...изо льда

      ...Чем дальше он следовал за дядькой внутрь грота, тем разительнее то, что представало перед ними, отличалось от уже увиденного. Дядька порой оборачивался и глядел по сторонам, щурясь с подозрением: до того всё с каждым шагом становилось не похоже ни на одно место, где он мог охотиться раньше.       Охотник дядька был заядлый. Не на бандита, правда, а на зверя. За три четверти века обошёл все леса юго-восточного Скайрима и заглянул почти всюду, что скрывала земля: ходил в пещеры и в Истмарке, и в Рифте, и в Фолкрите.       Дядька был заядлый охотник, и Джейрида давно уже перестало удивлять, что тот всегда брал с собой мёд не только в бутылках, но и в глиняном горшочке.       Ведь не могло же произойти так, чтобы опытный зверолов навроде его не чтил Хирсина?       И какой даэдрапоклонник не желал бы, хоть в глубине души, вот где-то очень-очень глубоко, встретиться с лордом и после этого не погибнуть?       Они шли внутрь грота, а потом будто куда-то в другое измерение — настолько иным всё, что видели, было в сравнении с пещерной почти что пустотой и сплошным камнем слева, справа и над головами. И чем дальше, тем сильнее бросался в глаза каждый куст, каждое дерево, каждый зверь и птица, что рассекала своими крыльями небо.       Что-то здесь завораживало.       С веток доносилась приятная уху трель; впрочем, кто ту трель и смог бы оценить по достоинству, так это дядька. Немало певчих птиц было и снаружи, но Джейриду медведь не только наступил на уши, но и от всей своей души на них потоптался, оставив остроту слуха, нужную меткому стрелку — это способность уловить даже самый тихий шорох, но никак не умение определять, где кто сфальшивил и кому какие присущи переливы: такому, как он, это попросту ни к чему. Потому, даже если бы его спросили, кто так красиво поёт, он ни за что бы не ответил. Не смог бы.       А куст, похожий на таковой у розы, был весь в цветах, ярко-красных, словно кровь, что хлещет из перерубленной шеи. Почему она не тёмная, как та, которая вытекает из пореза — дядькина супруга, весьма сведущий лекарь, объяснить в своё время не смогла: не нашла подходящих слов.       Кроме именно такой крови, в отсечении головы нет больше ничего, чем оно приковывало бы к себе любопытный взгляд: грубая петля — и та лучше смотрится.       А если бы кусты, подобные розовым, с ярко-красными цветками, росли и снаружи — кто знает, может, их бы каждый год, едва дождавшись, когда бутоны наконец распустятся, ради этих цветков и обдирали.       А ведь у розы, говорят, очень острые шипы…       Что-то заставляло насторожиться.       Поначалу казавшиеся мирными лисы и волки вмиг сбрасывали своё "очарование", стоило только подойти ближе, чем на пять ярдов, и остановить их могла разве что вовремя выпущенная стрела. Чем дальше идёшь, тем опаснее: лис сменяли саблезубы, а они охотно полакомились бы кем-нибудь неосторожным.       Растения с причудливого вида листьями жгли сильнее, чем крапива: вовремя убрал руку — значит, повезло.       Где-то приходилось смотреть под ноги, но не из-за хищного зверя: чем дальше в чащу, тем она темнее. Здесь легко было попасть в дыру в земле или забрести в трясину, если, конечно же, очень крепко задуматься и если до этого не сожрали.       Хотя топкие места порой и сами будто предупреждали: не лезь. Нога вязла даже на самом краю их, и вовсе не от двухсот с гаком фунтов живого веса в теле. То было не что иное, как чудо природы.       Что-то казалось до боли — кому в голове, кому в сердце — похожим на очень плохой анекдот. Не пошлый или противный до увядания ушей — просто крайне несмешной.       Сначала навстречу им, глядя только себе под ноги, брёл неудачливый охотник — без добычи и с пустым колчаном. Как ещё жив остался?..       Справа от развилки сразу трое пытались изловить весьма хитрую и вёрткую утку: стрелы каждый даэдров раз пролетали мимо неё.       А чуть дальше на дереве сидела девица, и дядька удивился, как она ещё не охрипла. По дереву постоянно бегали белки; дядька не взялся сказать, так же ли они настроены против охотников, как волки, но добавил: по молодости намучился — одна такая белка где-то под Айварстедом перегрызла ему жилу на руке, крови было!..       Белки бегали слишком быстро, бить по ним наугад — велика боязнь попортить шкуру, торговцы за такую и полцены не дадут. А от того, как девица пыталась донести до охотников безвыходность своего положения — и как вопила, что стрелять в любом случае надо, иначе попортится не беличья шкура, а её кожа — отвалились бы даже самые тугие уши.       Пришлось сбить её с дерева, в которое та вцепилась так, что иначе не стянуть: давно известно, что сильная боль отвлечёт от чего угодно.       ...Чем дальше, тем сильнее казалось, что природа обезумела и пытается лишить рассудка всякого сюда пришедшего.       Тем страшнее были леса.       Кроны деревьев настолько густы, что кое-где с землёй не встречалось ни единого луча света. Гораздо больше риска споткнуться, упасть и не подняться: расшибиться о камни или увязнуть.       Но привыкшему ходить в манере достаточно странной (для всякого, кто случайно это увидит) — перекатываясь с пятки на носок, чувствовать под ногой каждую неровность и бить на поражение едва ли не в кромешной тьме даже самая жуткая чаща почти совсем нипочём. Почти: мало ли сколько враждебно настроенных существ притаилось за деревьями, пользуясь отсутствием света? Вдруг не хватило бы стрел?       Тем сильнее ветвились рога у оленей.       Не окажись одного такого прямо на опушке тёмного леса — несомненно появилась бы мысль: неплохо будет тщательно очистить и повесить на стену вместе с черепом.       Но здешний олень сам на своих рогах повесит кого угодно: приблизившись к нему, уже мёртвому, видишь, что ветви эти острее, чем у его собратьев с земель снаружи.       Тем страннее были другие звери… и не звери.       Если лису или волка меткий и сильный стрелок убьёт с первой попытки, то с мамонтом ему одному уже так легко не справиться.       А ведь внимательный, намётанный глаз порой — к счастью, на достаточно безопасном расстоянии — выискивал и существ, которые если и водились, то уж точно не на юго-востоке Скайрима: например, нечто странное, с длинными ногами, подобными паучьим, и с клешнями вместо рук.       Тем менее похожим на себя самого становился дядька.       Будто сгорал от нетерпения.       А когда они наконец вышли к каким-то скалам, запрокинул голову и прищурился, но уже не с подозрением: высматривал что-то или кого-то.       И, видимо, высмотрел.       Потому что, как только прекратил вглядываться, сразу же переменился в лице.       Но что же потеснило интерес, не любопытство, Джейрид понять не смог. Не успел: дядька со всей силы толкнул его в грудь — сбил с мысли и заставил отшатнуться, по случайности зацепить ногой не то камень, не то корягу, опрокинуться на спину и переломать оставшиеся стрелы.       В глазах тут же потемнело; боль от удара о землю ещё и вспыхнула в локтях, мгновенно отдала в запястья и дошла до кончиков пальцев, помешав быстро подняться.       — Т-ты чего? — вырвалось у него.       — Кости свои подбери! — зазвенело в ушах.       А потом эта же боль появилась и в голове и очень скоро стала самой что ни на есть ощутимой, почти невыносимой…       ...потому что она-то, в отличие от всего остального, была настоящей.       Когда мгла перед глазами наконец рассеялась, Джейрид не сразу смог даже перевести взгляд с одного места на другое, не то что пошевелиться.       Не сразу понял, что его окружают уже не удивительные своей опасной красотой леса и поля, а привычные по утрам стены, кровать и табуретка, и совсем рядом — лестница, с которой нетрудно покатиться вниз, споткнувшись или ошибившись ступенькой.       Что голова болела въяве и по хорошо известной ему причине.       Что всё это нарисовало что-то не очень здоровое или же просто уставшее.       Что места, которые он видел, действительно напоминали собой Охотничьи Угодья, точнее, то, что о них рассказывали в старых, как сам мир, преданиях.       Не сразу вспомнил, что дядька скорее нашёл бы слова помягче, чем вот прямо так потребовал бы исчезнуть с его глаз: именно это и означает призыв подобрать собственные кости.       Не сразу задумался: а не из тех ли это снов, о каких поговаривали дома — когда зачем-то видишь родичей, которых давно нет среди живых?       Ведь и дядька, старый заядлый зверолов, что всегда носил с собой мёд — в паре бутылок и глиняном горшочке, надеясь когда-нибудь встретить Хирсина и при этом не погибнуть — не первый год вовсю охотился, наверное, в царстве своего лорда.