Золотой и белый

      Альфред мог бы догадаться обо всем с самого начала.       Открывалось серое, зимнее утро. Перед Джонсом, всего в шести-семи шагах, прямо на рельсах, стоял мистер Брукс. В одной руке он держал карманные часы на цепочке, мерцавшие в предрассветном сумраке мертвенным золотом, в другой, вытянутой, — сжимал револьвер, направленный в голову Брагинского.       — Ваня!.. — с мучением пролепетал Альфред, не веря своим глазам; два месяца разлуки! два месяца он не видал его!       Иван стоял к нему спиной, сбоку от железной дороги, ссутулившись и пришибленно, жалко опустив голову, как бы в любую секунду ожидая удара. Рукава его пиджака, почти висевшего на нем из-за чудовищной худобы, были закатаны до локтя, и на бледной коже ясно проступала частая россыпь черных, мелких, как ягоды смородины, кровоподтеков.       — Не сто́ит, мистер Джонс, делать резких движений, — Брукс покачал головой, и его совершенно седая борода насмешливо шевельнулась; черные глаза сверкали, как чешуя змеи. — Не двигайтесь. Вы же не хотите, чтобы я вышиб мозги вашему прелестному соловью?       Альфред видел, что Ивана всего трясет — мелкой, лихорадочной дрожью, — и чувствовал, что такая же дрожь — овладевает и его, Джонса, телом, а по спине катится крупный горячий пот. Брукс глядел на часы, точно рассчитывал время, и кусал губы, отчего его густая борода и усы приподнимались, как у насекомого.       — Здешние поезда всегда ходят исправно, не опаздывают и не спешат. Не правда ли, Иван? Вы-то должны знать.       Брагинский с почти заискивающей покорностью держал в руках черную трость мистера Брукса, с желтым набалдашником из слоновой кости. Рука Ивана, которую обтягивала черная узкая перчатка, тихонько дрожала от привычного, отупелого, животного страха.       Да, Альфред догадывался обо всем с самого начала. Он всегда знал, что так всё и будет, так всё и закончится, что он будет стоять здесь, у этого ужасного дома, возле этой железной дороги, стремящейся вдаль, за горизонт, перед этим страшным человеком.       — Ваня, — снова позвал Альфред; голос у него хрипел и обрывался от волнения, страха и боли; как нить, рвался от наступавших слёз.       Иван вдруг встрепенулся, словно очнулся от глубокой задумчивости, и чуть повернул голову в сторону Брукса. В ухе его таким же мертвым золотом, как цепочка на часах старика, блестела серьга с большим кроваво-красным драгоценным камнем.       — Ну что вы, Иван? Не бойтесь! — рассмеялся старик. — Хотите взглянуть на него? Так вперед! Перед смертью надо ведь обязательно взглянуть на него.       Джонс судорожно сжал дверцу автомобиля, за которую держался, боясь упасть. Сердце его сделало удар, другой и — точно оборвалось. Иван порывисто обернулся к нему —

***

      Но как он там оказался?..       Нет, нет, немного раньше…       Альфред стоял в маленькой гримерной, в полумраке, вжавшись в обволакивающее, шелковое нутро вешалки с костюмами и женскими платьями, пахнущими ярко-приторными духами, сценой и роскошью. Букеты цветов, стоявшие на столике перед зеркалом, лили тяжелый, как предсмертный вздох, аромат. В руках Джонс держал заряженный пистолет. Он чувствовал, что каждую секунду готов упасть в обморок; он слышал отдаленный, как шум водопада, гул голосов и аплодисментов: представление подходило к концу. Дыхание его было тяжелым и горячим, и он обжигал им свои собственные пальцы, сжимавшие оружие. Из-за рукава с воздушным буфом он наблюдал за дверью в гримерную комнату.       Наконец позолоченная ручка вздрогнула; чуть скрипнула и поддалась дверь. Альфреда бросило в холодный пот, он снял предохранитель; палец его остановился на курке, он поднял пистолет и направил дуло на вошедшего. В полутьме он разглядел худую, длиннорукую, некрасивую женщину в багряном платье и изящной полумаске, усыпанной рубинами и жемчугом. Ему почему-то врезались в память, как открытая рана, алые, с удивительно красивыми очертаниями губы. Увидев Джонса, она вдруг вскрикнула — пронзительно, но хрипло, почти по-мужски. И тогда Альфред ощутил, как его огрели чем-то тяжелым со спины, как резко закоченели все конечности; боль, точно молния в небе, врезалась в голову, в позвоночник; он пошатнулся, выронил пистолет и только в последний момент, падая, вспомнил, что Лаура говорила ему о втором входе в гримерку этой новенькой итальянской певички.

***

      Но ведь было еще что-то до того?..       — Вы морщитесь, мистер Джонс? — Огден издал снисходительный, мерзкий смешок и даже погрозил своим белым, похожим на пухлую личинку, пальцем. — А ведь я оказываю вам большую услугу. В конце концов, я не торговец оружием.       — Вы — в сто раз хуже! — воскликнул в нетерпении Альфред. — Сутенер! Куда только полиция смотрит?!       — О, вы — прелестное дитя! — рассмеялся Огден. — Спросили бы лучше, куда смотрит Бог!       Альфред, лицо которого пылало не то от гнева, не то от негодования, не то от внутренней продолжительной лихорадки, с брезгливостью и ненавистью посмотрел на мистера Огдена. Они сидели в борделе, в одной из огороженных бархатной багровой гардиной комнате. Сутенер, тем временем, беспечно и удовлетворенно рассуждал, пересчитывая деньги, переданные ему Джонсом:       — Хотите, чтобы такие, как я, навсегда исчезли с лица земли? Что ж, тогда исправьте общество. Справедливо распределите земные блага, защитите самых уязвимых членов социума, то есть женщин и детей, чтобы первые не шли торговать своим телом, а вторые — надрываться на непосильной для них работе; устройте так, чтобы человек не был отдан всецело на растерзание судьбы и мучительного голода, подайте ему руку, ободрите его дружеским словом в час невзгод и страданий, сделайте так, чтобы убийство и воровство не являлись больше выходом и побегом от унизительной нищеты, а правосудие и закон предстали бы милосердными родителями, которые и любят, и карают, но, несомненно, дают надежду на исправление, и тогда, может быть, надобность в нашей братии отпадет сама. А засадят меня за решётку, так на мое место придут сотни других — да еще хуже, еще злее. Нет, вы — ребенок и не понимаете жизни! А зачем вам, к слову, пистолет?..       — Кто это?       Альфред слегка отодвинул гардину и выглянул в главный затемненный зал, откуда доносились громкая музыка и пьяный смех проституток. За одним из столиков сидел Гюнтер Майер. Он был одет в строгий черный костюм, но, впрочем, очень бледен, встрепан и небрежен; беседовал с какими-то людьми, лица которых Альфред плохо различал. Гюнтер улыбался и пожимал своим собеседникам руки: видно было, что они договорились о крупной сделке.       — Кто это? — в суеверном ужасе прошептал Альфред.       Огден тоже приотодвинул гардину, потом с недоверием перевел взгляд на Джонса.       — Да так… один немец, у него брат — полицейский…       — Полицейский?! — Альфред вздрогнул; в нем шевельнулась тревога и то чувство, которое возникает у человека, неосторожно приблизившегося к чужой страшной тайне. — Как же его зовут?       — Ну, этого я не знаю, — маленькие черненькие глазки мистера Огдена так и забегали.       Он лгал. Альфред с отвращением в душе отвернулся.       — Оружие мне нужно сегодня к десяти вечера. У вас есть два часа. Сделайте всё в лучшем виде.       — Как скажете, мистер Джонс, — лилейным голоском отозвался Огден.       Альфред выскользнул из комнаты за бархатной гардиной, прошел коридором к залу и снова заглянул туда, уже с другого угла. Гюнтер накидывал на плечи широкое пальто и собирался уходить. Его собеседники уже успели скрыться. Да, Джонс не ошибся: это точно был он — Гюнтер — жених Эмили. Но что банкир, с некоторым даже состоянием, делал в подобном злачном местечке? Альфред чувствовал, как в нем замирает и холодеет сердце. Как же быть? Пойти за ним? Проследить за ним? Но что он узнает? И понравится ли ему то, что он узнает?..       Но Джонс не успел всё как следует обдумать: инстинкт сработал быстрее разума, чутье — скорее размышлений. Он вышел из борделя вслед за Майером. Тот двигался, почти прижимаясь к домам, втянув голову в плечи, как вор, и изредка оглядываясь, так что Джонсу приходилось пережидать где-нибудь в тени погасших фонарей и куцых деревьев. Он узнавал район, по которому шел Гюнтер, узнавал дорогу, окна и магазины. Но когда Майер вдруг, приобретя крысиную повадку, шмыгнул в дом с серой, облупившейся на фасаде штукатуркой и выбитыми в нижних этажах окнами, у Джонса на мгновение потемнело перед глазами. Кусочки смальты уже складывались в единую мозаику, но он видел лишь отдельные ее элементы: бледное личико, окруженное золотым ореолом волос, глаза, полные неба, скорби и боли, невинные складки одежды, тонкие нежные руки… Но всей картины Джонс пока не мог объять, боялся объять.       Гюнтер вошел в дом, где жил когда-то Иван и где Альфред разговаривал с Людвигом Байльшмидтом. И еще один пазл — та странная реакция со стороны Брагинского и Майера, когда они впервые встретились на дне рождения Эмили. И кроме того, человек, который преследовал Ивана в первые дни их с Альфредом счастья, — человек с алыми, как кровь, глазами: кем же он был на самом деле? Джонс тоже вошел в подъезд и сразу же вспомнил адрес, сообщенный ему Феликсом, который на днях уехал со своим прелестным студентиком Торисом и его семьей в Литву: «Третий этаж, квартира одиннадцать».       Альфред взошел наверх и остановился на лестничном пролёте, возле небрежно приоткрытой входной двери под номером «11». Он ясно различал голоса и разговор двух людей:       — Я знаю, что делаю! Оставь меня в покое! Ты уже один раз захотел всё взять в свои руки! Помнишь, чем это кончилось? Скажи спасибо, что я не убил тебя тогда за твое предательство!       — Гилберт, я же извинился! Он говорил… он обещал… ах!..       — Э, голова до сих пор болит?! Славно он тебя кирпичом пристукнул, жаль, что не убил! Был бы тебе хороший урок.       «О ком они говорят?» — в страхе подумал Альфред. «Один голос — Майера, а второй… неужели это… Людвиг?.. Вот бы заглянуть внутрь.»       — Я не виноват, он… пообещал… а ты бы всё равно не уступил его мне!.. — со слезами и дрожью в голосе возразил Людвиг.       — «Пообещал»! — рассмеялся Майер. — Он — лукавее Дьявола, судьбы и женщины. Идиот! Теперь поди выцарапай его из рук этого старика-садиста! Я уже всё перепробовал! Впустую! Вокруг него штат охранников, он почти никуда не выходит из своего особняка, как прикажешь быть? И всё — из-за тебя! Из-за тебя!.. Мы бы могли уже давно пересекать границу Латинской Америки или Восточной Европы!       — Прости, прости, когда мы достанем его, я уж не упущу! Я сам, сам ему все ноги и руки переломаю.       — И выколешь глаза! Ха-ха!       — Да-да, всё, что прикажешь! Выколю глаза, отрежу язык, зашью рот, чтобы не перечил!       Альфред в ужасе отступил назад и вдруг ощутил, что нога его очутилась в чем-то скользком и мягком. Там лежала выпотрошенная мертвая крыса. Джонс, объятый тошнотворным омерзением, дёрнулся, ударился рукой о перила и произвел некоторый шум, совсем незначительный, но его оказалось вполне достаточно, чтобы Людвиг и Гюнтер, которого почему называли Гилбертом, смолкли.       «Черт!» — простонал про себя Джонс и бросился вниз по лестнице. За ним сверху послышались стремительные шаги, оглушительный грохот тяжелых сапог. Альфред почти с размаху припал грудью к двери подъезда, замешкался, открывая ее, и в ту же секунду почувствовал, как сзади за шею его обхватили мускулистые руки и немилосредно опрокинули на спину. Гюнтер, несмотря на отчаянное сопротивление, волок Джонса вверх по лестнице, в квартиру, как лиса тащит свою добычу в нору. Людвиг помог брату справиться с незваным гостем и прикрыл за ними дверь. Только тогда Майер отпустил Альфреда, посиневшего от недостатка воздуха и принявшегося судорожно захлебываться дыханием. Джонс сидел на полу, в полутемном, грязном коридоре, за обоями которого копошились тараканы и грызли от острого голода шпаклевку крысы.       — Так значит, ты никакой не банкир! — наконец воскликнул Альфред осипшим, неверным голосом. — Эмми будет любопытно послушать о твоих похождениях в борделе и самом нищем районе Города! Я ей всё, всё расскажу!..       Глаза у Гилберта (а это был именно он) налились кровью и засверкали, как у свирепого льва.       — Значит, это тебя Ваня любил до меня?! Тебя?! Такого жалкого урода! — ревниво выпалил Альфред — и тут же пожалел о сказанном, увидев, как резко переменилось лицо старшего Байльшмидта, как оно искривилось от исступленного бешенства.       Гилберт, звероподобно ощерившись, ударил Альфреда несколько раз кулаком по голове, не давая ему подняться и намереваясь, кажется, и вовсе убить Джонса.       — Любил до тебя?! — завопил, как ополоумевший, Гилберт, продолжая избивать Альфреда. — Он всегда любил только меня! Меня! Он всё для меня готов сделать, а тебя он только использует, ради денег!       — Не надо!.. — пролепетал Людвиг.       Старший Байльшмидт отпрянул от Джонса, с удивленной улыбочкой глядя на черный браунинг, который сжимал в руках его младший брат.       — Ты что делаешь, Людвиг?..       — Позволь ему уйти, — дрожа всем телом, попросил Людвиг. — Если прикончишь его здесь — проблем не оберемся.       — Ты сейчас тычешь в меня дулом чёртова пистолета! — срываясь на истерические ноты, крикнул Гилберт. — В своего родного брата! Осознаешь это?!       «Братья! Точно, они — братья!» — мелькнуло в уме Альфреда.       — Убери пистолет! Мы не можем его отпустить, он всё расскажет ей! — продолжал старший Байльшмидт.       — Разве это имеет значение?.. — потерянно пробормотал Людвиг. — Зачем она тебе?       — Она — всё, что у меня осталось, моя козырная карта, моя королева, моя последняя ставка! Не будь дураком, братец!       Альфред вскочил с пола и в одно мгновение, распахнув дверь, выбежал на лестницу, слыша за собой отчаянное завывание Гилберта: «Он всё расскажет! Убьем его! Убьем! Господи, да что же ты стоишь?!»       Альфред вырвался из этого жуткого обиталища страданий и нищеты, доведенной до безобразия гниющего падения, и побежал по темным, узким улочкам к борделю Огдена, возле которого был припаркован его автомобиль. Джонсу нужно было забрать оружие и немедленно ехать в театр; представление, наверное, уже подходило к концу.       Вспомнил ли Альфред об Эмили? Нет, он о ней совсем позабыл, он думал только о Ване. На щеках у Джонса проступал кровавый, болезненный румянец. Он упорно не замечал, насколько сильно и беспощадно был избит.

***

      Как же так вышло? И как всё к этому пришло?       В этом театре они были с Иваном почти два месяца тому назад, после того как Алиса ошпарила Брагинского кипятком. Алиса…       Альфред сидел в партере, в третьем ряду и неотрывно глядел на одну-единственную ложу; всё остальное для него не существовало — бархатно-пурпурные сиденья, фрески ренессансных амуров и Венер на стенах и потолке, хрустальные люстры в мириадах золотых бликов, толпа изящно одетых, переговаривающихся и рассаживающихся по местам зрителей. Воспоминания погрузили его в неподвижное, страшное забытье, совсем не похожее на то, какое бывает, когда грезишь о прекрасном, далёком прошедшем: как Ваня смеялся, лукаво скосив глаза, и что-то шептал Альфреду на ухо, и прижимался своим плечом к его, Алу, плечу, и позволял Джонсу время от времени касаться губами своего бледного, влажного от жара виска, завитков светлых волосы, крошечной родинки за ухом, позволял вдыхать странный, пьянящий аромат: тягучий — меда, прохладный — сирени и душный — ладана. Почему тот миг не мог длиться вечность?       Как-то раз Алиса через Артура передала Альфреду, что Брукс стал часто бывать в этом театре, всегда в одной и той же отдельной ложе, в бенуаре — и не один. Не один! Значит, с Ваней! И Джонс теперь посещал практически все представления в надежде увидеть Брагинского.       Его всего потряхивало, ему делалось то холодно, то жарко; он против воли тихонько и мелко стучал зубами. Альфреду, правда-правда, ничего больше не хотелось в жизни, только бы снова увидеть его, только бы знать, что он в порядке, что, может быть, он не страдает, может быть, даже счастлив. После спектаклей, во время раскатов восторженных аплодисментов и одобрительных криков, Альфред одним из первых выскальзывал в коридор, ведший в гардероб. Он надеялся хоть разок застать, как выходят Брукс с Иваном. Тщетно! Дверь, ведшая в их ложу, всегда была уже открыта, сама ложа — пуста. Джонс был вне себя от горя.       Вчера представляли «Севильского цирюльника». Завтра — «Дон Жуан» Моцарта. Сегодня же давали оперетту «Маскарад», свежий спектакль в репертуаре театра, только четыре или пять раз в месяц. Альфред почти всегда точно мог надеяться застать Ваню, когда давали «Маскарад».       Несчастный! Он никогда не видел Ваниного лица. Пока на сцене бесновались маски, пели и танцевали разряженные люди, изображая карнавал, Джонс во все глаза наблюдал за ложей (той, в которой они когда-то были с Ваней) и за бледной, тонкой рукой, высунувшейся через перила и сжимавшей маленький черный бинокль; он следил в полумраке, как за божьим чудом, как за воскресением Лазаря, за этими длинными, гибками пальцами, за этим знакомым изломом запястья. Это была его рука! Альфред ощущал себя на вершине блаженства, по телу его растекалось такое тягучее томление любви и восторга, что он даже открывал свою душу музыке и словам, которые звучали со сцены, залитой игрою света и тени. Он почти захлебывался от сверхъестественно высокой нотой чистейшего серебра певицы, исполнявшей роль Нины, несчастной жены, которая будет убита мужем из ревности, как Дездемона — Отелло, от ее колоратуры и непревзойденной техники; насыщался ее грудными нотами. Его волновали мощные баритоны и нежнейшие сопрано, доводили до физической дрожи широкие, бурлящие, как бы согревающие ноты и обоятельный тембр одной из масок — той самой итальянской певички, — высокой, тощей, угловатой в своем ярко-красном платье, с понуро опущенными длинными руками, некрасивой. Она была похожа на цветок, когда-то полный благоухания и яда любви, но теперь тронутый белизной смерти. Но Альфред почему-то несколько раз отводил взгляд от милой ему ложи, от беломраморной руки, небрежно сжимавшей бинокль, и глядел на красные, резко очерченные губы, похожие на кровоточащую рану.       На этот раз после представления Альфред не спешил уходить из театра. Он уже давно задумал убить мистера Брукса, нужно было только всё рассчитать.       Недавно он выяснил, что Брукс имеет немало любовниц среди актрис. Одной из них была молоденькая итальянская певица, у которой старик часто бывал, один, без охраны, ничего не боясь. Лаура — подруга Альфреда, тоже актриса — дала ему пропуск за кулисы, на своё имя, и обещала предупредить, когда Брукс захочет посетить свою иностранную любовницу, и тогда Альфреда должны будут пропустить через черный вход с букетом цветов, в которых он заранее спрячет пистолет.       «Да, я затаюсь в гримерке и пристрелю его!»       Джонс прошел в то отделение здания, где находились гримерные комнаты и хранились декорации. Он быстро шел по узеньким коридорам, стараясь не привлекать к себе внимания. Вот гримерка Лауры, затем — актера из Австрии, о котором она говорила, а в самом конце коридора…       Вдруг кто-то засмеялся — хриплым, отталкивающим, как будто прокуренным голосом. В паутинном полумраке итальянская певица, еще не успевшая снять маски, усыпанной рубинами и жемчугом, схватила Альфреда за плечо и прижалась к нему всем телом. Джонс вздрогнул, охваченный брезгливостью и раздражением, и выставил перед собой руку, чтобы отгородиться от нее. От актрисы приторно, до тошноты пахло орхидеями, розами, малиной и еще каким-то ядовитым дурманом, но она была ему противна. Альфред любил только Ваню! Певица что-то шептала на мелодичном, нежном языке, видимо, итальянском, и даже хотела поцеловать Альфреда насыщенно-красными, в полумраке — страшная, кровавая рана — губами, но Джонс возмутился подобной выходкой и довольно сильно толкнул её локтем в грудь. Певица вдруг отвернулась и стала кашлять, прижимая тонкую руку, с уродливо-костлявым запястьем, к искривленному болью рту. Альфред быстро шел по коридору, к черному входу.       Ему показалось, что за полуотворенной дверью в последнюю гримерную комнату стоял какой-то человек с заостренной, мефистофельской бородкой.

***

      Нет, чуть раньше, раньше…       Это был их первый семейный обед со времени ухода Ивана. Были Артур с Франциском, он, то есть Альфред, и Мэттью с… Николаем. Если бы Ал знал, что близнец притащит своего ненаглядного, ни за что бы в жизни не согласился обедать дома. Коля сидел прямо напротив Джонса, и его стального оттенка глаза, с острыми, как металлические иглы ресницами, так и кололи Альфреда в самое сердце, так и леденили его с головы до кончиков пальцев.       — А где же Эмми? — спросил Франциск, стараясь хоть немного разрядить обстановку; по правде говоря, после возвращения из дома Брукса ему было очень тяжело смеяться и дурачиться, как прежде; особенно теперь, когда Артур узнал обо всем. — Она бы нам сыграла на пианино!       В Кёркленде тоже произошла значительная перемена: он стал сосредоточеннее, и задумчивее, и как будто внимательнее к Бонфуа, старался предупреждать каждое его желание, почти не грубил и не прекословил ему. Альфред и заметил и не заметил эту метаморфозу. В конце концов, у него своих проблем хватало.       — Она — со своим женишком. Пускай, — отмахнулся Артур, затем — настороженно покосился на Альфреда. — Как ты, Ал? Совсем дома не бываешь, трубку не берешь.       — Да, Ал, mon ami, ты таешь на глазах. Скоро один скелетик от тебя останется! — поддержал Франциск. — Покушай что-нибудь, прошу. Наш повар сегодня постарался на славу: настоящая французская кухня! En entrée (на закуску), дыня в портвейне и розовые креветки, ensuite (затем), красный тунец с салатом, а на десерт, кажется, шоколадный мус. Тебе ведь он всегда нравился, правда, Альфред?       Альфред рассеянно поглядел на Франциска, и тот поразился, какие густые тени залегли у юноши под ресницами, как похудело и побледнело, несмотря на глубокую смуглость кожи, его лицо; казалось, беспрерывный жестокий жар снедает Альфреда изнутри. Джонса почти не покидало утомленное, тяжелое состояние, иногда его пробирал озноб; он то мгновенно раздражался и вспыхивал, то впадал в тупоумное, бесстрастное отчаяние.       — Извините, мне нужно отойти. Мама звонит, — вдруг сказал Николай и стал подниматься из-за стола; Мэттью торопливо и умоляюще пожал Брагинскому белые тонкие пальцы, но тот был подчёркнуто холоден к возлюбленному, поэтому рука его осталась безжизненной и безответной.       «Это из-за Вани, — подумал между делом Альфред, — наверное, Мэттью очень грустит».       Когда Николай вышел из гостиной, где накрыли для обеда стол, Артур вдруг поспешно, понизив голос, обратился к Альфреду:       — Послушай, Ал, я только хочу сказать, что ты всё делаешь правильно. Не нужно этих угрызений совести, чувства долга, ответственности. Это тебя только мучает. Зачем убиваться по тому, что не вернешь!       — Артур… — расстроенно нахмурился Франциск.       — Пожалуйста, не вмешивайся, — возразил Кёркленд. — Так вот: не за чем убиваться по тому, что не воротишь, верно?..       Альфред, слабо, в общем-то, соображая, о чем говорит старший брат, кивнул.       — И я очень рад, — продолжал осчастливленный Артур, — что ты решил… — он подбирал нужное слово, — немного развеяться! Мир ведь клином на нем не сошелся. Не дергай меня за рукав, Франциск! Лучше будет, если Альфред у нас помрет с голоду и тоски?!       Бонфуа, бледный, поджал губы и опустил глаза — опустил их, в первую очередь, для того, чтобы не видеть пронизывающего взгляда Альфреда.       — Так, это что-то серьезное или одноразовая интрижка? — расспрашивал Артур. — Нет-нет, не отвечай, это сугубо твое дело, просто знай, что так будет лучше для всех. Скажи, Мэттью?       — Да, Альфред, — поддакнул Мэттью. — Ты плохо выглядишь, мало спишь и… странно разговариваешь. Может быть, этот ужасный человек сам рано или поздно отпустит Ивана, а теперь надо беречь себя.       Альфреда вдруг проняло острым жаром, отчего у него запульсировало в висках и заболела голова. Это вовсе не было связано со словами Мэттью, но они пришлись как раз кстати, чтобы Джонс мгновенно зажегся и вспылил.       — Тебе хорошо говорить! — закричал Альфред с пронзительной горестью, вскакивая и опрокидывая бокал вина, стоявший на столе. — Твоего-то не увезли насильно из дома и не избивают по сотне раз на дню, томя голодом!       — Что ты? Его не избивают… — опрокинуто запротестовал Артур.       — Ох!.. — Франциск вдруг закрыл лицо руками, и его плечи затряслись, как от сильнейшего припадка.       Альфред вышел из гостиной в коридор; лицо его горело, как от пощечины, а Кёркленд не стал догонять брата, занятый Бонфуа, которому сделалось очень дурно. На лестнице Джонс столкнулся с Николаем, который тут же принялся поливать его потоками упрёков и оскорблений:       — …а я был о тебе лучшего мнения! Но ты — подонок, грязный ублюдок, предатель! Развлекаться с какой-то распутной актриской, когда Ваня страдает, когда он мучается и любит тебя!..       Альфред смотрел в лицо Коли и узнавал в нем черты Ивана, и так больно, так жалобно стеснило у Джонса сердце, что ему мучительно захотелось разрыдаться. Но глаза его давно пересохли, как пустынная почва, и слёз очищения, слёз облегчения давно не исторгали, и только судорожно спазмировалось горло. Альфред вдруг грубо схватил Николая за плечи и наклонился к нему, так что Брагинского охватила оторопь и он замолчал.       — Я убью, убью его! — стуча зубами от лихорадки, проговорил Альфред.       — Кого?..       — Эту скотину, забравшую Ваню. Только не говори никому. Если они узнают — всё пропало! Молчи, слышишь? Клянись, что и слова не пикнешь, а то я не знаю, что сделаю с тобой!       — А как же ты? — пролепетал изумленный Николай, глядя на воспаленные глаза Альфреда, на его бледное лицо.       — Клянись! — прорычал Джонс и сжал худые плечи Брагинского в своих руках.       — Клянусь.       Альфред отпрянул от Николая, уже остывший и снова погрузившийся в мрачное оцепенение, и пошел вниз по лестнице.

***

      Нет же, неверно, он впервые подумал об этом еще тогда…       — Нравится? — спросила девушка; она кокетливо вертелась перед зеркалом и закалывала свои короткие, светлые волосы, держа шпильки в зубах.       — Ты хорошенькая, Лаура, — с улыбкой отозвался Альфред, полулежавший на постели и прикрывавший свое обнаженное тело одеялом; у него до сих пор не доставало сил встать и одеться.       — И только-то? — Лаура скептически хмыкнула и пожала плечиками.       Она и вправду была прекрасно одета — богато, изящно, но без излишеств: белое шелковое платье с изумрудно-зеленой, атласной лентой по подолу и на рукавах, белоснежная кружевная накидка и маленькие полусапожки, обрисовывавшие ее аккуратные стройные ножки; от всего ее облика веяло проникающим ароматом красоты, юности и свежести. Альфред смотрел на нее из-под полуприкрытых ресниц, подперев голову рукой.       — Ты так похудел за последнее время, — с сестринской заботой заметила Лаура, причесываясь перед зеркалом, а заодно — в отражении изучая Джонса. — Ты случаем не болен?       — Вовсе нет! — Альфред негромко рассмеялся, прищуривая глаза; улыбка у него была такая же ослепительная и страстная, но взгляд заключал в себе какое-то постоянное, затаенное и надрывное беспокойство. — А ты — на репетицию?       — Да, милый. Через неделю премьера новой оперетты. «Маскарад». Надо готовиться, я же играю одну из главных ролей, — Лаура выводила помадой по контуру своих губ, — будет и какая-то итальянская певичка, и еще один актер из Австрии. Кстати, я поговорила насчет пропуска за кулисы, ну, через черный вход, как ты и просил.       — Правда?.. — Джонс вдруг весь оживился и приподнялся в постели; он был взъерошен, не умыт и очень бледен, но всё-таки красив.       — Чего это ты так радуешься? — Лаура причмокнула губами и убрала помаду. — Надеюсь, тому, что сможешь теперь видеться со мной и в гримерке?       — Ну разумеется! — Джонс опять заулыбался — и до того обворожительно, что Лаура закатила глаза и, мечтательно вздыхая, приблизилась к нему.       — Это невыносимо! — она нежно обняла его за шею и поцеловала в щеку, оставляя красноватый след от помады, отчего Джонс брезгливо зажмурился. — Тебе никогда и ни в чем нельзя отказать! Хотя я ясно вижу, что ты меня совершенно не любишь.       — Лаура! — с очаровательным упрёком возразил Альфред.       — Между прочим, ты мне должен. Наш театр — лучший во всем Городе, и к актерам всех подряд не пускают. Имей в виду.       — Проси, что пожелаешь! — Джонс прихватил одной рукой короткие, вьющиеся волосы на затылке девушки и слегка их потрепал, стараясь изобразить на своем лице подобие разратной и многозначительной усмешки; от такой мальчишеской выходки Лаура хихикнула и толкнула его в грудь, чтобы он не испортил ей прическу.       Они попрощались, и она наконец ушла. Альфред измученно откинулся на подушки, машинально оттирая помаду Лауры с щеки. Ему и вправду было тяжело подняться.       Что творилось в его душе? Сначала там клокотал Ад, были отчаянные надежды, что еще немножко — и Ваня вернется, но потом эти надежды поблёкли, исчезли. Гнев, ярость и злоба сменились одуряющим осознанием собственного бессилия. Видеться с родными он не хотел, скорее, не мог, хотя больше не питал ненависти к Алисе и Эмили, не раздражался при виде Артура и Франциска, не спасших Ваню. У него, правда, осталось еще одно маленькое утешение: он держал в ладони золотой крест Ивана, переданный Бонфуа, и иногда подносил его у губам, и тогда воспоминания снова заполняли его душу и мысли, и тогда снова хотелось рыдать, и любить, и страдать, но вместе с ним.       Телефон вдруг издал противный писк, пришло сообщение — от младшей сестрёнки:       Альфред, я очень довольна, что у тебя появилась новая возлюбленная. Надеюсь, ты уже не так сердишься на меня!       Альфред вдруг громко засмеялся; его резко бросило в ледяной пот, он схватил мобильник и со злобой запустил им об стену. Затем снова откинулся на подушки, закрыв предплечьем разгоряченное лицо, но ознобная дрожь еще долго сотрясала всё его тело.       Вскоре он успокоился.       Да, он убьёт его. Это было несомненно.

***

      Альфред мог бы догадаться с самого начала.       Ведь жизнь — это только глупая шутка, смерть — часто смешна и нелепа, люди — вовсе не так приглядны и благородны, а судьба — совсем не величественна, но неизменно кровава.       Он очнулся от ощущения длительной неподвижности: машина уже давно стояла заглушенной, возле какого-то дома с облупленной серой штукатуркой и разбитыми нижними окнами — зияющими ранами. Притупившаяся, как многолетнее горе, боль гудела в затылке, на котором волосы слиплись и скатались в безобразный колтун, а по шее, кажется, скатилась капля крови. На улице светало, но небо еще было бледно, темно и печально, словно лицо мертвеца. Джонс нащупал гладкую металлическую ручку и, почти не соображая, где он, и что происходит, и что еще должно произойти, открыл заднюю дверцу и вышел из автомобиля.       Было холодно, стояла зима, и тихо, заледеневшими слезами ангелов, падали снежинки. Альфред сразу же узнал этот дом. Да, это был тот самый дом, где раньше жил Ваня. Но почему Джонс здесь? И почему именно здесь?..       Альфред перевел взгляд с черного, блестящего, точно от лака, автомобиля, на полуразрушенный, нищенский приют, на бесконечную железную дорогу, возле которой была припаркована машина и которая терялась за горизонтом, на…       — Здравствуйте, Альфред. А мы всё ждем-пождем, когда же вы очнетесь.       Джонс пошатнулся и непременно бы упал, если бы не ухватился за дверцу автомобиля. Перед ним, в нескольких шагах, на рельсах, стоял мистер Брукс. В одной его руке мертвенным золотом блестели карманные часы на цепочке, другой рукой он направлял красивый, старинный револьвер в висок Брагинского.       — Ваня!.. — холодея от ужаса, простонал Альфред.       Иван стоял чуть сбоку от железной дороги, спиной к Джонсу, вжав голову в плечи с покорным видом вечно побитой собаки. На нем был пиджак, видимо, с чужого (мистера Брукса) плеча, потому что он свободно висел на нем из-за страшной, болезненной худобы. Рукава пиджака были забраны до локтя, и на бледной коже Брагинского цвели, как фиалки, как тёмные анютины глазки, синяки и кровоподтеки.       — Не стоит, мистер Джонс, делать резких движений, — предупредил Брукс, заметив, как пошатнулся от увиденного Альфред. — Не двигайтесь. Вы же не хотите, чтобы я вышиб мозги вашему прелестному соловью?       Иван был сильно и давно болен: он едва стоял на ногах и весь мелко-мелко дрожал. Отчего он дрожал больше — от страха ли перед своим господином, или от лихорадки, было непонятно, но только Брагинский крепко сжимал рукой, обтянутой черной полуперчаткой, черную, как змея, трость Брукса, с набалдашником из нежно-желтой слоновой кости. Брукс то и дело взглядывал на часы, точно рассчитывал время, и кусал запекшиеся губы; его седая густая борода и усы шевелились, как у огромного насекомого.       — Здешние поезда всегда ходят исправно, не опаздывают и не спешат. Не правда ли, Иван? Вы-то должны знать.       Да, Альфред догадывался обо всем с самого начала. Он всегда знал, что всё так и будет, так всё и закончится; что он будет стоять здесь, у этого ужасного дома, возле этой железной дороги, стремящейся вдаль, за горизонт, перед этим страшным человеком. Никакого героического спасения у него не получилось. Над ним просто пошутили.       — Ваня! Ваня!..       Иван вдруг так и затрясся, точно слабосильное деревцо под жестоким ураганом. В белой мочке его уха мертвенно золотилась, как цепочка на часах старика, серьга с большим кроваво-красным рубином.       — Ну что вы, Иван? Не бойтесь! — снисходительно закивал старик. — Хотите взглянуть на него? Так вперед! Перед смертью надо ведь обязательно взглянуть на него.       Джонс оперся на дверцу автомобиля, чтобы не свалиться. Сердце его так сильно билось, точно прорывало мышцы и ломало клетку ребер. Иван резко обернулся к нему —       В глазах у Брагинского стояли слёзы; его взгляд, ясный и чистый, был похож на зарю, загорающуюся на востоке, на безбрежное небо, омытое ранним утром ангелами; он виновато улыбался и тыльной стороной костлявой руки пытался стереть ярко-красную помаду со своих губ, похожих на открытую, сочащуюся густой, пурпурной кровью рану. Господи, как страшно он был худ — и при своем-то росте! Его большие и всё еще прекрасные глаза глубоко запали в череп, провалились черными ямами и как бы затемнились ресницами; скулы заострились, утончился подбородок, и щеки точно стали прилипать к челюстям. Ноздри его широко и страстно раздувались; он обладал гордым и чистосердечным видом, и по-прежнему казалось, что его профиль и линии тела изваяны из мрамора. Но ничего, ничего не осталось от его прежней красоты. Он был почти уродлив и сохранил лишь мало приятную оригинальность внешности. Мистер Брукс, удовлетворенный, засмеялся:       — Вот видите, Ваня, наша шалость не удалась. А я вам говорил, что он вас не узнает — настолько вы подурнели. Даже голос у вас изменился — поёте вы ужасно. Он глядел на вас и слушал почти каждое воскресенье, а всё-таки не признал. Ручка моей милой Беатриче ему больше пришлась по душе, а девчонке и в радость было вертеть весь спектакль биноклем: она, бедняжка, зевает от Лермонтова.       Альфред замотал головой, губы у него задрожали. В тот раз — боже! — он ведь почти держал Ваню в объятьях!       — А вы, мистер Джонс, сами виноваты, — назидательно продолжал Брукс, следя за временем по своим карманным часам. — Что удумали — застрелить меня! Разве не смешно? Дитя — а туда же: убивать доброго человека! Поэтому не обижайтесь, что я вас пару раз по затылку стукнул.       На бледно-желтом набалдашнике, который, как скипетр, сжимал в дрожащих руках Иван, виднелись пятна засохшей крови. Мистер Брукс снова покусал губы, выдохнул со смешком и даже некоторым предвкушающим волнением.       — Еще три минуты. Иван, — старик с мрачной веселостью и резкой складкой между густых черных бровей обратился к Брагинскому. — Помните наш разговор? Я всё еще не отказался от этой забавной затеи — понять вас. Через несколько минут сюда подъедет пассажирский поезд. Как видите, я стою на рельсах, и поезд, к вашему и мистера Джонса удовольствию, вскоре раздавит меня, так сказать, размажет в кровавую кашу. Вы, может быть, захотели бы меня спасти, но вот незадача, — Брукс шевельнул револьвером, направленным в лицо Ивана, — если попытаетесь подойти ко мне, я вас убью.       — Что происходит?! — не выдержал Альфред.       — Бога ради, мистер Джонс! Вы здесь нужны, во-первых, в качестве зрителя нашей маленькой трагедии, а во-вторых, как нравственный метроном данного субъекта, — старик указал дулом оружия в сторону Брагинского. — Сегодня вы увидите его истинное лицо.       Иван со спокойной, пристальной кротостью смотрел на Брукса. Вдали уже гудел поезд, начинали слабо вздрагивать рельсы. Брагинский был вне опасности, она угрожала лишь безумному старику.       «Неужели, — обрадовался Альфред, — он хочет совершить самоубийство?! Тогда Ваня будет спасен! Какое счастье!»       Мистер Брукс глядел Ивану в глаза и злобно усмехался:       — А знаете, Ваня, я ведь очень плохой человек. Я вас обижал. Но вы — еще ничего. Мне приводили для развлечений и любовных утех и женщин, и мужчин, и подростков, и… детишек. Совсем еще младенцев, беленьких, чистеньких, невинных, — мистер Брукс даже прикрыл глаза от наслаждения.       В Альфреде вдруг всколыхнулась волна ужаса и ненависти: как таких людей носит земля?! и почему в мире есть зло?! и почему это зло так неистребимо?!       — Вы — омерзительный кровопиец! И вы сдохнете! — закричал Джонс; голова его пылала.       Иван наморщил бледный, покрытый испариной лоб и слегка отступил, стискивая в руках тяжелую трость старика. В слезящихся глазах Брагинского появился напряженный, тёмный оттенок.       — У меня даже была жена; я ее убил, — исповедовался мистер Брукс. — Перерезал ей глотку и изнасиловал ее холодное, безотказное тело. Всегда было интересно попробовать, какого это. Скажу откровенно, неинтересно. Я бы много еще мог вам порассказать, да некогда! Отчего же меня не засадили за решетку? — он пожал плечами. — У меня слишком много денег, ей-богу, даже не знаешь иногда, куда их деть. Меня всегда смешило, что некоторые люди серьезно думают, будто богачи могут скучать, пресытившись роскошью. Чушь! Правда… — он помедлил мгновение. — Правда, встретив вас, Ваня, я действительно понял, что такое скука. Да, я скучно жил без вас!       — Ваня, иди ко мне! — с мольбой закричал Альфред, протягивая к Ивану руки. — Тебе же нельзя подходить только к нему, иди ко мне, и всё кончится!       Брагинский посмотрел на Джонса и снова провел костяшкой запястья по своим губам, размазывая по лицу красные, как языки пламени, разводы. Золотая серьга с крупным рубином блистала, как капля крови. Пиджак сполз с его плеча, и он придерживал его локтем. Грохот поезд слышался уже совершенно отчетливо; он несся на полной скорости. Мистер Брукс следил по карманным часам: полминуты, двадцать девять секунд, двадцать восемь, двадцать семь… Рука его вдруг дрогнула (она дрогнула впервые в жизни), и он спрятал часы во внутренний карман жилета.       — Всё верно! — с ядовитой иронией протянул старик. — Ступайте к своему принцу, Иван, и живите счастливо!       Двадцать шесть… двадцать пять, четыре… двадцать секунд…       Альфред не вытерпел и сам сделал шаг, но Брукс заорал сквозь шум поезда:       — Нет, нет, вам двигаться нельзя! Смотрите же!       Пятнадцать секунд. Буферные фонари локомотива пронзительно засверкали, задул сильный ветер, рельсы ходили ходуном. Тринадцать, двенадцать…       И вдруг Иван дёрнулся и изо всех сил, оставшихся в его тщедушном теле, ударил Брукса тростью по руке. Тот не выпустил револьвера, но был так удивлен, что не выстрелил. Брагинский схватил старика за ворот пиджака и в последнюю секунду, под скрежет и лязг колес, под пронзительный визг сигнального свистка, опрокинул его на противоположную от железной дороги сторону. Поезд несся мимо, непроходимой стеной отделяя обезумевшего от страха Альфреда от Вани.       И тут — раздался выстрел. Он птицей взмыл в воздух и полетел над уходящим в бесконечную даль поездом.

***

      — Три дня без еды и воды. Идёте на рекорд.       — Вы сломали мне ребро.       — Нет же, не сломал! — возразил мистер Брукс, садясь в кресло напротив кровати Ивана и закидывая ногу на ногу.       Брагинский лежал, совершенно обнаженный, с привязанными к изголовью руками, чуть прогнувшись в пояснице от боли и согнув колено. Белое, изможденное самовольным голоданием тело его было покрыто ранами и синяками: одни — уже пожелтели, другие были черны, как пятна туши, совсем свежие.       — Вы сломали мне ребро, — с тупой упрямостью повторил Брагинский.       — Доктор вас осмотрел. У вас ничего не сломано.       — Но мне тяжело дышать.       — Откуда столько жалости к себе? Разве она вам свойственна?       Иван не ответил. Мистер Брукс поднялся и приблизился к нему, отчего Ваня весь сжался и зажмурился, но старик только расстегнул ремни, которые стягивали запястья пленника. Брагинский тут же сел на кровати, подтянув к груди ноги. Мистер Брукс поигрывал тростью, жадно его рассматривая; ухмылочка блуждала по лицу старика.       — А я, между прочим, навел о вас справки, Иван, выяснил некоторые интересные факты вашей биографии, — заговорил Брукс, концом трости проводя по костлявому плечу Ивана. — И чем больше я узнавал, тем сильнее поражался. С виду-то вы обычный человек, скорее, даже нехороший, капризный самодур и тиран, кошмарно своевольный и гордый, — набалдашник чертил какие-то узоры на коже Брагинского, и тот сглатывал тошноту и смаргивал слёзы. — Но вы жили с двумя этими немцами — Байльшмидтами. С одним из них, заядлым игроком, судя по всему, делили постель, и когда он увяз в долгах, пошли на панель, чтобы иметь возможность расплатиться. И вы предлагали своё тело в обмен на несколько бумажек, и всё заработанное приносили своим сожителям. Младший — Людвиг — даже выучился в университете и стал полицейским: и это при отсутствии всякой работы у одного и у второго. А Гилберт — удивительно! — остался жив, при его-то долгах. Наверное, потому что вы жестоко убили одного из его коллекторов, труп которого нашли возле вашего дома, на рельсах. А потом, когда Гилберт при задержании застрелил полицейского, а Людвиг оказался в немилости начальства, вы снова расплатились собой — с Моррисом. Да-да, именно у него мы с вами и встретились. Помните? Вы хотели пустить себе пулю в висок, чтобы покуражиться или чтобы развлечься… — мистер Брукс водил холодным, как лёд, набалдашником по спине и шее Брагинского, вызывая у последнего нервическую, доходящую до слабых судорог дрожь, — не знаю, я так до сих пор и не понял, но слышал, как вы в коридоре просили за одного из своих немцев, просили, чтобы уволили некоего Антонио Карьедо, который обижает вашего друга. И его уволили, а потом нашли зарезанным на кладбище. Монахиня, певшая в хоре, сказала, что слышала, как испанец угрожал убить неких Байльшмидтов у вас на глазах. И вы убили его. Господи! Это могло бы стать сюжетом какого-нибудь презанимательного романа, да притом — крайне неправдоподобного и вульгарного! Затем вы еще были в связи с Джоанной Виллар, с проституткой, которая ушла из борделя, потому что вы начали ее содержать. Она бросилась под автомобиль, беременная, по всей вероятности, от вас, вы же преданно продолжали ухаживать за ее сестрой-наркоманкой. И вот я наконец спросил себя: кто вы такой? На идиота не похожи, на сумасшедшего тянете едва… Боже, да я клянусь, что прострелю себе голову, если вы не человек, а божья пташка, случайно раненная охотником и упавшая с небес. Клянусь вам! Только докажите мне это!       Иван сидел, обняв руками колени и с дикой грацией положив на них светлую голову. На него было жалко глядеть. Кожа натягивалась до предела на его тяжко вздымающейся грудной клетке, резко выдавался, сбегая по спине ожерельем, позвоночник, остро торчали лопатки. Казалось, что еще несколько месяцев — и он должен умереть. Но какая-то живая сила, непреодолимая и неумолимая, как религиозная вера в иных людях, до сих пор теплилась в его груди. Вероятно, когда-то он отличался необыкновенными здоровьем и силой, какими природа часто наделяет носителей славянской крови, когда-то очень давно, когда не знал боли, печалей и, в особенности, Гилберта.       — Я вас ненавижу. А впрочем, вы мне уже безразличны, — усмехнулся Иван; и странен был этот контраст между его стеклянными, застывшими глазами, целомудренным лбом и чувственной улыбкой: реликты той лихорадочной порывистости, перемежающейся припадками томной апатичности, которой он всегда отличался. — Хотите я расскажу вам одну старинную восточную басню?       — И тогда я, безусловно, пойму вас? — удивился старик.       — Один человек, — медленно протянул Иван, — спасаясь в бесконечной степи от ужасного зверя, бросился в безводный колодец и, ухватившись за ветви слабого, куцого кустарничка, выросшего в расщелинах камней, заглянул в пугающую бездну: там на дне, разинув адскую пасть, жил дракон. Несчастный хватается за ветки, руки его слабеют, он чувствует, что скоро полетит в пасть ужасного дракона, но не решается вылезти на поверхность, зная, что и там его ждет погибель. Но он хватается за ветви, а пока он висит между двух этих пропастей, две мышки, одна — черная, другая — белая, день и ночь, подтачивают корни куста, на котором висит несчастный, так что ветка сама вот-вот надломится. И человек знает всё это, знает, что неминуемо погибнет, но крепко держится. А пока он так висит, то оглядывается и замечает на листьях куста капли мёда и жадно слизывает их. Так он ждет своей гибели.*       — Нет, простите, я не понимаю, — с некоторым разочарованием и горечью возразил старик. — Вы чудачите и оригинальничаете на пустом месте…       — Нет, — возразил Иван, — только вы не знаете, что мёд этот — ужасно горький.