Золотой и белый

      — И что это значит? Я не понимаю, причем здесь я… мы? — возразил Артур, меряя растревоженными, нетвердыми шагами свой кабинет; Франциск стоял возле окна, отвернувшись и приложив ладонь ко рту.       Перед ними на стуле сидел человек, средних лет, в костюме, с угодливой улыбкой удачливого и прозорливого дельца и кругленькими очками, прикорнувшими на самом кончике его длинного носа. Он благоговейно положил на рабочий стол Кёркленда распечатанный конверт и несколько бумаг.       — Не переживайте, мистер Кёркленд, — мягко заговорил гость, — да, ситуация слегка экстраординарная, но никто ни в чем не обвиняет ни вашего младшего брата, ни мистера Брагинского. Была оставлена записка, при свидетелях, при камерах. Так же есть очевидцы из дома, возле которого пролегает железная дорога. Не тревожьтесь.       — Но что вам нужно от меня? — раздраженно спросил Артур.       — Я просто рассчитываю на некоторую вашу и вашего младшего брата близость к моему клиенту и надеюсь, что вы сможете подготовить его к услышанному, направить его мысли в нужное русло, — услужливо и сладенько улыбаясь, объяснил гость.       — Он еще не ваш клиент.       — В этом-то всё и дело!.. — гость рассмеялся, но было видно, что он не на шутку взволнован: часто поправляет галстук, словно удавку на шее, и теребит запонки на рукавах.       Артур подошёл к столу и мельком глянул на слегка помятую бумажку, помещенную в прозрачный пакетик.       — Да, это именно она, — довольно кивнул гость. — Предсмертная записка мистера Брукса. В ней, как вы видите, он просит никого не винить в своей смерти и объявляет о решении добровольно уйти из жизни.       Франциск вздрогнул, но молчал, только крепче прижимая ладонь ко рту, как будто боялся закричать.       — А это… — человек указал на другие документы, разложенные им на столе. — Завещание мистера Брукса, которое он изволил переписывать за три дня до своей смерти. У него не было детей, а жена умерла при очень странных обстоятельствах, ни о каких дальних родственниках узнать не удалось, и, как видите, по этому завещанию всё его состояние — движимое и недвижимое имущество, ценные бумаги и драгоценные металлы, в общем, всё, всё, — полностью переходит во владение… — юрист поправил свои кругленькие очки на носу и прочитал: — Ивану Александровичу Брагинскому.       — Боже! — не сдержался Артур. — Это невероятно!..       — Верно, это весьма не вероятно, — согласился юрист со вздохом, — учитывая душевное и телесное состояние наследника.       — О чем вы говорите? — нахмурился Артур; он глянул на Франциска, но тот не оборачивался: Бонфуа отошел к окну и не проронил ни слова с самого появления юриста, принесшего весть о самоубийстве мистера Брукса.       — Неужели вы сами не замечаете? — удивился юрист. — Мистер Брагинский едва протянет и несколько месяцев. Он чем-то серьезно болен. Впрочем, об этом не мне судить, я не врач. Но его, — он указал пальцем на свою голову, — как бы сказать, ментальное состояние в полном разладе. Возможно, придется думать об установлении опеки. Есть ли у мистера Брагинского родственники, может быть, родители, братья?       — Разумеется, но… — рассеянно отозвался Артур. — Но почему?.. Как это могло произойти? Еще и при таких обстоятельствах!       — Жильцы дома, расположенного возле железной дороги, рассказали, как было дело, — отозвался юрист, — мистер Брукс стоял на рельсах и, представляете, хотел застрелить мистера Брагинского, а ваш брат был поодаль от них и не решался подойти. Когда поезд вот-вот должен был сбить мистера Брукса, Брагинский ударил его по руке, отводя от себя оружие, и успел оттащить его в сторону, а затем, почти в ту же секунду, раздался пистолетный выстрел. Поезд ушел, а на платформе обнаружился уже мертвый мистер Брукс; рядом с его рукой лежал старинный револьвер, который он когда-то продал мистеру Моррису — начальнику полиции, — но за три дня до происшедшего попросил его на время возвратить. Ваш брат не двигался с места во время выстрела и находился по другую сторону от поезда.       — А Иван?       — Гм… — юрист поправил на кончике носа очки и поджал губы, — ничто не указывает на его причастность к гибели мистера Брукса, хотя мотив у него был — и весьма весомый.       — Вы же прекрасно знаете, что тот человек удерживал его у себя дома насильно. Иван и подумать не мог о наследстве! — возразил Артур.       Юрист сдержанно кивнул и ответил:       — Скорее всего. Это могла быть вполне понятная месть. Но у нас имеется предсмертная записка мистера Брукса, налицо — приготовления к самоубийству: перепись завещания и выкуп револьвера. Думаю, мистеру Брагинскому ничего не грозит. Особенно, если мы удовлетворим все претензии и успокоим все недовольства.       Артур возвратился к окну, где стоял Бонфуа.       — Ты чего?.. — Кёркленд слегка потрепал Франциска по плечу; тот мотнул головой; губы у него были искусаны в кровь, глаза покраснели и распухли от слез.       — Ничего, — отозвался Бонфуа. — Правда, всё так неожиданно. Мне кажется, что… что смерть — это еще малое наказание для него. Этого недостаточно! За то, что он сделал со мной!..       Артур обнял одной рукой Франциска за талию и прижался щекой к его щеке, мокрой от слез. От волос Бонфуа мучительно-тягостно пахло орхидеями, черемухой, жасмином и бергамотом.       — Так вы скажете мистеру Брагинскому о завещании? — мягко напомнил о себе юрист, складывая документы в черный квадратный портфель. — Будьте добры, мистер Кёркленд. В долгу не останусь. Я видел его, Ивана, у мистера Брукса: весьма своеобразный субъект, и… я очень-очень боюсь, как бы он не отказался от денег.

***

      Альфред сидел на кровати, под легким балдахином, и, млея от счастья, держал в своей руке прохладную, словно роса, ладонь Ивана, поражаясь тонкости его пальцев, худобе его запястья. И всё-таки Джонс был счастлив, точно сам апостол Пётр милостиво распахнул перед ним врата Рая. Брагинский, сидя рядом, положил свою голову, которая, как перезревший бутон цветка — на тонком стебле, едва держалась на шее и всё время клонилась к земле, к могиле, Альфреду на плечо. Они о чем-то говорили, но больше молчали, радуясь, что наконец-то оказались вместе и что теперь последнее препятствие на пути к их счастью устранено. О том человеке речи не было; для них он растаял, как кошмар на рассвете.       — Ваня, твои родители звонили, что приедут.       — Мне бы не хотелось их видеть, — Иван улыбнулся. — Они станут плакать, кричать, ругать меня…       — Нет же! — возмутился Альфред, гладя Брагинского по впалой щеке. — Они будут рады с тобой встретиться. Но ты помнишь, что пообещал мне?       Иван нахмурился и зябко поёжился, желая отстраниться от Альфреда, однако Джонс его не пустил, обнял крепче, настойчиво целуя его волосы — мягкие, словно воздух, целуя веки — тонкие, точно веянье ветра, и губы — такие горячие, будто Джонс касался чужого жаркого вздоха.       — …что ты будешь много есть, отдыхать, спать, а сегодня поедешь со мной на осмотр в больницу, — нежно улыбаясь, напомнил Альфред.       — Не хочу! — поморщился Иван. — Я здоров! Я только немного потолстею — и ничего. Или я настолько безобразен, что нужно обязательно тащить меня к докторам?       — Ничуть не безобразен, — Альфред разговаривал с Брагинским как с маленьким, капризным ребёнком, серьезно заболевшим и требовавшим заботливого ухода. — Но надо сделать так, как я прошу.       — Даже если вдруг умру, это не больно-то тебя заденет!       Альфред поднес ладонь Ивана к своим губам и терпеливо возразил:       — Я очень-очень-очень расстроюсь. И твоя семья расстроится. И моя. Я без тебя не смогу жить.       — Глупости! — смущенно усмехнулся Брагинский. — И не целуй мне, пожалуйста, руки!..       Дверь в спальню Вани вдруг растворилась, и на пороге возник Артур, держащий, словно смертный приговор, завещание мистера Брукса. Из-за плеча его любопытно выглядывал юрист с круглыми очками на кончике носа. Альфред медленно поднялся, заслоняя собой Ивана.       — Брат, что тебе нужно? Кто этот господин? — забеспокоился Альфред, который хотел бы оградить Ваню от любых внешних воздействий, могущих причинить ему боль или вызвать дурные воспоминания, а вид у Артура сейчас был такой, будто он намеревался причинить Брагинскому боль.       — Иван, это очень срочно, — прочистив горло, начал не без волнения Кёркленд. — Вам тяжело теперь думать о прошедшем… но эту проблему нужно разрешить как можно скорее…       — Артур! Не смей!.. — угрожающе прорычал Альфред.       — Всё в порядке, — Брагинский успокоительно тронул Джонса за пальцы опущенной руки и тоже поднялся с кровати. — Говорите, мистер Кёркленд. Меня обвиняют в убийстве мистера Брукса, не правда ли? Я уже давал показания полиции, но если меня хотят заключить под стражу, то я согласен. Но повторю: я его не убивал.       — Дело не в этом, — Артур помедлил с ответом, протягивая документы. — Взгляните сами. Это завещание того человека. Он оставил всё свое состояние безраздельно. Вам.       Иван побледнел, как смерть, весь задрожал и сделал такой жест, точно ему прострелили пулей самое сердце, но он сдержался, и вдруг страшная усмешка обезобразила его иссохшее лицо. Юрист поспешил вмешаться:       — Пожалуйста, обдумайте всё как следует. Не стоит делать опрометчивых решений. Отказываться от такого состояния!..       — Отказываться?! — вскрикнул Брагинский, скалясь; он выпрямился, как струна, и в глазах его полыхнул настоящий пожар. — С какого перепугу я стану отказываться, а?! Я богат, а значит, впервые в жизни властен распоряжаться собою! Мне никто не указ! Теперь, мистер Кёркленд, — Иван вскинул подбородок, с презрением и гордостью глядя на Артура, — вы и ваша сестрица, вы не посмеете глядеть на меня сверху вниз, как на грязь, как на насекомое! Я богаче вас в… во сколько там? Вы же нотариус этого сукина сына, мистера Брукса, верно? — Иван властно указал рукой на юриста.       — Чистым доходом в пять раз, не считая стоимости недвижимости, — охотно подсказал тот.       — Да! — воскликнул Иван, распаляясь всё сильнее и сильнее; на белых скулах его проступил лихорадочный румянец, его трясло, но говорил он четко, ясно и владел собой превосходно; он слишком долго жил в само́м пекле, чтобы не сродниться с ним и не суметь снести его знойного дыхания. — А с тобой, Альфред, я тоже расплачусь сполна! За всю твою доброту, любовь, снисходительность, за всё, всё — деньгами! Благодетелем моим считать себя больше не смей, я этого не потерплю! Я богаче тебя и твоего братца! Наконец-то хоть один человек оценил меня во столько! — он громко засмеялся.       — Ваня, тебе надо лечь, ты болен, — с испуганной мольбой прошептал Альфред.       — Нет, не болен. То есть — болен, конечно же! — раздражился Брагинский. — Но за свои слова отвечаю вполне. Ты, — он махнул юристу, — что мне нужно подписать — я подпишу! Хочешь распоряжаться моими деньгами, как ты распоряжался деньгами того ублюдка? Я согласен! Но если выясню, что ты меня обманываешь, то поплатишься головой! Я тебя без гроша за душой оставлю! Пошел прочь!..       Юрист, крайне удовлетворенный исходом дела, откланялся.       — Вы и вправду больны, — бледный не то от ярости, не то от возмущения, проговорил Артур.       — Не мудрено! — засмеялся Иван. — Не каждый же день становишься свободным и сказочно богатым! Я вас не стесню более, перееду в свой собственный особняк. Или, может быть, в загородный дом, или в апартаменты в центре Города — не знаю даже, что выбрать!       — Желаю вам счастья, мистер Брагинский, — с достоинством ответил Артур и вышел.       Иван долго глядел ему вослед, потом почувствовал, как руки Альфреда со спины мягко сжали его худые плечи, а губы его прижались к шее сзади, стараясь унять дрожь и приласкать. Брагинский вдруг весь обмяк; струна, натянутая в нем, зазвенела в последний раз, и — со стоном порвалась. Иван обернулся, обнял Альфреда и зарыдал навзрыд:       — Как же так?.. Как же так? Он поиздевался надо мной! Я хотел умереть, пока он избивал и принуждал меня, и после всего — самоубийство, я думал… это раскаяние или хотя бы извинение, или плата, но это насмешка, издёвка, почему я так мучаюсь и никак не умру?!       Альфред крепко прижимал его к себе, не зная, как утешить, и только ласкал-разглаживал его волосы, и с нежной судорожностью целовал, как свою святыню.       — Артур! Господи! Артур! Эмили!.. — раздался истошный вопль в коридоре.       Это была Алиса. Иван тут же замолчал и отер рукавом слезы. Альфред выглянул в коридор. Алиса, не расчесанная, в одном домашнем платье и шелковом халате, бежала к кабинету Артура; в глазах её стоял смертный ужас и слёзы, она, надрываясь, кричала: «Эмми! Эмили! Господи!» Альфред схватил её и удержал.       — Что с ней?! Что случилось?!       — Эмили! — вопила Алиса. — Похитили!..

***

      Эмили скучала в бенуаре, в ложе, которую они забронировали вместе с Гюнтером. На сцене, в бархатном полумраке ломала руки и стенала актриса в красном, как язык пламени, платье, полумаске, усыпанной рубинами и жемчугом, и с алыми, как сочащаяся кровью рана, губами. Она пела завораживающий гимн смерти и любви. Джонс мечтательно вздыхала.       Наконец кресло рядом с Эмили чуть слышно скрипнуло. Девушка обернулась, подставляя губы под поцелуй, обычно всегда горячий и тяжелый.       — Почему ты опоздал, Гюнтер? — Эмили обиженно надулась. — Я уже начала волноваться.       — Прости, dushenka. Дела на работе, — Гилберт облокотился на перила и подозрительно покосился на девушку: — Тебе никто не звонил? Не писал?       — Я еще не успела подать тебе повода для ревности, — кокетливо улыбнулась Эмили. — К тому же, я отключила телефон, хотела насладиться спектаклем. Но что с тобой? Ты поранился? — она провела пальчиком с алым ноготком по нижней губе Гилберта, возле которой тянулась царапина, видимо, доставшаяся ему от возни с Альфредом.       — Эмми, dushenka, давай уйдем? — Байльшмидт вдруг решительно перехватил руку Джонс.       — Почему?..       — Ты сегодня такая красивая, — Гилберт длинно, с мрачной и угрюмой страстностью усмехнулся, — и мне бы хотелось поскорее остаться с тобой наедине.       Эмили вся густо покраснела; лазурь ее глаз засияла, как небо после грозы; девушка похорошела еще больше, еще больше сделалась привлекательна. Она согласилась и поднялась с обитого пушистым бархатом кресла, увлекаемая из ложи своим возлюбленным. У входа в театр она отпустила свою охрану — Гарри и Сэма, — и, одна, села в машину Байльшмидта.       — Я сняла прекрасный номер в отеле, с панорамными окнами, с видом на реку и мост. Тебе понравится, — сообщила Эмили, которая подкрашивала губы, глядя на себя в откидное зеркальце, и взбивала свои золотистые, овечьи кудряшки; Гилберт завел двигатель. — Ты знаешь, куда ехать? Посмотри по навигатору.       Эмили всю дорогу баловалась, нежно и любовно поглядывая на Гилберта, иногда касалась его руки, покрытой шрамами и сжимавшей руль, смеялась и, как прелестная кошечка, куталась в меховой воротничок. Она даже не замечала, куда Байльшмидт везет ее. Золотистые огни магистралей постепенно делались всё реже и реже, дома — ниже и беднее, толпа людей на улицах редела.       — Гюнтер, миленький?.. — забеспокоилась Джонс. — Мы, кажется, заблудились. Или ты решил отвезти меня к себе? — она весело хихикнула. — Но тогда мне нужно предупредить старшую сестру, я ведь обещала ей, что буду в отеле, и отправила адрес. Она станет волноваться.       — Дай-ка мней свой телефон, dushenka.       — Конечно! — она порылась в маленькой красной сумочке и отдала свой мобильник; Гилберт вдруг на ходу открыл окно автомобиля и выбросил телефон на дорогу, прямо под колеса грузовиков и фур, ехавших позади.       — Гюнтер! — возмутилась Эмили. — Ты что творишь?! Я с собой только этот взяла!       Гилберт не отвечал. Глаза его мрачно упёрлись в лобовое стекло, ладони, изъеденные глубокими шрамами, впились в руль. Автомобиль ехал с огромной скоростью. Эмили верила Гюнтеру. Но впервые, именно в эту минуту, она вдруг вспомнила о словах Ивана.       Гюнтер Майер — сын некрупного банкира, он учился в университете в Бостоне, большую часть жизни прожил в Америке, получил кое-какое наследство от недавно почившего родственника. Он немного говорит по-немецки и по-русски. Он очень любит ее, Эмили, и хочет жениться на ней; после свадьбы они уедут вместе на континент, в Европу.       Вот это знала Джонс. Но Иван сказал ей иное в ночь своего побега из дома, после которого Алиса принесла те ужасные фотографии, на которых Брагинский занимался проституцией на улице. Он сказал:       Его зовут не Гюнтер, а Гилберт. Он — сын алкоголички, которая выбросилась в окно, и игрока, повесившегося после крупного проигрыша. Он всю жизнь один растил младшего брата, надрываясь на нескольких работах, и мечтал, как и Ваня, стать однажды музыкантом. Он — заядлый игрок, не сумевший побороть свою несчастную наклонность. Он очень жесток, силен физически и может убить человека. И он любил Ивана.       Нет, нет, нет!.. Эмили вдруг сжала ручку автомобиля; кровь резко отлила у нее от лица и хлынула к сердцу, сильно и быстро колотившемуся. Гилберт упрямо не отвечал на ее робкие расспросы, увещевания и упрёки о выброшенном на магистраль телефоне.       А если Иван прав?       — Что ты делаешь?! Закрой дверь! — зарычал Гилберт, когда девушка на полной скорости открыла дверцу.       — Останови машину! — закричала она в отчаянии, сквозь гул колес и ветра.       — Закрой дверь, идиотка!       — Останови! — она отстегнула ремень и уже высунула ногу, как Гилберт резко вдарил по тормозам и съехал на обочину.       Девушка выскочила и побежала по грунтовой тропинке. Высокие каблуки ее белых сапожек застревали между камней, и она спотыкалась, нелепо и жутко взмахивая руками, затянутыми до локтей в белые, кожаные перчатки. Холодный воздух терзал ей болью грудь, она вся тряслась от ужаса. Вокруг, на несколько миль, не было ни живой души; по обе стороны от дороги тянулись черные, как ночь, сосновые леса. Крупные снежинки падали с вечернего неба на ее крупные овечьи кудри и на белый меховой воротничок шубки. Она слышала, как сзади Гилберт грохнул багажником машины, как заскрипели по грунту его тяжелые сапоги.       Эмили пронзительно вскрикнул и побежала изо всех сил, но Гилберт мгновенно нагнал и схватил ее за предплечье.       — Гюнтер, миленький, не надо! Прошу!.. — прошептала она, содрогаясь от внутреннего холода, сковавшего всё её тело.       — Сядь в машину.       — Нет! — на глаза ей навернулись слёзы, она жалобно всхлипнула. — Пусти!       — Dushenka.       — Не пойду, не пойду! — закричала Джонс.       Но тут он поднял к ее бледному, как луна, личику пистолет и, ненавистно кривясь, приказал:       — Слушай сюда, поганая сука, живо села в машину, иначе я прострелю тебе бошку.

***

      — Что ты такое говоришь, Алиса?.. — пробормотал Артур. — Кто похитил?! Когда?! Ты, должно быть, ошибаешься! Она сказала, что поедет развлекаться со своим женишком в ее любимый отель с видом на мосты.       — Её там нет! И не было! Она не приехала туда! — закричала Алиса. — Боже, звони куда-нибудь! Пусть ее найдут, пока не поздно!       — Ты ей звонила?.. — спросил Мэттью; вся семья, включая Ивана, собралась в гостиной комнате.       — Звонила! Она не брала трубку! Гарри и Сэм сказали, что она отослала их и села в машину к этому… немцу… Майеру. После этого она не заселилась в номер отеля. Ее телефон отключен. Я проследила по геопоиску ее маршрут, они ехали к какому-то лесу, боже! Гарри и Сэм только что нашли ее мобильник раздавленным прямо на трассе.       — Этого не может быть!.. — воскликнул Артур; губы его задрожали; он так растерялся, что не знал, куда посмотреть, куда ступить и что сказать. — Ее жених — неплохой человек!..       — Никакого Гюнтера Майера не существует! Я только что проверила! — прорыдала Алиса. — Сын Теодора Майера, немца по происхождению и владельца банка, умер два года назад.       Это известие оглушило Артура, точно выстрел. Он упал в кресло, возле камина. Франциск дёргал его за плечи:       — Звони начальнику полиции, звони кому-нибудь! Пошли вашу прислугу ее искать! Скорее! Артур!       В течение всего разговора Иван стоял, бледный, с закрытыми глазами, прислонив голову в дверному косяку и поджимая пальцы на босых ногах (он всегда ходил по роскошным коврам в доме Кёркленда босяком). На него никто не обращал внимание. Даже Альфред, ошеломленный ужасными известиями, на время позабыл о Ване.       Появилась горничная-сицилианка и доложила, что приехала семья Брагинских. Иван вздрогнул и быстро вышел из гостиной. Он заперся в своей спальне и набрал номер телефона Гилберта: Байльшмидт, как и ожидалось, не ответил ему. Брагинский почувствовал, что начинает терять ощущение реальности и что всё чаще и чаще ему приходится делать усилие, чтобы удерживать сознание; его пожирала изнутри буйная горячка; он утирал со лба крупный горячий пот. Тогда Иван позвонил Людвигу.       — Да, Ваня, это ты?..       Брагинский жутко обрадовался, услышав его голос.       — Людвиг, где Гилберт?! Где он сейчас находится?!       — Я н-не знаю. Что случилось? Как ты?! Тот человек тебя отпустил?!       — Да, да, отпустил. Я позже всё расскажу. Но теперь ответь: где твой брат?! Ты с ним виделся? Это важно!       — Виделся вчера вечером. Послушай, — Людвиг повременил с ответом, — мистер Джонс приходил к нам домой, они с Гилбертом подрались из-за тебя, а потом Гил убежал куда-то, ничего толком не объяснив. Но, Ваня, как ты себя чувствуешь? Я хотел извиниться… за себя и за Гилберта…       — Нет, всё потом! Не перебивай! — в отчаянии воскликнул Иван. — Ты знаешь что-нибудь про Эмили — сестру Альфреда? Он тебе о ней говорил?       — Гил, вроде, ухаживает за ней. Едва ли он влюблен в нее, но она богата. Ваня… он познакомился с ней задолго до того, как ты встретился с Альфредом, так что я не думаю…       Брагинский сел на пол, не способный дойти до кровати или стоять на ногах.       — Людвиг, — еле слышно, замирая и холодея, почти одними губами прошептал Иван.       — Да?..       — Людвиг, в чем обвиняли Гилберта? За что его задержала полиция — в тот раз, когда он убил Феличиано?       Голос младшего Байльшмидта внезапно охрип и надломился:       — Это клевета, это неправда!..       — За что? — Иван закрыл глаза и откинул назад голову, бессильно проводя рукой по лбу.       — За контрабанду оружия и наркотиков.       — И?..       — …за торговлю людьми.       Иван бросил трубку; рука его безвольно упала на пол. Так вот откуда взялись те деньги, которые Гилберт однажды пачками высыпал ему из сумки на голову и колени: не выигрыш на рулетке, не кража, нет… Ваня тоже не верил: кто угодно, но не Гилберт. Гилберт был жесток с ним, с Ваней, он избивал его, мучил, насиловал, но он не мог совершить этого!       Горничная-сицилианка стучалась к нему в спальную комнату и звала его:       — Мистер Брагинский! Ваши родители хотят вас видеть! Пожалуйста, отоприте!       Иван не мог ни подняться, ни ответить. Тогда горничная сама сходила за ключами и открыла дверь снаружи. Анна тут же ворвалась в комнату и, плача, упала на пол, обнимая среднего сына и целуя его в похудевшие щеки и тонкую, как у лебедя, шею.       — Бедный мой! — причитала она. — Что с тобой сделали! Как ты похудел! Ответь мне что-нибудь, Ванечка!       Брагинский слегка отстранил ее и, опираясь на стену, поднялся. Надо было обо всём рассказать Кёркленду. Олег и Николай в ужасе заглядывали брату в глаза, боясь найти там безумие и пустоту. Но Иван не был сумасшедшим. Не был! Он был только до боли и глупости наивен!       — Тебе надо к врачу — и очень срочно, — сказал Александр, приближаясь к Ивану.       — Сестру Альфреда похитили, — безжизненно пролепетал Ваня.       — Я слышал об этом, — возразил Александр. — Ужасно, что такое произошло, но ты выглядешь, как беглец из Бухенвальда, так что мы едем в больницу, — он попытался схватить сына за руку, но тот отпрянул и громко вскрикнул.       — Не смей меня трогать! Меня теперь никто не смеет трогать без разрешения, я — важная персона!       — Он бредит, — заикнулась в страхе Анна.       — Нет и нет! — Иван широко и раздраженно махнул ладонью. — Тот ублюдок застрелился и оставил мне всё свое состояние! Вот копия завещания, — Брагинский схватил со стола документ и предъявил его семье. — Читайте сами!       — Меня это не интересует, — сжимая бледные губы, ответил Александр. — Или я перестал после этого быть твоим отцом?       — А что, ты им когда-то был?! Не смеши! — Иван расхохотался родителю в лицо.       — Всё, хватит! — вспылил Александр. — Ты едешь в больницу! И прежде всего — в психиатрическую!       Иван заломил руки, зарычал, как волчонок, загнанный охотниками в ловушку, и хотел бежать от отца, но на пороге натолкнулся на Альфреда, который схватил Ваню за плечи и пристально посмотрел ему в глаза, блестящие от влаги и возбуждения.       — Ты знал?! — осипшим голосом прошептал Альфред; ноздри его раздувались, он дрожал в кипящей ярости. — Ты всё знал?!       Иван отрицательно мотал головой, с трудом удерживая слезы. Ему было бы легче оказаться пригвожденным к позорному столбу, чем стоять вот так, перед Альфредом, и знать, что он обвиняет его и что он прав в своем жестоком обвинении. У Ивана на щеках горел стыд, точно клеймо, и сердце обвивала черная змея.       — Я не думал, что… — пробормотал он, кривя непослушные губы.       — О, Ваня! Кажется, думать — это не твоё! — воскликнул Альфред.       — Я предупреждал Эмили! — принялся защищать себя Иван. — Она не захотела слушать!       — А! Так пойди расскажи моим обо всём! Ну же! Ты же не виноват! Ты же предупреждал! — Джонс потащил Брагинского за руки через порог в коридор.       Иван вдруг осел на корточки, чтобы Альфреду было тяжелее волочить его, и надрывно закричал: «Папа! Отец!» Александр поднял Ивана, почти ничего не весившего, с пола, намереваясь вырвать его из рук Джонса, однако тот, содрогаясь от рыданий и гнева, завопил:       — Он всё, всё расскажет! Из-за него похитили мою сестру!

***

      Альфред сидел в гостиной, на кресле, возле камина, опершись локтями о колени и спрятав лицо в ладонях. На дворе было темно. Тонкий звон — прозрачные, чистые капли времени — старинных часов особняка возвестил о полуночи. В жерле камина расцветали и гибли, оставляя после себя лишь черный, горький пепел и горсть искр, огненные розы, хризантемы и орхидеи — и всё волшебной, нездешней красоты. Эмили до сих пор не отыскали. Артур ездил к начальнику полиции, потом к ним приезжали из спецслужб, предупреждали, что похитители могут начать звонить и требовать выкуп, но звонков не было. Их всех опросили: о жизни, привычках, внешности и характере Гюнтера Майера — Гилберта Байльшмидта.       Иван рассказал всё — рассказал и то, что Гилберт, скорее всего, не убьет Эмили, нет, зачем же! Он всего лишь продаст ее в рабство.       Брагинские не ушли. Николай вместе с Мэттью отправились искать Эмили. Олег самоотверженно утешал Алису, которая почти всё время не переставала рыдать и рвать на себе волосы; возле нее суетился домашний доктор Кёрклендов. Артур, собираясь ехать, постоянно кому-то звонил и накидывал пальто, чтобы через минуту снова сбросить его и снова начать кому-то звонить. Доминик, дворецкий Кёрклендов, прикорнув у дверей, ждал, когда Артур потребует подать автомобиль. Франциск заботился о гостях, приготовляя их комнаты к ночлегу.       — Прости меня, Ал… — Иван приблизился к Альфреду и опустился перед ним на корточки, слегка сжимая тонкими пальцами его колено; лепестки огненного гербария оживляли глаза Брагинского, и в них сверкала волна нежности и любви к Джонсу. — Я, правда, не знал, что Гилберт способен на такое. Пойдем тоже поищем Эмми? Может, получится?..       Альфред убрал от лица руки; несколько раз неосторожно моргнул, и слезы снова покатились у него по щекам. Иван, как-то виновато улыбаясь, протянул свою ладонь и стер влагу с его веснушчатого лица. Солоно-солоно было Альфреду и от улыбки Брагинского, и от его добрых касаний — столько горечи, наверное, нет в морях, солёных от людских слез, сколько было в душе Джонса.       — Я ведь знал!.. — всхлипнул Альфред. — Я должен был ее предупредить, но совсем забыл, забегался… эта дурацкая затея с убийством и… ты!       Лоб Ивана наморщился, точно от боли. Альфред посмотрел на свои руки.       — Бред какой-то! — плача, проговорил он. — Я хочу… хочу, чтобы это всё оказалось ужасным сном. Однажды я так же хотел проснуться от смерти родителей. Но здесь не ночной кошмар, а жизнь! От нее не очнешься. Ты понимаешь, Ваня? Да! — Альфред улыбнулся и вытер слезы. — Ты-то точно всё понимаешь! Один — в целом мире, а я так обижаю тебя упреками. Если бы ты мог, ты бы всё отдал, чтобы защитить ее.       Иван склонил голову к коленям Альфреда. Густые светло-русые кудри Брагинского, давно не стриженные, падали ему на лоб и глаза. Джонс вдруг вспомнил, как несколько месяцев тому назад, когда он еще не знал Ивана, он сидел на подоконнике, у распахнутого настежь окна и любовался утренним садом. И всё встало перед ним, как тогда: слабое щебетанье птиц, прохладный ветерок, кружева и шептанье свежей листвы, первый луч, как первая ласточка весной, бледно-алый, нежно-розовый, пурпурно-золотистый рассвет и Эмили, сидящая рядом в белом домашнем платье, с собранными на макушке в небрежный пучок золотистыми прядями волос. Сидит и смеется, подогнув под себя стройную загорелую ножку, дразня Артура и рассказывая о своем возлюбленном немце.       — Забавно… — горестно улыбнувшись, продолжал Альфред. — Я помню, что, когда Эмми родилась, мне не хотелось отпускать ее от себя, точно она была моей плюшевой игрушкой. Почти до восемнадцати лет я всюду ходил, взявшись с ней за руки. И не потому что Эмми приставала к старшему брату, а потому что мне так нравилось. Она была как… как маленькое, теплое солнце, всегда улыбалась, и даже когда выросла, когда стала дурной, непослушной и эгоистичной, всё-таки улыбалась по-прежнему — как мама, как папа…       — …как ты, — Иван снизу, чуть склонив набок голову, посмотрел на Альфреда; лицо Брагинского, белое, худое и некрасивое из-за болезни, вдруг озарилось золотым сиянием каминного пламени и невысказанного, невыразимого сострадания: для Джонса это лицо было прекраснее всего на свете.       В комнату осторожно вошла горничная-сицилианка и поставила на низкий столик поднос с горячим шоколадом и закусками.       — Вам нужно поесть, дорогие мои, — заботливо сказала она. — Сейчас придут и ваши родители, Иван, и мистер Кёркленд с месье Бонфуа. Алисе я уже отнесла ужин в комнату. Бедняжка совсем измучилась и не может ни есть, ни пить, ни говорить. Как хорошо, что ваш старший брат, Иван, рядом с ней!       Вскоре все собрались за столом в гостиной. Правда, Артур никак не мог сесть на стул и всё ходил кругами, приложив пальцы к губам. Франциск с трудом уговорил его немного перекусить. Иван тоже не садился; стоял возле камина и глядел, как огонь жадно пожирает древесину и взбрызгивает дождем красно-золотых искр.       — Что ж, — объявил Артур, — начальник полиции убежден, что они еще не покидали Города. Их обязательно найдут, рано или поздно.       Иван, облокотившийся на каминную полку, вдруг заметил, как засветился экран его телефона. Он машинально взял трубку.       — Кто это?..       — Ваня, это я, Гилберт.       Брагинский вдруг затрясся, словно в припадке; точно судороги охватили всё его ослабшее тело. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, не в силах ответить. Артур, который был сродни утопающему, хватающемуся за любую соломинку, мгновенно заметил состояние Ивана и подбежал к нему.       — Кто вам звонит?! Кто?! — пролепетал Артур.       — Это он, — замогильным голосом отозвался Иван.       Все, находившиеся в комнате, поднялись со своих мест и застыли, бледные, совершенно позабыв, что необходимо делать и кого звать в случае, если похитители будут звонить, требуя выкупа.       — Ваня, я хочу поговорить. Не переживай, едва ли мой звонок перехватят, я хорошо подготовился, но если что случится, я готов уехать в любую секунду, — снова раздался голос Гилберта. — Кстати, мне кое-кто передал, что тот человек прострелил себе голову. Я очень рад, значит, теперь ты наконец-то свободен.       — Гил! Умоляю, скажи мне, где Эмили?! Что ты хочешь за нее?! Какую сумму?!       — Всё, что угодно! Соглашайтесь на всё, что он попросит! — со слезами, хватая Ивана за руки, проговорил Артур. — Мы всё отдадим! Всё, что есть! Пусть только не трогает ее!       — Гилберт! Сколько денег ты требуешь, ответь! Мистер Кёркленд заплатит! И я тоже — Гил, тот человек оставил мне свое состояние, — я отдам тебе его! Только отпусти Эмили!       Артур с благодарностью воззрился на бледного Ивана, в чьих зеркальных глазах плясали отблески каминного пламени.       Гилберт сидел на кровати, застланной грубым, засаленным покрывалом. Возле него лежала Эмили, с заткнутым ртом, с руками, связанными за спиной. Она была в одном белом кружевном белье и белых, тонких, как паутинка, чулках. В некоторых местах ее холеного, нежного тела чернели крупные, подкровавленные гематомы. Она уже не плакала, но лицо ее распухло, измялось и сильно покраснело.       — Здорово ты охмурил этого старикана-садиста, я, знаешь ли, неприятно поражен такой развязке, — сказал Гилберт с усмешкой. — Но мне не нужны твои деньги, мне нужны свои, чтобы я мог дать их тебе. Нет, Ваня, не выйдет. Никак. Никак, — Байльшмидт обреченно выдохнул. — Ты там не один, я же слышу. Я буду говорить с тобой только наедине.       Артур, уловивший ответ Байльшмидта, едва подавил в себе приступ рыдания и снова прошептал: «Всё, что угодно! Предложите ему всё, что угодно! Прошу вас!»       Иван прошел мимо своих родителей, мимо Альфреда, Артура, Франциска и слуг особняка; они глядели на него, как на Иоанна Предтечу, провозглашающего мир и правду Божью, а он всего лишь сжимал в руке телефон, по которому Гилберт говорил: «Не выйдет, никак». В коридоре, оставшись в одиночестве, Брагинский снова принялся умолять:       — Гилберт, прошу, она ни в чем не виновата! Она добрая, хорошая девочка! Не мсти Альфреду из-за меня!       — Ты прелестен! — хрипло рассмеялся Байльшмидт: таким смехом, каким моряк хохочет в час великой бури, лицом к лицу с Господним гневом. — Но мир не крутится вокруг тебя одного. Мне её заказали уже год назад. Не я, так другой взялся бы ее окучивать и похищать — так совпало. Я не виноват. Мне нужны деньги! — заторопился Гилберт. — Деньги, деньги, понимаешь?! Мир стоит на деньгах, не станет денег — мир рухнет! Мой мир — точно.       — Но теперь деньги есть! — воскликнул Иван. — Всё еще можно исправить, только верни Эмили! Тебя простят, тебя помилуют, я всё устрою!       — Нет, никак, Ванечка. Меня убьют, если я ее не привезу. Мне кости переломают и выпотрошат, если упущу ее. Из-за твоего придурочного Джонса пришлось поторопиться, а так бы еще месяцок горя не знавал. А сколько денег за нее отвалят! Больше, чем в прошлый раз! Хотя всё равно придется сматываться — слишком крупная рыбка!       Иван плакал, уже не сдерживаясь: всё, что он знал и во что верил, пошатнулось в одно мгновение, и это было сродни землетрясению или извержению вулкана, безжалостно уничтожающим дома, животных, людей и надежду.       — Боже, Гилберт, что же ты наделал?..       — А что я наделал?! — закричал Байльшмидт, вскакивая с кровати; Эмили в ужасе замычала и сжалась в комок, боясь, что он опять ударит ее. — Разве я виноват, что тебе приспичило спать с братцем этой сучки?! Другую бы продал, ты бы и не заметил! Как в прошлый раз! Я всё это ради тебя делаю! Ради тебя одного!       — Мне этого не надо, не надо, не надо!!!       — А что тебе надо, я не понимаю?!       — Чтобы ты наконец оставил меня в покое! Чтобы ты умер! — истерично завопил Брагинский.       Гилберт глядел перед собой и — странная иллюзия! причудливый мираж! — видел Ивана, видел его глаза, наполненные не злобой и не гневом, но болью, страданием и этой омерзительной, чудовищной жалостью, за которую Байльшмидт так ненавидел Брагинского и за которую так часто избивал его. Всё дело было именно в этом: Гилберт любил Ивана, но в глазах Брагинского — этих маленьких прудах, маленьких осколках неба и зеркал, — Байльшмидт находил лишь своё отражение: образ несчастного, брошенного, задавленного нищетой и горем человека. В этих глазах любовь не преображала Гилберта, она оставляла его таким, каким он был, а был он малопривлекателен душевно — груб, злобен, жесток и деспотичен. Но Иван ходил за ним и был предан ему, по-настоящему не любя и не желая его, Гила.       Байльшмидт любил Ваню, но Ваня его только жалел. Только жалел! Вот и вся разгадка.       Гилберт весь дрожал от жара, обиды и возмущения, прижимая руку к груди, на которой у него висел мешочек с прядью волос, которые он когда-то срезал с головы Ивана; одно было в его мыслях и в сердце — одно — завыть, как волк, — упасть к его, Вани, ногам под этим страшным бременем сладострастья, под бременем этой каторжной любви, но Иван был слишком, недосягаемо далек для него. Их разъединяли не годы, не пространство, не стены, нет! — их разъединяла Любовь — для Гилберта не мать, но злая мачеха, — а здесь сам Бог не в силах был воздвигнуть мосты, построить переправы.       — Гил… — испуганно зашептал Иван. — Ты извини меня, я не это хотел сказать, я очень болен! У меня в груди как будто кровь клокочет, и когда кашляю, словно легкие по кусочкам отрываются от веток и хотят выпорхнуть наружу. Я очень болен, я умираю, смилуйся надо мной единый раз! Верни Эмили, тебя, непременно, защитят, тебя простят, обещаю!.. Еще есть шанс всё исправить!       — Нет, — отрезал Гилберт. — У меня больше нет шанса.       Байльшмидт отключил телефон. Эмили протяжно завыла, дрожа всем телом в страхе и холоде, и как раненая лань глядит в предсмертной тоске на свору разъяренных гончих, смотрела она на Гилберта, который задернул изъеденным молью покрывалом разбитое окно, а потом зачем-то отыскал и принялся стягивать в петлю обрывок верёвки. Телефон его надрывался от звонков Ивана. Руки у Байльшмидта тряслись: не получалось завязать узел; он выругался на немецком и снова принялся за дело, бормоча себе под нос, как обезумевший:       — Не любит меня, никогда не любил!.. Зачем?.. За что?.. Боже! Боже!.. Да заткнешься ты наконец?! — заорал он на девушку, которая на секунду смокла, но вдруг, не выдержав, снова заревела сильнее прежнего; ее поблёкшего золота волосы растрепались, и кудряшки беспорядочно липли к мокрому от слез лицу. — Да успокойся, идиотка, не трону больше, нужна ты мне!..       Гилберт поставил стул, поднялся на него и закрепил петлю на крюке, державшем пыльную, старомодную люстру в виде цветка розы. После этого он, не слезая со стула, дотянулся до телефона.       — Гилберт! Гилберт! Прошу тебя! — закричал Иван. — Что ты хочешь за нее?! Всё, что угодно, мы отдадим! Я отдам! Я сделаю всё, что пожелаешь!       — Ты не можешь этого сделать.       — Могу! Могу! — судорожно засмеялся Иван, воспрянув духом и надеясь, что Байльшмидт близок к тому, чтобы выдвинуть свои условия. — Ты плохо меня знаешь, я всё могу!       — Можешь полюбить меня? — спросил Гилберт.       — Я люблю тебя.       — Нет! Нет! — крикнул Байльшмидт, держаясь рукой за верёвку.       — Я любил!..       — Нет! — Байльшмидт стиснул зубы.       Иван по ту сторону молчал.       — Вот видишь! — улыбнулся сквозь слезы Гилберт, рвано вдыхая спёртый воздух, вдыхая всю тьму безысходной, беззвездной ночи. — Не любил, не любишь и не полюбишь никогда. Ваня, зачем ты приехал сюда? Зачем вторгся в мою жизнь — она была прекрасна без тебя! Ты всё разрушил!       — Гилберт… — пролепетал Брагинский.       Артур в немом отчаянии стоял за спиной Ивана; остальные прислушивались из гостиной, слабо улавливая обрывки фраз. Гилберт накинул себе петлю на шею — спокойно, как набрасывают галстук или ожерелье. Увидев это, Эмили вся забилась в конвульсиях и страшно завопила сквозь кляп во рту, словно ее жгли раскаленным железом.       — Я кое-что тебе скажу, Гил, — шепнул Иван. — Выслушай внимательно. Ну? Слушаешь?..       — Да, — со спокойствием приговоренного к казни отозвался Гилберт. — Слушаю.       И Ваня сказал ему что-то, но очень тихо, словно задул в листве нежный вешний ветер или словно сонный морской прибой поцеловал каменный берег. Артур не расслышал слов, но увидел, как сразу же после этого Иван отключил телефон и, чуть обернувшись, сказал:       — Он вышлет адрес. Эмили в порядке, он не посмеет навредить ей. Поезжайте за ней как можно скорее.       Артур коротко вскрикнул и бросился в гостиную, затем хотел вернуться к Ивану, не веря своему счастью, но Альфред опередил его и, обняв Брагинского, стал целовать его в губы. Но тут Джонс заметил, что Иван сильно побледнел, что он пытается отстраниться.       Брагинский вдруг закашлял так сильно, будто внутри у него что-то скользко рвалось и хотело выплеснуться из горла; клочьями, с каждым трудным вздохом, потянулось наружу вязкое и глянцевитое копошенье. Иван задыхался, синея от недостатка воздуха и изнемогая, дышал с присвистом; в его зачужавших, огромных от испуга глазах читалась нечеловеческая му́ка. Александр думал, что он чем-то подавился, хотел помочь ему…       Изо рта Ивана хлынула пенистая, блестящая от слюны кровь.