...изо льда

      ...Чем дальше он следовал за дядькой вглубь грота, тем больше казалось, что камень слева, справа и над головами рано или поздно сомкнётся.       Сколько они уже шагали? Час, два, три? Полдня?       Спать хотелось смертельно. Джейрид кривился, жмурился, почти не отрывал руки́ от лица, но позволить себе закрыть глаза дольше, чем на мгновение, не мог: отстанет ещё, всё веселье пропустит!       У них в роду, сколько только успел вспомнить, все ловлей зверя промышляли, крупного и мелкого. Дед, которого не видел ни разу, отец, дядька вот… Этот так вообще и Рифт обошёл, и Истмарк, и Фолкрит, в каждую пещеру, в каждый лес заглянул.       Дядька запнулся о камень, пропустил крепкое словцо. В его мешке бутылки звякнули друг о друга, что-то глухо стукнуло.       Как бы глиняному горшочку не досталось, там соты медовые!       Джейрид давно уже перестал удивляться дядькиной привычке.       Казалось бы, зачем всё это брать, если они на охоте эль пьют, а к мёду не притрагиваются?       А затем, отвечал он сам себе, что мёд тот — подношение.       Ведь чтоб заядлый зверолов — и Хирсина не чтил? Да быть такого не может!       А что за даэдрапоклонник не желал бы, хоть в глубине души, хоть в самых тайных мыслях, увидеть своего лорда — и ещё в живых после этого остаться?       Ну а чтоб лорд смиловался, его задобрить надобно, и не лишь бы чем...       Грот сменился вдруг высокой травой, сновавшими всюду зверями, безоблачным небом, которое рассекали своими крыльями невиданные ранее птицы…       Джейрид снова поднёс руку к лицу — странно: не зевалось! Помотал головой — э-хе-хе, не забудь он про перевал Джерол, подумал бы, что в Сиродил вышли.       Дядька нахмурился: куда попали, не Скайрим же перед ними? Но вскоре, услышав тонкую трель, усмехнулся в седые усы и кивнул головой в сторону какого-то дерева:       — Ишь как заливаются!       Джейрид прищурился — на ветках сидели маленькие птички, сразу и не увидишь, какого цвета пёрышки — и фыркнул.       Вот даэдрот старый, знает ведь, что племянник потому только жив, что самый тихий шорох уловит, а что до пташек — так ему медведь на ушах нибенейскую народную отплясал, от матери досталось! Пивом не пои, дай подтрунить.       А неподалёку от того дерева кустилась кровавая роза.       Джейрид оглядел её: не скайримская кровавая на самом-то деле, но похожа. Вот бы сюда опять с дядькой прийти, когда ягоды появятся, собрать — и хозяйке его отнести, попросить, чтоб сварила. Отвар из плодов розы кислый — но слаще снежных ягод, а из этих каким выйдет?       Да и цветы яркие-яркие, будто из чьей-то перерубленной шеи все лепестки забрызгало. У кровавой розы они прямо-таки багровые, а будь в Скайриме такие, как здесь — молодёжь бы все кусты по весне ободрала. И залила бы сразу, что сорвать успела: шипы-то острые...       — Пойдём-ка.       Дядька утянул Джейрида куда-то влево, ступил нечаянно в заросли чего-то жгучего, как крапива, и выругался: даже сквозь штанину достало!       Тот поначалу не понял, почему пришлось шагнуть в сторону: не похоже, чтобы лисица, которая спала под деревом с птичками, собралась лакомиться кем-то ещё. Но стоило только подойти к этому дереву кому-то посмелее, сон у рыжей плутовки как ветром сдуло. Бедняга еле от неё отбился, повернулся к ним — изгрызенный.       Вторую Джейрид подстрелил, пока она ещё бежала, заприметив его и дядьку.       Ладно лисицы, поразмыслил он потом вслух, а если в эти края и саблезуба занесёт? Такой один раз клацнет — и всё.       (Пока они шли, не видя конца и края этим без лести красивым и без преувеличения опасным местам, им встретился и понурый охотник без добычи — как ещё жив остался? — и трое, что никак не могли изловить хитрую, вёрткую утку: как ни целились, всё мимо…       ...и девица на дереве, которая всё не могла с него слезть: боялась белок, сновавших туда-сюда. Дядька не сказал, что это за белки такие, нападают ли на всех, кого только увидят, или только защищаются, но припомнил: по молодости и ему досталось — одна такая хвостатая зараза прокусила жилку на руке, крови было!..       Девицу пришлось сбить, отправив стрелу ей в голень. Сильная боль отвлечёт от чего угодно, а этой так и надо было. Она мало того, что в дерево вцепилась, ещё и так кричала, что сама б охрипла не раньше, чем другие оглохли. Белок перебить — шкуру бы попортили, торговцы не стали бы такую брать даже на Белом Берегу за полцены.)       Впрочем, в чём-то Джейрид был прав.       Чем дальше они заходили, тем чаще и саблезубы попадались, и мамонты, и что-то с огромными паучьими ногами и с клешнями вместо рук. Дреуги, объяснил потом дядька. Он их до этого вообще не видел, только слышал от другого зверолова, заезжего, серокожего.       Высокая трава и безоблачное небо кое-где уступали место топям — ноги вязли даже на самом краю их, не лезь, мол, дурачок, булькнуть даже не успеешь — и тёмным лесам. Здесь легко было угодить ногой в дыру в земле, а иногда густые кроны деревьев не пропускали ни луча: споткнёшься — пренепременно расшибёшься обо что-нибудь.       Но Джейриду такие чащи были почти совсем нипочём: в них он ходил, перекатываясь с пятки на носок, чтобы ощутить под ногой каждую неровность и не ступить в ловушки, щедро рассыпанные местной природой, а глаза к мраку приспособить мог, не зря ведь разбойников по логовам стрелял. Почти совсем нипочём: мало ли сколько всего в этой тьме обитает, вдруг потянешься к колчану — а там пусто?       ...Вышли из чащи — ба! Прямо на опушке — олень! Да ещё так вышагивал, будто не боялся никого.       Дядька свалил его с двух выстрелов. Когда подошли, пригляделся — и хмыкнул:       — Видишь? В Виндхельме дорого бы дали, чтоб такие рога заполучить.       — Да-а, — Джейрид вздохнул и скривился. Колья, а не ветви, проткнул бы — не заметил даже.       А к вечеру совсем странно стало.       Дядька ещё издали скалы какие-то увидел — заулыбался.       Едва к ним подошли — голову запрокинул, прищурился: всё пытался высмотреть что-то.       И высмотрел.       Сразу оскалился злобно. Таким Джейрид его ещё не видел.       Но почему дядькино лицо так исказилось, понять не успел: тот толкнул его в грудь.       И откуда в старике столько силы?!       Джейрид отшатнулся, зацепил ногой то ли камень, то ли корягу, не удержался — и упал, переломав половину колчана.       В глазах тут же потемнело.       Заныла ушибленная спина.       Боль вспыхнула и в локтях, отдала в пальцы, дошла до ногтей, до самых кончиков. Даже привстать не получилось.       — Т-ты чего? — вырвалось у него, будто сквозь воду прозвучало.       — Кости свои подбери! — прогремело в ответ.       И в ушах зазвенело.       Боль будто поднялась от спины к голове и очень скоро затмила собой всё остальное, стала почти что нестерпимой.       От неё захотелось кричать.       Не помогло — или не вышло: как ни пытался, не слышал себя...       ...Звон вскоре стих.       Мгла перед глазами начала рассеиваться.       А когда наконец отступила, Джейрид не сразу смог даже перевести взгляд до отказа влево, к окну с тусклым стеклом, сквозь которое упрямо пробивался солнечный свет. Ждал, пока голова перестанет болеть: слишком хорошо знал, почему.       Только потом свесил руку с кровати, наткнулся на непочатую бутылку эля: когда только успел поставить?..       Всё стало точно таким же, каким и было.       Теперь его окружали уже не опасно красивые леса и поля, а привычные стены, кровать, табуретка — и совсем рядом лестница: ступенькой ошибёшься — кубарем вниз покатишься.       То, что он видел, и вправду напоминало Охотничьи Угодья… точнее, то, что о них рассказывали предки, а байки их, может, даже Старое королевство застали.       А дядька скорее нашёл бы слова помягче, чем вот так бы потребовал исчезнуть с его глаз: для того и говорят кому-нибудь, чтоб подобрал кости.       ...зачем он, кстати, снился?       Хозяйка-то его давно уже в Хирсиново царство охотиться отпустила.