меня?! — горячо взмолилась девушка. — Я же извинилась, мне, правда, жаль! Ал, ну же! Взгляни на меня! — она приблизила свое личико к его, однако Альфред даже не улыбнулся на ее милую выходку. — Я ведь твоя младшая сестренка! Ну! Ты же со мной до семнадцати лет за ручку ходил! Ал!..       Альфред вдруг сдавленно всхлипнул и толкнул ее в плечо.       — Уйди! Я не хочу никого видеть! — надрывно закричал он.       Эмили испугалась и, не удержавшись, упала на пол.       — Ал, всё будет хорошо! Ваня вернется, и мы снова будем вместе гулять по саду! — плача и улыбаясь, залепетала девушка.       — Уйди! Уйди! Уйди! Ты наврала ему и мне! Я любил тебя, а ты хуже всех! Я просто хотел быть счастливым!.. — Он громко зарыдал, уткнувшись лицом в мягкий шарф.       Потерянная и убитая, Эмили поднялась и медленно покинула комнату. Ноги у нее подламывались — сил идти не хватало; боль и обида сдавливали ей грудь, стесняли дыхание; она чувствовала, что слезы сотнями иголок щиплют ей щеки, тают на губах соленой горечью. Она тяжело прислонилась к стене в коридоре. Ей вспоминался Иван, его нежная, тихая улыбка и то, как он говорил ей: «Я люблю тебя как сестру».       Как сестру.       Эмили обессиленно сползла вниз. Ее терзало страшное одиночество, а ночь за окнами дремала мертвым, одичалым зверем. Дымчатые облака плыли по небу, иногда путаясь в ветвях черных деревьев, иногда застилая ослепшую, немую луну.       Эмили было очень плохо; она судорожно нашарила в кармане телефон. Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь утешил ее. После нескольких гудков в трубке раздался голос:       — Да? Эмми?..       — Гюнтер!.. — прошептала Джонс, но голос ее осекся от нахлынувших слез. — Я такая идиотка!..       — Что с тобой, dushenka? Почему ты плачешь?       Эмили долго не могла ничего ему сказать, но потом, собравшись с силами, всё открыла. О Ване, об Алисе, об Альфреде. В припадке горя она, сама того не замечая, выкладывала любимому Гюнтеру происшедшее, как оно было на самом деле. Такие откровения могли бы с легкостью поразить постороннего человека, но Гюнтер воспринял услышанное крайне спокойно. Его не изумило даже то, что Иван — парень брата Эмили — занимался когда-то проституцией.       — Ваня — тот, помнишь, которого ты видел в день моего рождения? Ах, Гюнтер!.. — она опять безутешно заплакала. — Я так виновата перед ним и перед Альфредом… не знаю, что на меня нашло… это потому что Иван сказал мне, что ты…       Однако Эмили не договорила: она умолчала о том, что объявил ей Брагинский перед тем, как покинул их особняк. На другом конце долго царила тишина.       — Гюнтер, я думаю, что Артур и Франциск не смогут ему помочь. Тот человек уже однажды пытался увести Ваню, но Ал спас его, а теперь… мне так больно!..       — Эмми, — ласково позвал он ее.       За весь этот день — он один так нежно и ободряюще окликнул ее. Эмили сглатывала горькие слезы и утирала их тыльной стороной ладони.       — Не плачь, я что-нибудь придумаю, — отозвались наконец на том конце.       — Ты? Что ты можешь?..       — Эмми, слушай. Ни о чем переживай, ты многого обо мне не знаешь, но ради тебя я спасу его.       Сердце Эмили сжалось от его участливого тона; она жалобно всхлипнула:       — Спасибо, Гюнтер, я люблю тебя!       — Я тоже люблю тебя, dushenka.       Эмили сидела в коридоре, на полу, прислонившись спиной к холодной стене. За окном плыла глухая, дикая ночь. На стене напротив висела картина в позолоченной раме. Картина была едва-едва видна: с трудом можно было различить огромный корабль, окруженный бушующим темным морем. Сколько Джонс себя помнила, она всегда висела здесь.       Эмили и не догадывалась, сколько чужих воспоминаний хранила в себе эта картина.

***

12 лет назад

      Перед картиной работы Айвазовского стоял невысокий юноша, которому на вид было не больше пятнадцати лет. Его крупные зеленые глаза с восторгом впивались в бурлящее ослепительно-белой пеной море, в страшно накрененные мачты гибнущего корабля, во вздымающиеся, натянутые до предела паруса и грозовое, расколотое небо.       — Тебе нравится океан?       Артур обернулся на голос. Он настолько залюбовался прекрасным полотном, что и не заметил, как Франциск подкрался к нему. Бонфуа был немного старше, но выглядел совсем ровесником Кёркленду. Артур недоверчиво прищурил глаза и кивнул, снова отворачиваясь.       — А я его очень боюсь.       Артур снова подозрительно покосился на Франциска; тот ласково и слегка испуганно улыбался. Солнце, мягким потоком льющееся из окна, озаряло его стройную, аккуратную фигуру прозрачным, нежным сиянием, золотило плечи и взблескивало белыми нитями в его спадающих на плечи, вьющихся волосах. Кёркленд долго смотрел на него, не говоря ни слова. Франциск оказался очень красивым, и от него пахло прохладной, манящей свежестью цветов, а глаза у него были трогательно голубыми, насыщенного морского цвета. Мрачная картина бури больше не влекла Артура. Бонфуа, в свою очередь, удивленно взирал на Кёркленда; думая, что Артур, по-видимому, ждет от него каких-то разъяснений, он сказал:       — В детстве я чуть не утонул. Но знаешь… — Франциск подошел к Кёркленду и тоже остановился перед полотном. — Море, особенно такое, очень-очень красивое. Оно величественное, такое огромное, а мы…       — Оно будет красивее, когда шторм утихнет, — скороговоркой буркнул Артур.       Франциск изумленно изогнул красивую золотистую бровь и вдруг — рассмеялся. Артур чувствовал, как запах цветов — орхидей и роз — пронизывает легкие, и дышать — всё труднее и труднее. Но какая-то мучительная сладость заставляет чуть-чуть дрожать ноги, заставляет чаще сглатывать и моргать. И этот смех… Артур пил алкоголь не часто и очень мало: отчим позволял только по праздникам и когда им наносили визиты важные люди — вот как теперь. Кёркленд сегодня не выпил еще ни капли, а ощущения от этого смеха были точно такими же, как от свежего глотка прохладного вина. Такой же томящий покалывающий жар бродил в груди, а кровь так же приливала к щекам, и сердце странно и мятежно волновалось в груди.       — Если бы я жил века на три или четыре пораньше, я бы хотел быть моряком, — признался Артур и, смущенный, усмехнулся, оттого что так запросто выдал любимую, еще детскую мечту человеку, с которым был знаком всего несколько часов.       Отец Франциска — важный торговый партнер отчима Артура — навестил их особняк вместе с сыном и женой. Старшие остались обсудить какие-то дела, а Франциск с Артуром оказались свободны до ужина. И вот — надо же было сморозить такую неловкую глупость. Кёркленд покраснел еще мучительнее, ожидая, что Бонфуа засмеет его. Однако тот молчал. Артур вскинул голову.       Глаза Франциска расширились, как бы от страха, и в них таилось и нежилось море, но теплое, спокойное и неомраченное, в них застыл безмятежный штиль; океан в его глазах сверкал, как алмаз сотней граней, в бликах восходящего, умытого бурей солнца. Айвазовский не сумел бы никогда изобразить того безбрежного океана, что видел в эту минуту Артур; дыхания не хватало, а на глазах — странно! — накипали слезы умиления и радости.       — Но вдруг случилось бы, — Франциск указал на картину бури, — шторм или напали бы пираты. Ты бы погиб!       Артур не сумел сдержать улыбки и важным тоном возразил:       — Чему быть, того не миновать.       Бонфуа с тревогой, легкой тенью тронувшей его аккуратные черты, приоткрыл рот, однако ничего не ответил.       — Нужно много храбрости, чтобы, как люди тех эпох, бороться со стихией, — наконец тихо произнес он. — Мне бы не хватило смелости. Я, если честно, не подхожу для такого. — Франциск улыбнулся, прикрыв глаза.       — А кем бы ты хотел быть?..       Бонфуа сначала не понял этого вопроса, но затем призадумался.       — Я был бы герцогом или маркизом, — гордо объявил он. — Я даже могу изящно поклониться, смотри!       И он изобразил что-то среднее между поклоном и реверансом — и до того неказистое и неловкое, что едва не заставил Артура засмеяться. Кёркленд заметно повеселел, глубокая и черствая ложбинка между его бровей разгладилась, уголки губ поползли наверх. Он и не догадывался, что Франциск только этого и добивался.       — И если бы мне срочно нужно было плыть в другую страну, ты взял бы меня на свой корабль? — шутливо осведомился Франциск.       — Взял бы. Только при условии, что ты не испугаешься, — снисходительно ответил Артур.       Бонфуа решительно кивнул головой:       — Ну, с таким бравым капитаном мне нечего опасаться!       Артур и Франциск вместе любовались картиной, на которой был запечатлен ужасный шторм; стояли совсем близко друг к другу, почти касаясь плечами, почти соприкасаясь пальцами рук.       За ужином они тоже сидели рядом. Младшие дети — Эмили и близнецы — ужинали в другой комнате под присмотром нянек. Кроме Артура и Франциска, за столом вместе с гостями присутствовала и Алиса, однако она явно была не слишком заинтересована в происходящем. Она бы точно принялась потешаться и беззлобно подкалывать Артура, если бы вдруг выяснила, какой трепет тревожит его рядом с Франциском и какое сильнейшее душевное напряжение он испытывает, глядя на него и говоря с ним.       — Шарлотта, тебе так везет, целых две девочки! И обе — такие красавицы и умницы! — миссис Бонфуа мечтательно вздохнула. — Я тоже хочу!       Шарлотта мягко улыбнулась ей.       — И близнецы тоже милашки! Так сразу и не отличишь их! — продолжала щебетать Франсуаза.       Мистер Джонс с шутливой беспечностью заметил, что, в отличие от жены, пока еще не научился этого делать. Все рассмеялись.       Разговор оказался прерван появлением прислуги с подносами и блюдами. У Артура совершенно не было аппетита, однако он взял в руки вилку и стал ковырять ею в принесенных румяных ломтиках лососины, источавших пряный запах специй и лимона.       — А наш Франциск, — Франсуаза с гордостью кивнула на сына, — запросто станет великолепным парфюмером. Он отличает самые тончайшие ароматы и может легко сказать, из чего сделаны духи.       Шарлотта выразила свое удивление и восхищение.       — А вы уже думали над будущим Алисы и Артура? — спросил мистер Бонфуа.       — Да, мои старшие сын и дочь продолжат наш семейный бизнес, — отозвался мистер Джонс.       Артур чуть не выронил из рук столовый прибор. Сын?.. В сильном изумлении он глянул на мистера Джонса. Артур плохо помнил своего родного отца, но, кажется, не был слишком привязан к нему душевно, поэтому легче, чем Алиса, перенес его смерть. Притом Артур никогда не смог бы сказать, что ему недостает материнской любви; он совершенно не ревновал к ней младших братьев и сестру — детей от Джонса. Артур относился к ним ровно, но почти безразлично. Шарлотта неоднократно старалась подружить старшего сына с маленькими Джонсами, однако Артур по какой-то причине ощущал себя рядом с ними неуютно и до странного несчастно. Да и со сверстниками он сходился трудно из-за своего непростого характера, унаследованного от отца. Из многочисленного окружения в одной лишь Алисе Артур находил родственную душу. С отчимом же он поддерживал хорошие отношения, но не более того — никакой сыновней привязанности он к нему не испытывал, как бы веселый и великодушный мистер Джонс не пытался расшевелить и расположить к себе угрюмого юношу. В сущности, Артур и не нуждался в чьем-то участии, не нуждался в родителях, друзьях или братьях.       Артур и не догадывался, какое страшное одиночество вынашивал он в себе всё это время.       Но такое обращение со стороны мистера Джонса внезапно тронуло его. В груди больно и приятно стиснуло сердце, как от ласкового прикосновения. Сегодня вообще был странный день. Может, знакомство с Франциском вдруг так размягчило ему душу?       — Артур, — Шарлотта вдруг выразительно и немного грозно глянула на сына.       Артур не понял, зачем мать его окликнула. Но Шарлотта незаметно от гостей, которые в эту минуту были увлечены разговором, строго кивнула на его тарелку, а затем — на Алису — пример для подражания. Артур всё еще находился в тупике, не зная, что от него требуется. Слышавший всё Франциск оказался догадливее. Он мягко улыбнулся и, близко-близко склонившись к Артуру, так что тот едва не захлебнулся от ярких цветочных ароматов, прошептал:       — Это вилка для устриц, для рыбы — вот эта, — Бонфуа показал на свою.       Горячая кровь плеснулась Кёркленду в лицо: а он-то всё не умел разгадать, почему его столовый прибор — такой странной и непривычной формы. Франциск заметил его смятение и поспешил заняться своей едой, чтобы больше не смущать Артура.       Отец Артура — мистер Кёркленд — был выходцем из среднего класса. Такое же положение в обществе занимал и мистер Джонс всего несколько лет тому назад. Однако отчим Артура смог быстро и удачно разбогатеть благодаря авантюристской, бесстрашной натуре; он вложил свой маленький капитал в акции какой-то компании, та не прогорела, как это обыкновенно бывает, и он приобрел большой достаток. Их семья, что называется, выбились в «большой свет». Артур перестал ходить в прежнюю школу, не общался более с прежними товарищами. Впрочем, он не много потерял от этой перемены в своей судьбе. Не много и приобрел. Люди вокруг смотрели на них свысока, держались часто до холодности сдержанно. Один только Франциск, несмотря на то что был, как бы сказали в старину, «природным дворянином», не вел себя напыщенно или надменно с Артуром. Он был таким милым и ласковым…       Шарлотта оставила сына в покое. Артур чувствовал странное, раздражающее нытье в груди; готовый вот-вот расплакаться, он боялся поднять голову. Он был так одинок. Он хотел уйти, но не смел — ведь неприлично, так не делается.       Подали десерт. Франциск взял себе кусочек апельсинового торта, скоро управился с ним и теперь с грустным видом рассматривал другие нетронутые сладости. Все были заняты разговором, однако Франциск всё равно не решался больше брать ничего со стола. Это тоже было неприлично.       Лишь позже Артур узнал, что Франциск — ужасный сладкоежка, но что у него аллергия и больше положенного съедать ему запрещено. Бонфуа казался крайне несчастным. Кёркленд его не понимал, он вообще не понимал людей, которые придают большое значение тому, что едят. Но видеть Франциска погрустневшим и притихшим было невыносимо.       Артур тихонько пододвинул к нему небольшую тарелочку с собственным пирожным. На лице Франциска выразилось удивление от этого жеста, и впервые Артур заметил, как тот покраснел — так густо, чуть ли не до слез — и опустил голову, чтобы спрятать смущение за длинными, вьющимися прядями волос.       Пирожное Франциск не тронул, но минут через пять бережно коснулся под столом пальцев Артура своими.

***

10 лет назад

      Артур быстро вел Франциска за руку по коридору к своей комнате. Лицо Кёркленда горело, а внизу живота клокотало страшное возбуждение, восторг и ужас. Бонфуа нисколько не сопротивлялся и, тихо смеясь выходке Артура, еще не сознавал до конца ни его истинных желаний, ни его истинных намерений. Они прошли мимо картины Айвазовского. Франциск махнул на нее рукой, прощебетал что-то о море и кораблях, но Артуру не было ни до моря, ни до кораблей, ни до чего бы то ни было на свете дела. Он крепко сжимал запястье Франциска и упрямо тащил его за собой.       Когда Кёркленд привел его в свою комнату, то запер дверь на ключ и прислонил к ней разгоряченную голову, глубоко переводя дыхание. Никогда сердце его не билось так восторженно-торжествующе, никогда еще запах орхидей и роз не пьянил его так безумно-нелепо. Спускался вечер. Франциск стоял у раскрытого окна, любопытно выглянув в сад. С улицы тянуло весенней терпкой свежестью, запахами теплого дождя и влажной, взрыхленной почвы.       — Тут здорово! Мне нравится! — обернувшись, улыбнулся Франциск.       — Оставайся здесь навсегда, — глухо, как из-под воды, проговорил Кёркленд; тон его был скорее требовательным, чем просящим.       Франциск сильно растерялся от этих слов, побледнел и закусил губу. Сначала ему почудилось, будто Артур всего лишь шутит, однако лицо Кёркленда было серьезно до неподвижной убежденности, до страстной решимости. Бонфуа увидел это и внезапно — сильно испугался чего-то. Он вновь высунулся, почти по пояс, из окна. На розовеющем и ласковом, как девичий румянец, небе проступал тоненький-тоненький краешек месяца, запеленутый в легкие облака; звонкая и трепетная тишина баюкала мир.       — У вас здесь еще и аллея есть! А там что, фонтан? — стараясь придать своему голосу беспечный тон, затараторил Франциск.       Артур осторожно ухватил его за рукав и отстранил от окна.       — Оставайся здесь навсегда! — шепотом, но с таким страстным жаром проговорил Кёркленд, что Франциск хотел попятиться, однако Артур вдруг настойчиво привлек его к себе и обнял.       Бонфуа чутко вздрагивал в руках Кёркленда, словно Артур задумал причинить ему боль. Кёркленд зарылся носом в его волнистых, пахнущих корицей и миндалем волосах; пальцы одной руки Артура бережно перебирали его светлые локоны, другой — он держал в объятиях Франциска, чтобы не вздумал сбежать.       Но Бонфуа и не собирался убегать: разомлевший и обрадованный, он положил ладони на его плечи и наклонил голову, зажмуриваясь от удовольствия. Они вдруг оба впервые заметили, что наконец сравнялись в росте. Раньше Франциск был выше. Артуру это очень понравилось, он распрямился и заулыбался. Поняв его мысли, и Бонфуа заиграл хитрой улыбкой.       — Останешься — и я… — Артур погладил замершего Франциска по лицу; на верхушках скул того сгустился приятный румянец, а глаза ярко блестели от сильного, волнительного чувства.       — Возьмешь меня на корабль?!       — А?.. — Кёркленд в недоумении посмотрел на шутливо подмигнувшего и засмеявшегося Франциска.       Бонфуа вдруг ухватил его за руку и с не меньшим энтузиазмом, чем у самого Артура, потащил его к кровати, толкнул на постель и весело бухнулся рядом, обняв Кёркленда. Артур замер, сгорая от счастья и стыда. Франциск приподнялся на локтях и заглянул ему в лицо.       — Ничего, что у капитана моего корабля веснушки на носу? Вот тут и вот тут, — Бонфуа мягко тронул пальцами кожу на щеках Кёркленда. Артур краснел и изнывал под его пытливым, трогательным взглядом, в котором плескалось безбрежное сияющее море. — А еще капитан очень хмурый. Мне будет скучно и страшно.       — Зато я хорош в навигации, — усмехнулся Артур.       Что за бред они оба несли?.. Видимо, правду говорят, что влюбленным и вовсе не нужны слова, чтобы понимать друг друга.       Франциск медленно наклонил лицо и поцеловал Артура; его светлые, мягкие волосы струились Кёркленду на лоб, щекотали шею. Артур совсем потерял голову. Он вздрогнул и, дернув Франциска за плечи, подмял его под себя, усевшись на его бедра.       Бонфуа тихонько покатывался со смеху: он всегда находил что-то смешное даже в самом ужасном. Артур прижимал его руки к кровати, по обеим сторонам от его головы. Кёркленд жадно, ненасытно глядел на него, желая и страшась, обожая и не понимая. На Франциске была голубая свободная рубашка с красивой вышивкой по краям длинных рукавов и у воротника, с вырезом, застегивающимся на три пуговицы. Золотистые волосы Франциска разметались по подушке мягкими завитками. Он умилял Артура, но не только умиление ощущал Кёркленд — о, нет! — в нем клокотали и страсть, и нежность, и ярость, и беспредельная привязанность.       — Между прочим, — беззаботно заметил Бонфуа, — так не полагается вести с себя с герцогом. Вы же честный моряк.       Артур ласково усмехнулся:       — Нет, я обманул вас, ваша милость. Вы попали на пиратское судно, — он склонился над Франциском, широко раскрывшим глаза — не то изумился, не то и вправду испугался, не то просто подыгрывал. Кто его разберет?..       — Так я ваш пленник?! — ахнул Бонфуа. — И что вы со мной теперь сделаете? Вам нужен выкуп?       — Да, выкуп.       — Сколько же?! — воскликнул Франциск, но не выдержал — коротенькой, таящей смех улыбкой жиганул Артура по самому сердцу.       — Поцелуй меня.       — Только один раз?..       — Нет, сотню. Нет!.. — Кёркленд прижался губами к его щеке. — Тысячу, тысячу…       Руки Бонфуа ненароком обвились вокруг шеи Артура, показывая тем самым, что Франциск сдается на милость своему seigneur et maitre, своему владыке и повелителю — с покорной радостью, со светлым восторгом, с безграничной любовью. За окном стремительно догорал день, пока Кёркленд долгими, теплыми поцелуями отсчитывал причитающееся ему, пока он дышал запахом цветов, штиля и послегрозовой зари.

***

      — Мне как-то неудобно, — Франциск был немного встревожен тем, что Артур, заперев комнату и усадив его на диван, завязал Бонфуа глаза. — Ты точно не собираешься делать ничего такого?..       Кёркленд иронически хмыкнул.       — А даже если и собираюсь, разве ты мне не позволишь? — он обнял Франциска со спины и сбоку посмотрел на его лицо в синей повязке; губы у того вздрагивали от улыбки, виднелся краешек белых зубов.       — Ну-ну, ведь надо знать свое место! Я не маркиз какой-нибудь, а герцог! Ой!.. — Бонфуа отпрянул от неожиданности, ощутив, что ему поднесли что-то к самому лицу. Это были духи.       — Ты чего? — удивленно спросил Франциск.       — Отгадай, что здесь намешано. Ты же хорош в этом.       Бонфуа заулыбался.       — Дай подумать… — он замер, прислушиваясь к запаху. — Черемуха, розовое масло, жасмин, бергамот, розмариновый экстракт…       Восхищенный Артур взирал на Франциска, как на восьмое чудо света.       — И апельсиновый цвет, — заключил Бонфуа.       — Ничего себе! — прошептал Артур.       Франциск стянул со своих глаз повязку: Кёркленд держал перед ним причудливой формы флакон.       — Тебе, — смущенно пробормотал Артур. — Этот аромат специально для тебя сделали. Не разбираюсь в этом, но, кажется, пахнет вкусно…       — М-мне?.. За что?..       Артур почти насильно впихнул духи ему в руки.       — Это подарок, — хмуро проворчал Артур: он-то думал, что Франциск обрадуется, а тот вдруг ни с того ни с сего смешался и не знал, как реагировать. Глупый, такой момент испортил.       Однако Бонфуа быстро оправился от подобного изумительного великодушия со стороны Кёркленда: он обнял Артура за шею и несколько раз поцеловал его в щеку.       — Спасибо! Спасибо! Мне очень-очень-очень нравится!       Артур весь расцвел в счастливой улыбке. Он был, правда, так рад… так доволен…

***

      Франсуаза безутешно рыдала, сидя перед камином и поминутно утирая лицо носовым платком; ее плечи судорожно вздрагивали. Она кричала, бесконечно проклинала отца Франциска и его бизнес, горько жаловалась на судьбу. Мистер Бонфуа тоже кричал что-то, заглушая звонкий истерический речитатив жены грузным басом; встрепанный, небрежно одетый и, кажется, немного пьяный, он возбужденно расхаживал из стороны в сторону, не находя себе места от горя. Они были разорены.       Когда Франциск подошел к спальне, где находились его родители, то услышал отчаянные вопли матери:       — Я не позволю! Я не позволю! О чем ты только думаешь?!       — Тогда забудь обо всем этом! Нам придется всё продать! Мы будем жить в нищете! — Мистер Бонфуа захлебывался бешенством собственного бессилия.       Внезапно они заметили на пороге сына. Франциск уже обо всем знал, но помочь ничем не мог и очень страдал. Он не переживал, что теперь ему придется отказаться от роскошных привычек и многих дорогих удовольствий; его тревожило лишь то, что при таком положении найдется много препятствий, мешающих его с Артуром встречам.       Мистер и миссис Бонфуа хранили молчание, в каком-то немом ужасе, выбелившем их лица, глядели на сына, точно он был виновником всех бедствий, постигших семью.       — Извините, что помешал, — испуганно пробормотал Франциск и вышел.       Он сидел в своей комнате на кровати, не в силах ни лечь спать, хотя уже было далеко за полночь, ни включить свет и чем-нибудь заняться. Он перебирал в руках духи, которые подарил ему недавно Артур. Красивый флакон увивала тоненькая серебряная цепочка с подвесками из крошечных рубинов. И запах… когда Франциск вдыхал его, то с невыносимой отчетливостью представлял лицо Артура: его изумрудные насмешливые глаза, угрюмую складку между бровей, бледный засев маленьких веснушек на носу. Снова ощущал его поцелуи на своей коже, ощущал дуновение ветерка из окна комнаты Кёркленда, несущее весенние ароматы распускающегося сада. Они с Артуром любили друг друга, и надо же было такому случиться… Родители Кёркленда наверняка воспрепятствуют дальнейшему их общению. Да и сам Артур… захочет ли он теперь водиться с Франциском? Ведь ровней им больше не быть. Слезы потекли по щекам Бонфуа; шмыгнув носом, он утер их и поднес духи к губам, поцеловав тонкой, изящной работы бутылочку.       В эту минуту к нему вошел отец. Франциск поспешил спрятать флакон с духами и поднялся с постели.       — Сынок, нам надо поговорить, — ободряющим тоном начал мистер Бонфуа, однако лицо его было точно у мертвеца. Сумрак ночи бросал под его лихорадочно блестящими глазами мрачные тени; губы нервически подергивались; руки то сжимались в кулаки, то разжимались. Но самое неприятное — он говорил по-французски, на их родном языке. Сколько Франциск себя помнил, отец прибегал к нему только в самые безвыходные и тяжелые моменты их жизни.       — Да, папа́?.. — настороженно проговорил Франциск, терзаемый темными, недобрыми предчувствиями.       — Ты уже взрослый молодой человек. Тебе девятнадцать лет, и ты должен понимать, что за всё в жизни люди должны расплачиваться, — сказал отец. — Мы разорились. Нам придется продавать дом и вещи. Всё уже не будет как прежде. От многого придется отказаться.       Франциск печально кивнул ему:       — Я понимаю… я буду работать. У меня есть способности к парфюмерному делу. Это довольно прибыльно, я бы мог…       Мистер Бонфуа остановил его раздраженным жестом и продолжал с нарастающей враждебностью в голосе:       — Оставь эти глупости и послушай меня. Один наш знакомый — ты его знаешь — мистер Брукс, он согласен помочь. Слить несколько предприятий с нашими, выкупить пару и даже дать кредит, на очень выгодных условиях. Это легко улучшит наши дела. Этот честный и добрый человек соглашается на всё это…       У Франциска даже от сердца отлегло.       — О, папа́! Я так рад! Я-то думал, что совсем нельзя ничего поправить! — светлея, воскликнул он.       Однако мистер Бонфуа глянул на сына до того ужасным, сквозившим безнадежным страданием взглядом, что Франциск притих и побледнел.       — Он соглашается на всё это, — мистер Бонфуа нервно сглотнул; говорить с сыном и смотреть на него ему, судя по всему, было невыносимо, — при условии, что ты…       Франциск внимательно слушал отца, не понимая. Да и не мог такой человек, как он — наивный и открытый, душой всё еще ребенок — понимать, чего от него требовали. Мистер Бонфуа решился сказать всё, как есть. Вздохнул. И как гром, прогремели над несчастным Франциском слова:       — …если ты будешь спать с ним.       Франциск несколько раз машинально кивнул, растягивая губы в своей обычной ласковой улыбке. Но когда до него начал доходить смысл сказанного, черты его резко исказились смертельным страхом и отвращением. Вначале он подумал, что, конечно, ослышался, потому что не мог говорить ему такие вещи родной отец, кто-нибудь другой — может быть, но не любимый папа́!       — Франциск, ты понимаешь меня? — спросил мистер Бонфуа.       — Но это невозможно!.. — в отчаянии прошептал Франциск.       — Мистер Брукс согласен помочь только на этих условиях.       — Но я не могу!..       — Что?! — мистер Бонфуа мгновенно взорвался из-за отказа сына. — Ты можешь! Ты же спишь с пасынком Джонса! В чем проблема?! Это то же самое!       Франциск замотал головой, прижимая ко рту ладонь и подавляя рвущиеся наружу рыдания; мелкие судороги омерзения побежали по его телу.       — Это не то же самое… я не хочу… мы с Артуром не… что ты такое говоришь?.. — пробормотал он. — Неужели нельзя что-то другое ему предложить?..       — Будет так, как я сказал! Ты сделаешь это! — разъярился мистер Бонфуа. — Чего ты добиваешься? Хочешь оставить нас без средств к существованию?! Я тебя спрашиваю?!       — Нет! — Франциск заплакал, не в силах справиться с ужасом, охватившим его при мысли, что ему даже не дано право выбора. — Не хочу! Не надо!..       Мистер Бонфуа приблизился к сыну.       — Не хочу! Не хочу!..       Отец отвесил Франциску крепкую оплеуху, желая, чтобы он прекратил истерику.       — Заткнись! Я всё решил, не ори! В этом нет ничего страшного! Многие через это проходят! Не ты первый, не ты последний!       — Папа́! Пожалуйста! Я не хочу!.. — умолял Франциск, но, осознав, что от отца он не дождется пощады, жалобно закричал: — Мамочка!..       Но за это ему прилетело больнее, чем в прошлый раз. Франциск рыдал навзрыд, уже не умоляя; он обессиленно сполз с кровати и сидел теперь на полу у ног отца. Он и не представлял, что ради денег и положения люди способны на подобные вещи.       — Твоей матери нельзя нервничать! Она беременна!       Беременна?.. Через месяц случится выкидыш, и у Франциска никогда не будет ни брата, ни сестры, которыми шантажировал его тогда отец.       — Ты понимаешь, в каком она состоянии?! Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя?! Ты первый пожалеешь, что отказался! А о будущем ребенка ты подумал?! Тебе столько лет, а ты всё еще не понимаешь, что только так в мире и обделываются дела!       Франциск долго не мог подняться и успокоиться; он стискивал руками голову, возле висков; она раскалывалась от крика и слез, но голоса уже не хватало; из груди его вырывалось лишь мученическое хрипение. Мистер Бонфуа некоторое время постоял над ним в растерянности и, вероятно, решив, что ни насилием, ни лаской юношу не утихомирить, вышел из комнаты, заперев дверь.       На утро мистер Бонфуа опять явился к сыну. Франциск не спал всю ночь: лицо его было бледно и искривлено, точно после припадка; на щеках сгустился нездоровый, кровяно-красный румянец.       — Сынок, — сдержанно обратился к нему отец, — сегодня вечером мистер Брукс придет к нам.       Франциск отупело покачал головой, едва-едва шевеля бескровными губами.       — За два-три часа я пришлю человека, который поможет тебе подготовиться. Делай всё, что он скажет.       Франциск резко вскинул голову, и впервые в жизни мистер Бонфуа увидел на его всегда кротком и милом лице такую жгучую ненависть.       — Вот сам с ним и спи, если тебе надо! А я не буду! Не буду! Никогда в жизни! — завопил Франциск в припадке неистощимой злобы.       Мистер Бонфуа подбежал к нему и, рассвирепев, схватил его за длинные волосы, стал таскать его за них и нещадно бить кулаком сына по спине и шее. Франциск свалился и закричал, как безумный. Никто-никто не хотел помочь ему!..       Вечером после многих унизительных процедур и приготовлений, приправленных подробными инструкциями, как и что он должен делать, Франциска привели в большую, заново обставленную спальню. Как только он увидал огромную кровать под балдахином, то попятился. Мистер Бонфуа, поняв, что Франциск готов убежать, попросил кое-кого из слуг привязать его сына к кровати. Как Франциск не бился и не вырывался, никого не растрогали его мольбы, его невинная, миловидная внешность.       Прислонившись спиной к изголовью, он ждал и ждал… вздрагивая от каждого звука, от каждого едва-едва вспыхивающего голоса. Сердце его тупо и часто стукало. Он тихо плакал в темноте; руки его были умело привязаны к резным колышкам. Вырваться не получалось: кровать была сработана из крепкого, прочного дуба и металла. Из одежды на нем оставалась одна голубая рубашка с искусной вышивкой бисером по краям воротника и длинных рукавов. Франциск ни о чем не думал; шептал что-то, слезы, не высыхая, текли по его лицу.       Вскоре дверь отворилась, и на пороге показался высокий статный человек. Он медленно подошел к кровати и присел возле Бонфуа. Франциск щурил глаза во тьму; он едва-едва различал чужие черты. Это был уже немолодой мужчина, в деловом костюме, с аккуратной бородкой. Он кивнул кому-то у двери, и она захлопнулась, щелкнув замком.       Франциск весь трясся от дикого, истерического ощущения. Невыразимый страх налил мутью его голубые глаза. Он дернулся, когда рука мужчины, сухая, с небольшими мозолями на подушечках пальцев, легла ему на колено и мягко скользнула вверх, по гладкому бедру, под легкую рубашку. Франциска передернуло от этого; вязкая тошнота скопилась в горле.       — Не надо, — одними губами пролепетал он.       Мистер Брукс ухмыльнулся; во мраке сверкнули его волчьи зубы и черные, как угли, глаза. Он приподнял лицо Франциска за подбородок концом тяжелой черной трости и бархатным голосом прошептал:       — Не бойся, я буду очень нежен с тобой. В первый раз всегда бывает страшно, поверь мне, потом — станет легче.

***

      — Подожди, Франциск! Я не понимаю, почему ты не хочешь говорить со мной! Стой же! — Кёркленд поймал Бонфуа за предплечье. — Что с тобой?! Посмотри на меня!       Франциск обернулся и поднял чужие, распухшие от слез глаза. В них бушевало и бурлило — отчаянно и бешено — море, рвал паруса и ломал мачты шквальный ветер, в них небо мутилось чернотой и грозами. Артур протянул к его осунувшемуся лицу руку, думал поцеловать, но Бонфуа отклонился. Губы Франциска кривила жуткая, болезненная улыбка. Они стояли возле картины Айвазовского. Но больше не было ни теплых глупых слов, ни свежего аромата орхидей и роз, ничего не осталось от былого счастья. Артур видел, что Франциск едва удерживается, чтобы не заплакать. Видел, что случилось что-то страшное, но ведь слухи о том, что семья Бонфуа разорилась, не оправдались, всё было в порядке. Так почему же?..       Франциск мягко отстранил руку Кёркленда от своего лица.       — Прости меня, Артур… — Бонфуа стиснул зубы, ему сделалось невыносимо тяжело смотреть на Кёркленда. — Прости меня, я так не могу!.. Я больше не приду!       — Да подожди же! Что я сделал?! Что произошло?! — закричал Артур, вновь стараясь ухватить его за руку, стремясь продлить хотя бы этот полный страданий момент времени — но времени с ним.       Франциск вдруг отчаянно оттолкнул Артура и надломленным, загрубевшим голосом воскликнул:       — Оставь меня! Прошу! Мне больно-больно-больно! Я не хочу с тобой видеться! Что тут непонятного?! Забудь обо мне! Я больше не подхожу тебе!       — Что ты несешь?! — возмутился Артур.       Но Франциск уже отвернулся и стремительно пошел по коридору, побежал — прочь, всё дальше и дальше. Кёркленд, задыхаясь от горя, смотрел ему вслед. Его горькие оклики застыли непророненными.

***

      Кёркленд сидел у раскрытого окна в своей комнате и глядел на темную аллею и одичавший осенний сад. Всё было пусто и глухо в его душе, всё поросло степным ковылем и жгучей полынью. Артур не хотел ни есть, ни пить, его страшно тошнило; кружилась и болела голова; он был не в силах подняться и куда-то идти. Он с болезненной ненасытимой жадностью ловил ароматы отцветающего сада, вдыхал слабый, тонкий запах растущих там роз, ирисов, гортензий и сирени. Закрывая глаза, он представлял, что Франциск опять рядом с ним. Чудеснейшее сплетение воспоминаний томило ему душу; он опять держал в руках снежно-белые, в росе ландыши и наблюдал, как Франциск наклоняется к ним и снизу блестит довольно прижмуренными голубыми глазами. Или вновь, прислушиваясь к чужому, сбившемуся дыханию, Кёркленд медленно, волнующе-нежно проводил сухими губами от плеча до запястья, по белой нежной коже Франциска. Артур воображал, будто они беседуют, и тихо проговаривал свои реплики вслух, и за Бонфуа тоже старался отвечать, но выходило у него плохо, потому что Кёркленд всегда с трудом понимал, что творится у того в душе. Оттого и влекло Артура к Франциску так сильно и непреодолимо страстно.       — Я люблю тебя, между прочим, — прошептал Кёркленд. — Кто так делает: сначала обещает, что будет рядом, а потом бросает?..       И тут он представил, что Франциск — здесь, в его комнате, и отозвался самому себе за него:       — Извини, извини меня, теперь я не уйду! Я даже не знал, как тебе плохо! Но я тоже лю…       Кёркленд уткнулся в сложенные на подоконнике руки и заплакал.       — Артур?..       Он обернулся. В комнате находилась старшая сестра. Алиса хмурила брови и качала головой: она единственная знала всё о нем и Франциске.       — Он сказал, что не хочет со мной видеться, — прошептал Артур, обращая к ней полный обиды и страдания взгляд. — Ничего мне не объяснил. Что я сделал не так?..       Алиса подошла к брату, сидящему на стуле перед окном, и положила руку ему на плечо; он же беспомощно прислонился опухшей мокрой щекой к старшей сестре, обняв ее за тонкую талию.       — Может, его родители узнали о ваших отношениях и сочли их неправильными?.. — несмело предположила Алиса.       — Нет, Франциск говорил, что в их семье нет нетерпимости, — огорченно возразил Артур.       Алиса ободряюще потрепала его по блондинистым волосам и, слегка улыбаясь, посмотрела ему в лицо.       — Значит, что-то произошло. Потерпи немного и подожди, он сам придет, — мягко уговаривала она младшего брата.       Артур упрямо поджал губы:       — Он меня просто бросил!       — Если до этого не было никаких признаков охлаждения с его стороны, то такая внезапность показывает, что с ним что-то случилось.       — Тогда он мог объяснить!       Алиса пожала плечами и ответила:       — Видимо, не мог. Такое бывает, Артур. Есть вещи, о которых тяжело сказать даже самым близким. Потерпи.       Она присела перед ним и, приставив палец к губам, тепло проговорила:       — А пока, я схожу к нему и выспрошу. Договорились?..       Артур со слезами на глазах покивал головой и заставил себя улыбнуться:       — Договорились.       Через неделю ходатайства она принесла ему дурные вести: Франциск передавал, что не желает видеть Артура и что причина их разрыва одна — они больше друг другу не подходят. Даже Алиса не умела растолковать, что значило «не подходим друг другу больше». Однако было кое-что и хорошее: она вложила несчастному, поникшему Артуру в ладонь маленький мешочек.       — Я попросила для тебя, — смущенно произнесла Алиса. — Когда Франциск услышал, что это — я передам тебе, он очень обрадовался и дал с охотой. Но не сочти за унижение. Все люди имеют свои слабости.       — И ты? — печально усмехнулся Артур.       — И я.       Он открыл крошечную сумочку, сказочно вышитую бисером и аккуратными цветочками: там лежал локон длинных пшеничных волос, перетянутых синей лентой.

***

6 лет назад

      — Примите наши соболезнования, — мистер и миссис Бонфуа сочувствующе кивнули Артуру, который теперь оставался полноправным распорядителем половины отцовского капитала. А из-за того что Алиса слегла в постель после смерти матери, он был еще и единственным хозяином дома на этом невеселом празднике отпевания и поминок.       Кёркленд учтиво поблагодарил их и со слабой надеждой поискал глазами за их спинами, но сына вместе с ними не оказалось. Артур разочарованно вздохнул.       — Шарлотта была чудесной женщиной, как же так?.. Если бы не смерть мистера Джонса, ее эпилепсия не обострилась бы, — Франсуаза утерла глаза платком. — Мне так жаль.       Кёркленд ничего не ответил. Среди гостей, облаченных в черное, он выискал взглядом растерянного и заплаканного Альфреда, держащего за руку младшую сестренку. Алу и Мэттью было по шестнадцать, Эмми — всего лишь тринадцать. Артур с печалью в сердце отвернулся. Вся семья осталась на нем одном. Он чувствовал, какая страшная ответственность легла на его плечи, и боялся, потому что был слишком молод, а рядом — ни одной близкой души.       Гости постоянно прибывали, и Артуру, которому всё это казалось в тягость, необходимо было здороваться, принимать их утешения, поддерживать беседу. В зале, где устраивались поминки, люди сдержанно переговаривались, держались нарочито скромно и печально. Артур раздражался — бессмысленный ритуал угнетал его, причинял еще больше страданий.       Однако внезапно встреча знакомых была прервана звонким криком Альфреда. Кто-то подошел к Алу и Эмми и стал, видимо, расспрашивать их о чем-то, в разговоре неловко упомянув о погибшем в аварии отце и похороненной только что Шарлотте. Как одинокий, покинутый матерью волчонок, с огромными, одичавшими в горе глазами, Альфред бросил сестру и зарыдал:       — Мама! Папа! Где мама?! Я не хочу так! Я хочу, чтобы у меня были папа и мама!.. Я не хочу вот так!.. Это неправда! Неправда! Неправда!..       Он упал на колени и страшно, не своим голосом закричал. Молчаливая Эмми стояла возле брата и взирала на него пустым, недетским взором. Артур поспешил было к Альфреду, но его опередил кто-то другой. Ала обнял чужой человек и, тоже сотрясаясь от плача, говорил ему что-то — сбивчиво, обещая и прося. Окружающие со сдержанным недоумением наблюдали за всей сценой.       Кёркленд остановился. Альфред утихал в объятиях Франциска. Бонфуа поднял голову и глазами, стеклянными от остановившихся слез, посмотрел на Артура. Они не виделись четыре года. Четыре года эти показались вечностью!..       Когда гости разошлись, а близнецы и Эмми заснули после долгого тяжелого дня, Артур и Франциск остались одни.       Они стояли в коридоре возле окна, около картины Айвазовского. На дворе обрызганная молочным светом бледных, дремлющих звезд плыла ночь. Артур не решался заговорить первым, боясь, что Франциск опять скажет, что не может остаться, опять бросит его одного. Кёркленд был слишком изнурен и разбит, чтобы бороться за свое счастье. Он потерял отца, потом отчима, который стал ему ближе, чем родной отец, он утратил мать; Артур остался единственной опорой Алисе, Мэттью, Альфреду и малютке Эмми. И теперь его сердце разрывалось при мысли о том, что Франциск снова покинет его. Артур думал, что научился жить без него, но тщетно! — он любил его, также отчаянно и беззаветно — нет! еще сильнее! сильнее!       Вообще чуткий к чужим чувствам Франциск не мог не понимать, что ощущает любимое им существо. Он вздохнул и, отойдя от стены, взглянул на картину.       — Шесть лет прошло, а море так и не утихло. Странно, да? — тихо спросил Бонфуа.       Артур покривил губы в горькой усмешке, провел ладонью по бледному лбу.       — Если бы оно могло не страдать, то не страдало бы, — Кёркленд тоже встал, плечом к плечу, рядом с Бонфуа и посмотрел на полотно, на вздымающиеся свирепые волны и опасно накренившееся судно.       — Если бы уметь жить так, чтобы никогда не чувствовать боли, можно было не бояться смерти.       — Почему ты ушел от меня?.. — Артур с му́кой во взоре обратился к Франциску; губы того дрогнули и растянулись в грустной улыбке. — Ты разлюбил меня?       — Нет! — Бонфуа испуганно повернулся к Кёркленду. — Разлюбить тебя? Да как я мог?!       — Тогда почему?..       — Я плохо поступил, Артур. Я был очень молод и думал, что люди в большинстве своем живут честно, но нет!.. — Франциск удрученно замолчал, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Я был разочарован и огорчен, я не хотел, чтобы ты видел меня таким…       — Я люблю тебя! Мне всё равно! Даже если ты сделал что-то плохое, я бы никогда не разлюбил тебя! Ты должен был мне верить!       — Я… побоялся… — Франциск печально, с надрывом улыбнулся.       В глазах его, при слабом свете, море было кротким и спокойным, в его легкой нежной ряби отражалась огромная прекрасная луна, а небо было засеяно чистыми частыми звездами.       — Я же, помнишь, говорил тебе, — Бонфуа стал утирать рукавом слезы, — что довольно-таки труслив. И не подхожу для плавания на кораблях в открытом море.       — Ты говорил, что не станешь бояться, если я буду рядом!       Франциск осторожно взял бледное лицо Артура в свои ладони, погладил пальцами его нежную кожу. Бонфуа смотрел в его зеленые, темные от влаги глаза — с любовью и раскаянием, с сильным до страдания чувством.       — Я обещаю, что больше не буду бояться. Я обещаю… — прошептал Франциск.       — И останешься со мной навсегда?..       Бонфуа с мучительной радостью кивнул:       — Да, навсегда-навсегда.       Артур привлек его к себе и мягко обнял. От Франциска пахло духами, которые Кёркленд когда-то ему подарил. Пахло орхидеями и розами, сладко и томительно пахло черемухой, жасмином и бергамотом.       Апельсиновым цветом.

***

      Эмили, неподвижно застыв, сидела в коридоре, у комнаты Альфреда, в слезах. За окном дышала и плакала одичалая печальная ночь. Девушка завороженно смотрела на картину Айвазовского. На бурю, на страшный безысходный шторм.       На корабле люди кричали, молили бога о спасении, боролись со свирепым ветром, их сносило яростными волнами с палубы в океан, они тонули и рыдали. Молния и гром раскалывали черное небо. Там умирали, умирали… Эмили неотрывно глядела на картину, и она не догадывалась, что полотно это хранит чью-то боль, чье-то неизбывное в страданиях счастье.

***

      — Прошу, господа, присаживайтесь, — мистер Брукс, несмотря на позднее время, был очень бодр, при своей всегдашней трости и безукоризненном внешнем виде. Он указал гостям на небольшой диван, а сам устроился в удобном черном кресле, закинув ногу на ногу.       Франциск всё время держался позади Артура, и, казалось, старался как можно ниже опустить голову, чтобы спрятать свое лицо. Кёркленд в беспокойстве и недоумении посматривал на него. Когда они уселись, Брукс с веселенькой усмешечкой в черных, прищуренных глазах принялся изучать Артура и Франциска. Бонфуа был бледен, как платок, и не смел поднять глаз. Пальцы его судорожно перебирали край рукава, тисненный золотыми цветочными узорами.       — Вы же знаете, зачем мы пришли, — наконец твердо заговорил Кёркленд.       Брукс испытующе глядел на Франциска; он, вероятно, намеревался хотя бы раз перехватить его взгляд, но ничего не получалось: Бонфуа если и поднимал глаза, то только на Артура.       — Что ж, — мистер Брукс расслабленно откинулся на спинку кресла, узловатыми пальцами ощупывая резной набалдашник на своей трости. — Могу предположить.       — Вы понимаете, что это незаконно! — вспылил Артур. — Об этом узнают!..       — И что? — старик иронически рассмеялся. — Мистер Кёркленд, не горячитесь. Я понимаю, что в вашем возрасте еще трудно держать себя в руках…       Артур вспыхнул от ярости:       — Вы должны отпустить Ивана, это неправильно!       — Мы найдем способ, чтобы об этом узнали. Вы думаете, что с вашими связями вам всё позволено. Но у мистера Кёркленда и у меня тоже есть друзья — не хуже ваших, — заговорил вдруг Франциск.       Брукс хмыкнул и с интересом подался вперед. Из-под пшеничной волнистой челки на него блеснули синие упрямые глаза Франциска. Старик постучал костяшкой пальца по своей трости. Артуру ничего этот жест не сказал, однако Бонфуа, судя по всему, понял его очень хорошо — бескровные губы его задрожали.       — Мистер Бонфуа, скажите-ка мне, — Брукс выдал неприятную, сладенькую ухмылку, — много ли помогли вам ваши связи? Может быть, связи вашего отца?       Кёркленд хмурился, явно улавливая какой-то подтекст в словах хозяина дома. Франциск выжидающе замер, глаза его широко раскрылись, а на лице изобразилось нечто странное, чего Артур никогда не видел, — смесь страха, ненависти и боли. Мистер Брукс, с удовлетворением отметив, какую реакцию производят его слова, продолжал:       — Как ваш отец был расстроен потерей состояния, боже! — старик сыто и весело рассмеялся. — Рвал на себе волосы. В таком положении люди совершают самоубийства, ведь деньги правят бал, а тот, у кого их нет, ничтожество. Ваш отец, Франциск, умолял меня на коленях помочь ему справиться с долгами, и я был милостив. Сами знаете. Вот они — ваши связи.       — Вы заговариваетесь, — Артур стиснул зубы, услыхав небрежное «Франциск» из уст этого отвратительного ему человека.       — Мы пришли сюда не за тем, чтобы выслушивать ваши мнения по поводу поведения моего отца, — довольно спокойно возразил Франциск.       — Не спешите, — отозвался Брукс, — а лучше ответьте — мне всегда было интересно взглянуть на вас в тот момент, когда ваш горячо любимый «папа́» обо всем вам сообщил. Выражение лица было, наверное, такое же, как когда я впервые пришел к вам?       Артур совершенно растерялся от услышанного. Что всё это значило? Кёркленд заметил, как к щекам Бонфуа прилил нездоровый алый румянец.       — Сколько вам нужно денег за Ивана? Мы отдадим, — прошептал в ужасе Франциск, чувствуя, что начинает задыхаться. — Не трогайте его. Вам мало, что ли? Мало?..       Черные глаза Брукса, блестевшие как бы покрывшей их влажной пленкой, по-хозяйски и с наслаждением окинули фигуру Бонфуа. Старик усмехнулся и не без досады щелкнул языком.       — Я бываю иногда очень небрежен. Выбираю чудесные цветы, но выбрасываю их раньше, чем они завянут. А можно было бы любоваться ими намного дольше. Намного дольше… — Он прикрыл глаза; из-под его узких губ показались зубы; он смеялся, — Франциск, прекрасный парфюм. Мне всегда нравился ваш вкус.       Бонфуа вдруг вскочил с места, как ошпаренный. Артур хотел было удержать его за руку и успокоить, но Франциск высвободился от него и отвернулся.       — Прошу прощения, мне сегодня не здоровится. Где у вас уборная? — пролепетал Бонфуа, пряча бледное лицо за длинными волосами.       — Вы найдете.       Артур дивился всему, что слышит, и не знал, что предпринять. Несомненно было, что Брукса и Франциска связывало что-то в прошлом, но Бонфуа никогда не рассказывал об этом. А если и было что-то, то почему Франциск так мучительно и остро реагирует на слова старика? Оставить Франциска одного в таком состоянии Артур не желал, но и уйти с пустыми руками было невозможно. Однако Брукс разрешил его сомнения, задав вопрос:       — А сколько бы вы могли предложить мне за эту грязную проститутку? В долларах.       Кёркленд едва удержался, чтобы не плюнуть ему в лицо, но всё-таки стал отвечать. Франциск вышел из комнаты, оставив Артура одного.

***

      Сердце в Бонфуа разрывалось на части от унижения и горя. Именно этого он и боялся больше всего: что хозяин дома при Артуре начнет распространяться об унизительном «договоре», заключенном с Бруксом отцом Франциска. Бонфуа стоял на небольшой площадке, широкая мраморная лестница с которой вела в вестибюль. Он никак не мог унять озноб и слабость во всем теле; беспомощность и злоба опаляли ему лицо. Он с трудом переводил дыхание.       Но вдруг Франциск опомнился и огляделся. Ни души. Тогда он быстро пошел, стараясь ступать тихо и осторожно, по коридору, вглубь дома Брукса. Он приблизительно помнил, где и что находится, и даже мог предположить, в каком месте есть возможность содержать пленника. Свет во многих местах был выключен, вдоль коридора и в небольших закутках иногда попадались светильники в бумажных, узорчатых абажурах тончайшей работы. Большая часть дверей, которые Франциск пытался открыть, оказалась запертой. У Брукса не было семьи; он жил очень уединенно. Бонфуа начинал сильно нервничать: он отсутствовал уже долгое время, и это, конечно же, не могло не вызвать подозрений. К тому же, даже если Франциск отыщет Брагинского, как они с Артуром выведут его отсюда? Им не позволят.       — Иван!.. — несмело позвал Бонфуа, потом замер, прислушиваясь.       Казалось, он блуждает по заброшенному, темному замку, едва-едва освещенному лунным сиянием из высоких стрельчатых окон.       — Иван! Ты здесь?! — уже громче покликал Франциск.       И вдруг — ужас и радость! — он услышал, как ему отозвались.       — Я тут! Помогите!..       Бонфуа побежал на голос и остановился перед глубокой нишей, ведущей в тупик. Дверь, которую он отыскал там, имела небольшое узкое окошко на уровне пояса — оно открывалось. А вот сама дверь была заперта.       Франциск присел на корточки и заглянул в оконце; в него, по всей видимости, передавали Ивану питье и пищу.       — Это Франциск! Вы меня помните? Мы виделись на дне рождении Эмми! — оживленно зашептал Бонфуа. — Мы с Артуром приехали, чтобы выручить вас!       — Спасибо, спасибо! — за дверью раздался слабый и встревоженный голос Брагинского; в голосе этом звучали бесконечная усталость и надежда на избавление.       Франциск несколько раз изо всех сил дернул за дверную ручку, но тщетно.       — Неужели нельзя открыть? — перепугался Бонфуа и снова присел возле окошка.       В узком просвете двери возник чей-то большой глаз, обрамленный светлыми ресницами, и край белой кожи.       — Не выходит, я пробовал, — печально вздохнул Ваня.       — Как вы там? Вам очень тяжело? Алиса будет наказана за это! Да она уже наказана! Знали бы вы, как она раскаивается и как все ее ненавидят!       За дверью раздался тихий искрящийся смех. Франциск очень удивился.       — Да, она уже наказана. Но я не злюсь, и вы не обижайте ее ради меня, — вдруг попросил Иван.       — Что значит «не обижайте»?       — Я хочу, когда вернусь… — голос Брагинского внезапно пресекся, словно обрубили его, — когда вернусь, чтобы мы стали семьей. Чтобы когда все смотрели на мисс Кёркленд и на меня, то не вспоминали бы об этом…       Бонфуа был растроган до глубины души.       — Не бойтесь, я вас не оставлю! — убежденно заверил его Франциск. — Я понимаю, как вам теперь тяжело! Как больно!       — Понимаете?.. — Ваня снова немного рассмеялся. — Спасибо, но вряд ли вы по-настоящему понимаете…       — Вы ошибаетесь, этот ублюдок… он тоже — меня… — Франциск вдруг не выдержал, и слезы покатились по его щекам от вспыхнувших с новой силой воспоминаний. Странно! — рядом с Ваней, даже в таком ужасном положении сердце было спокойно и храбро и не страшилось. Казалось, что всё можно преодолеть добротой и любовью. Франциск вдруг понял, каким-то смутным предощущением догадался, почему Альфред так любит Ивана, почему привязались к нему Эмили и Мэттью, почему ради него старается и бьется изо всех сил Артур.       Иван молчал, не прерывая тихого, почти очищающего плача Франциска.       — Мистер Бонфуа, уходите отсюда скорее. Если вы говорите правду, то вам здесь причинят много вреда. Всё равно вы ничего теперь не сделаете. Только скажите Алу, чтобы не переживал обо мне… и еще…       — Я тебя не оставлю! Вот погоди!.. — Франциск со всей силы дернул за ручку, толкнул дверь плечом.       — М-мистер Бонфуа, не нужно, идите уже!.. Только передайте Алу вот это… — испуганным шепотом попросил Иван.       Франциск опустил взгляд на оконце: Брагинский протягивал ему туда золотой крест с цепочкой. Бонфуа бережно принял его и осторожно спрятал в карман.       — Я передам, передам! — горячо заверил его Франциск. — Но и вас я хочу ему передать тоже! Не бойтесь! Сейчас я как-нибудь открою дверь…       — Ах, вот вы где, Франциск!       Бонфуа резко обернулся на голос. Перед ним стоял мистер Брукс. Он неспешно, прогуливающейся походкой остановился напротив двери, не входя в нишу. Он игриво грозил Франциску пальцем:       — Ай-яй-яй! Куда это ты забрался, нехороший мальчик?!       Бонфуа оказался в ловушке: уйти из ниши он мог, только миновав Брукса. Объятый ужасом, Франциск прижался к двери и стиснул зубы. Сначала он подумал, что ведь перед ним — дряблый старик и справиться с таким противником ничего не стоит, да и не осмелится Брукс… но Бонфуа вдруг ощутил, что от животного, дурманящего страха не способен и пальцем шевельнуть. Он дрожал, как в ознобе. Его тело само вспомнило всю ту боль и жестокость, что пришлось изведать, и никакой разум не в силах был двинуть его навстречу зверскому мучителю. Брукс явно заметил чужое смятение и беспомощность.       — Что ж, великолепная идея! Франциск, не желаешь составить Ивану компанию? Раз уж ты сам сюда пришел! — ухмыляясь, проговорил он.       Бонфуа судорожно замотал головой; голос его срывался каждый раз, когда он пытался ответить. Он припал всей спиной к двери, за которой находился Иван и который всё слышал.       — Отойдите! — воскликнул Франциск; он диким и неподвижным взором, как загнанная жертва, следил за Бруксом.       — Пойдем, у меня и для тебя найдется чудесная комната! — засмеялся тот, медленно и лениво приближаясь. — Ивану не будет так одиноко.       — Нет! Не подходите! — пресекающимся голосом закричал Франциск.       Он выставил перед собой свободную руку, собираясь защищаться, но Брукс, раззадоренный этим жестом, бросился на Франциска и с силой, неожидаемой от его сухощавого, немолодого тела, перехватил двумя руками свою черную трость за противоположные концы, а ее серединой сдавил Бонфуа горло и пригвоздил его к двери. Франциск почувствовал, что Брукс сейчас задушит его. Он стал отчаянно вырываться, но все его усилия оказались напрасны. Ужасная боль, идущая от пережатого горла, расходилась жгучими волнами по всему телу. Колено мужчины протиснулась между его ног, и Брукс всем телом навалился на Франциска, губами припадая к его шее.       — Да, от вас всегда так хорошо пахнет, — осклабился старик.       Внезапно Франциск почувствовал, что в дверь с той стороны яростно колотят кулаками.       — Отпусти его, подонок! Урод! — разгневанно кричал Брагинский.       Хозяин дома только хохотнул на его угрозы:       — Сколько энергии! Но ничего — три дня без еды и воды уймут тебя. Франциск, что, нечем дышать? Так ты попроси хорошенько, чтобы я тебя пожалел. Как ты раньше всегда меня просил!       Бонфуа лихорадочно скрюченными пальцами хватался за жилистые руки Брукса, за трость, душившую его, и плакал, почти не имея возможности выдавить из себя ни звука. Он корчился и задыхался; силы стремительно покидали его. Грудь его вздымалась быстро и тяжко, как в агонии. Франциск беспомощно уронил онемевшие руки. Старик целовал его в висок, покрытый холодной испариной, влажными хозяйскими поцелуями и твердил:       — Ну-ну, слезами горю не поможешь.       Франциск уже почти терял сознание от боли; он втягивал в себя воздух с хрипом и неестественными усилиями.       Но вдруг кто-то коснулся опущенной руки Франциска, его дрожащих пальцев. Касание это было горячо-отчаянным и нежным, а в ладонь Бонфуа что-то настойчиво втолкнули. Франциск, едва соображая, сжал какую-то тяжелую и продолговатую вещь, цилиндрической формы. Он стиснул зубы.       — Мистер Кёркленд не дождется тебя, Франциск. Пойдем повеселимся, а?..       Бонфуа дернулся всем телом и, собрав последние остатки сил, ударил Брукса по голове металлическим предметом. Старик отшатнулся и на мгновение ослабил хватку, но обезумевшему от ужаса Франциску хватило и этого. Он яростно оттолкнул Брукса и бросился бежать. Старик в досаде приложил ладонь к месту ушиба, а темный злой взгляд его нашарил в углу, возле двери высокий арабский подсвечник, которым огрел его Франциск. Старик жестоко усмехнулся. Брагинский выглянул в узкое окошко и, удостоверившись, что Бонфуа спасся, поспешно скрылся.       Франциск добежал до кабинета, у входа в который ожидал его и Брукса Артур. Кёркленд начинал сильно беспокоиться и подумывал уже пойти поискать Бонфуа, но тот сам едва не упал ему прямо в руки.       — Что с тобой?! — воскликнул Артур, когда увидел заплаканное лицо Франциска. Бонфуа обнял его и напугано прижался к нему, сотрясаясь всем телом.       Пока Артур утешал Франциска и старался расспросить, что случилось, к ним присоединился и Брукс. Глядя на них, в особенности на Бонфуа, в страхе спрятавшегося в объятиях Артура, он покачал головой, лукаво улыбаясь.       — Что вы ему сделали? — дрожащими от бешенства губами спросил Кёркленд. — Я вас убью, сволочь! — Однако Франциск так сильно обнимал Артура, что не давал тому двинуться с места.       Брукс предупредительно прищурил злые угольные глаза.       — Не стоит, мистер Кёркленд. Я вам советую убраться отсюда подобру-поздорову. Денег бы я всё равно от вас не взял, у меня самого их хватает в избытке, — видя, что Артур собрался возразить, он добавил: — Альфред уже потерял свою драгоценность. Вы тоже ее потеряете, если не покинете этот дом и не перестанете совать свой молоденький веснушчатый носик во взрослые дела.       Кёркленд кипел в неистовом гневе, но тихий шепот и слезы Франциска отрезвили его. Он промолчал и, взяв Бонфуа за руку, развернулся и пошел вместе с ним прочь.       Когда их автомобиль уже проезжал по аллее возле особняка Кёрклендов, Артур вдруг попросил шофера остановиться и не подвозить их к самому входу. Было тихо и темно; зимняя прохлада покалывала в легких; деревья тянулись оголенными черными руками к далекому золотому лезвию ущербного месяца; до рассвета оставалась пара часов. Артур внимательно следил за Франциском и ждал, когда тот наконец заговорит. В сумраке автомобильного салона и во мраке ночи Кёркленд еще не успел рассмотреть растекшихся у него на шее гематом. Бонфуа с болью во взгляде изучал что-то лежащее на своей ладони; вскоре он поднял голову на Артура.       — Я видел Ваню, он дал мне вот это, — Франциск кивнул на крестик, который держал в руке. — И он…       Артур тревожно нахмурился. Кёркленд тоже был очень расстроен, что ничего не вышло. Но еще ужаснее было думать о том, как опечалится при этом известии Альфред.       — Как он там? — неловко спросил Артур.       — Разве можно чувствовать себя хорошо в его положении? — грустно улыбнулся Франциск.       — Ты мне так и не расскажешь, что случилось? Почему ты плакал и так напугался? — Кёркленд преградил Бонфуа дорогу.       Франциск тоже остановился; лицо его исказилось страданием и печалью. Он вздохнул, как бы решаясь на что-то, взял Кёркленда за руку и с той же нежной, грустной улыбкой сказал:       — Я тебе расскажу всё. Только обещай, что не будешь делать глупости?       Артур кивнул головой:       — Обещаю. Глупостей делать не буду.       Франциск рассмеялся и прильнул к его плечу:       — Ты как будто пытаешься построить фразу так, чтобы потом была возможность отречься от обещанного. Артур, тот человек…       Из дома выбежал Альфред. В особняке многие окна были освещены. Никто не спал, все ждали возвращения Артура и Франциска. Ал сначала ринулся навстречу прибывшим, но, чем ближе он подходил, тем яснее различал, что Вани с ними нет. Джонс шел всё медленнее и медленнее, пока наконец не остановился — один под небольшим фонарем, у вымощенной камнем дорожки. Забытая улыбка застыла на его губах, и глаза глядели перед собой, ничего не видя.       Иван не вернулся домой.