...изо льда

-1-

      Кости говорят что и когда захотят.       Никогда не угадаешь, бросят ли всего-то пару слов, где их искать, или ещё и уточнят, как идти и где свернуть.       Скажут и раз, и два, и дюжину, даже если не стал откладывать их поиски, не заставил повторять, не прогневил их.       Им просто нужно, чтобы ты пришёл, опередив некромантов или колдунов, которым хоть тело, хоть скелет — всë сгодится для дурного промысла.       Раскопал, очистил от земли — или от плоти, и не всегда эта плоть изначально мертва.       Им просто надоедает лежать, истлевать вслед за кожей и мясом — или же двигаться самостоятельно, а не в чьих-либо руках.       Тогда-то их и не заботит, кто ты, правильно ли понял их подсказки и много ли тебе придëтся пройти. Их заботит только то, как скоро ты до них доберёшься.       Промедлишь — устроят тебе Обливион, не помилуют.*       А стоит только положить их в мешок — поведут себя совсем иначе.       Прикасайся к ним легко, осторожно, будто соскрести верх — это последнее, что ты вообще хотел бы сделать, очерти кончиками пальцев каждый мыщелок, каждый бугорок, каждую впадину — и тогда перед тобой окажется вся жизнь тех, в чьих телах они были. А что до того, чтобы создать из них чью бы то ни было погибель — это подождёт.       Только вот юность они могут показать где-то между отрочеством и детством, детство — сразу после смерти, а смерть — раньше всего прочего.       Потому что не лгут, но говорят когда что вздумается.       И чем старее кость, чем дольше она лежала без плоти, чем сильнее трескается и сыплется не то что от постукивания — от лёгкого нажатия, тем меньше она помнит.       Но и среди того малого, что рассказывает старина, из которой ничего не выточишь и которую лишний раз боишься взять в руки, попадаются весьма занятные истории. Об ударах в спину — и о любви до последнего вздоха. О попусту пролитых слезах — и о стойкости духа. О тех, кто боится боли, выдаст все тайны, только выкрути пальцы — и о тех, кого резали наживо, но не извлекли ни слова.       Вот из-за этих историй от старых костей, что затем пылятся на полках, из-за того, что видишь, кто как жил и против кого точить стрелы, и идёшь туда, куда укажут всего парой слов, зато не раз и не два.       И рано или поздно понимаешь, что каждому — своё, и перестаёшь считать, что все их заморочки — то ещё самодурство.       Потому что пусть даже когда что вздумается, но всё-таки говорят.

-2-

      Хмурого парня, который уже давно работал в паре с деревенским могильщиком, да копал, бывало, так, что не мëрз даже в одних рубахе и портах, — парня, чьё имя, кроме него самого, на малой родине помнили только этот могильщик и от силы три семьи, — не сторонились разве что дети и старики. А так кто фыркал вслед, кто просто старался не пересекаться с ним взглядами.       Лишний раз не приближались не оттого, что он редко появлялся где-нибудь кроме кладбища, а если и выходил, чтоб пропустить кружечку крепкого (с кем не бывает!), или же запастись едой или нитками, то смотрел не на лавочника, но словно внутрь его, будто всë силился выхватить-вытянуть что-то этакое из-под одежды и кожи.       Не оттого, что взор его не был добр — прищур охотничий, а глянь ему в глаза невзначай — испугаешься и отвернëшься: очень уж беспорядочно для живого искорки в них пляшут.       Не оттого, что туго перевязывал волосы, чтоб не лезли в лицо, и не лентой, а тонкой, но прочной верëвочкой, притом настолько грубой, что та постоянно вредила его ладоням: там натëрто, здесь порез.       Не оттого, что жил один и сам начинал разговоры только с друзьями, коих если посчитать по пальцам, одна рука свободная останется...       …но оттого, что самую душу его навсегда пропитал запах жжёного дерева, смолы и хвои.       Когда умирали разом трое-четверо, что для их деревни значило: работы в ближайшие дни невпроворот, когда от этого копать приходилось даже ночью, старый могильщик посылал напарника в лес колоть дрова, а он порой притаскивал и сосновые ветки: нечего им просто так валяться и хрустеть под ногами.       А жжëная смола и хвоя ещё заглушали, хоть и не полностью, трупную вонь.       Оттого, что не просто трудился бок о бок с мастером своего дела, но знался со смертью ближе, чем тот, и если бы любую такую связь можно было увидеть и потрогать, как пряжу, то чëрные нити выходили бы у него из-под локтей и путались бы, переплетались бы, ложились бы вкруг запястий и пальцев, точно ткали собою перчатки.       Смерть, поговаривали, к рукам-то его и прикасалась: смердело, как ни странно, только от них.

***

      Хмурый могильщик с искрящим взглядом однажды заметил не то колдуна, не то некроманта — кто их, поганцев, в ночи разберёт? Настиг его да лопатой зашиб, чтоб не ходил больше и мёртвых не трогал.       И ведь успел тот всё-таки добраться до гроба, и мало того, что вытащил наружу — даже крышку сдвинул и кости поднял. Только дух из злодея вон — ничто их и не удержало больше. Упали, оземь ударились, да треснули.       И сложить бы то, что осталось, гроб заколотить, опустить обратно, закопать, а труп оттащить подальше. И ни за что не задержать надолго в руках ни единой косточки, просто вернуть туда, где были.       Но стоило коснуться черепа, как вдруг будто прямо в ухо зашептал кто-то, да выросли из ниоткуда совсем недвижные тени.       Выросли — стало всё, пусть и не сразу, ясно, как день.       Зря тот дурак растревожил мертвеца. Ему ли не знать, что в делах его тёмных с тех, кто в лесах, не на погосте, больше прока? А от неубитого да не убившегося, столько лет в земле да дереве пролежавшего, чего ждать? Вреда-то в нём даже меньше, чем молока в баране.       ...Не ведал хмурый могильщик с искрящим взглядом, что и самые старые и безобидные кости запросто соберутся в единое целое и пойдут пугать народ, если их поднимет кто-то, кто уже набил на этом руку.       Видел он, что старика уже подводит зрение, но пока не настолько, чтоб не заметить, что одна могила всё-таки перекопана. Решил не отпираться, рассказать как было: всё равно ведь узнает рано или поздно, так лучше уж от него, чем из слухов, в которых и правды-то толком нет.       Но не думал, какого жару чуть позже задаст ему тело не то колдуна, не то некроманта, которое ещё до рассвета спрятал за кладбищем, у тропинки к лесу.

***

      Между виском и ухом кто-то непрестанно стучал, словно вколачивал один за другим дюжину-две таких же гвоздей, какие торчат из сломанной мебели.       Эхо от этого стука каждый раз уходило к шее и затухало внизу её — там, где нащупать хребтину под кожей получается легче лëгкого.       Если бы его за что-нибудь, да хоть за тот же взмах лопатой, бросили в камеру, а потом вбивали бы треклятые гвозди снаружи, от виска к виску через лоб или макушку, это было бы почти так же больно, с той лишь разницей, что пыточных дел мастер не стал бы тюкать в одно и то же место столько раз, сколько хватило бы, чтобы загнать ржавую железку до самого конца. Всё-таки пыточных дел мастер, не палач.       Откуда-то из глубины головы во все стороны давило так, будто ещё немного — и она расколется, разойдётся точно по тем же извилистым швам, какие видны на обнажившихся черепах.       С ним такого ещё не бывало.       Волчьи косточки тоже звали за собой под полусгнившей шкурой, но привлекали внимание разве что короткой вспышкой боли.       А человеческие — те, что ещё таились в теле, из которого выбил дух не потому, что руки чесались, а потому, что так просто было нужно — словно мстили за дела прошедших дней.       Чтоб им рассохнуться.       Старик нашëл в своих закромах самое ядрëное зелье и дал запить его целой кружкой мёда.       В последний раз столько тот всадил ещё три зимы назад, когда наконец смирился с тем, что дрова домой придëтся тащить гораздо реже: так много тепла, как раньше, ему одному ни к чему.       Он тогда сам копал землю — иногда втыкал лопату в неё, холодную, и подолгу растирал сине-белые от мороза пальцы, — а потом сам же кидал обратно. Вечером, в метель, напился: привыкал к тому, что время летит, а смерть творит что ей вздумается и нет на неё никакой управы. Всех к себе тянет — и его прихватит.       Только вот три зимы пролетело, как день, а она не спешит к рукам прибирать. Нужен, стало быть, здесь зачем-то, а зачем — разве знает кто?       Зелье на вкус оказалось самой настоящей гадостью, а от мёда то ли с непривычки, то ли оттого, что был слишком крепок, обожгло нутро.       Только и всего.       А между виском и ухом уже не застучало, а забухало, будто из его собственных костей, как из железа, кто-то хотел выковать пластину в доспех. И болеть стало сильнее.       Видать, ни пить нельзя, не пьянеть, когда такая напасть приходит.       Пережить её надобно. Перемучиться.

***

      Колдуна, конечно, родные хватились.       Искали и по домам, и в лесах, даже на погосте свежевскопанную землю по полдня разглядывали — не нашли. А почему не нашли — да разве народ расскажет? Никто и не знал, что с ним сталось, куда запропастился, только двум могильщикам, что без дела в те дни сидели, это было ведомо.       Старый, видя людей, что кружили от лавки до кладбища и от кладбища к роще, головой качал неодобрительно: к чему возня, пропал — и всё тут; а молодой…       А что молодой? Он как их взглядом провожал каждый раз, так косточку обожжённую в пальцах перекатывал, да всё думал, скоро ли догадаются. Тени-то от неё все до единой высмотрел, даже самый последний день узнал — как пришиб гада и потом на закорках тело к тропинке тащил.       Старик поначалу не понял, зачем тот раскопал кости, от них ли у него в голове стучало и что за связь такая есть между болью и останками. А стоило рассказать — сощурился. Отмахнулся бы, бросил бы, что парня Шеогорат милостью своей наделил... если бы он не спросил, кто в перекопанной могиле лежал, а услышав, не вздохнул бы: знать, правду говорят.       Шеогората ли милость, Оркея ли, раз такое у него на виду — иль не милость вовсе, да чья это ещё забота? Никому не мешает, покойников заклинаниями не поднимает, в деревню их не гонит себе на потеху, людям на кошмары ночные — и ладно. А что видеть много стал — так то пригодится. Когда-нибудь. Зачем-нибудь.

***

      Хмурого парня с искрящим взглядом и истëртыми-изрезанными верëвкой руками, который трудился на деревенском погосте не меньше, а, может, даже и больше, чем старый могильщик, стали сторониться уже позже, как только разговоры о том, что он видит, вылезли за пределы кладбища. Всё равно, сколько сил нужно, чтобы не сболтнуть ни свою, ни чужую тайну (тайну ли?): рано или поздно кто-то подслушивает, разносит на хвосте по родичам да по знакомым, и в конечном итоге шило всё же протыкает мешок и вываливается наружу.       Сначала перешëптывались, что он, три зимы назад оставшись без матери, просто тронулся умом, потом — что это не обычное сумасшествие… Каким-то не с-ума-сводящим оно было.       Его стали чаще замечать в таверне — а кто не возьмётся топить в жгуче-крепком мёде всё пережитое, когда перед глазами что-то будет складывать такие зрелища, которые могут обернуться ночными кошмарами, и кошмаров этих за полгода окажется столько, что на все оставшиеся дни хватит?       Когда всë же подходили, старались такие вещи не говорить ни нарочно, ни случайно.       Ведь он видел тени, которые не говорили, но показывали от начала до конца чужие жизни — и чужие смерти.       И если ему случалось прикоснуться к чьим-нибудь костям — вынимал ли из земли или из мёртвого тела (отчего у него потом смердели пальцы, как ни старался вывести этот запах, как ни тëр руки золой), подбирал ли на пожарище или в лесу, — те, кто стоял рядом, чаще всего семья или друзья этому "кому-нибудь", готовились слушать. Потому что правду, так нужную им, знали только кости.       А он эту правду высматривал и рассказывал, и пока говорил, искорки в глазах его, по-охотничьи прищуренных, плясали всë; и тем, что ему открывалось, кого-то мог успокоить, а кого-то — взрезать без ножа, да прямо по сердцу.

-3-

      Ничего перед глазами не появилось, как ни касался он косточки, как мог сказать наверняка, из чьей-то руки.       Сквозь косточку давно каким-то необычным образом продели отрезок пряжи, и хозяйка этого нехитрого, но жутковатого для всех остальных “украшения”, на вид такая же крепкая, как и он, истинно скайримская нордка, смотрела на него испытующе.       Бергасинн, так её звали, слышала: был в Истмарке один, кому под силу выведать, жив ли человек, а если нет, то что за смерть его постигла. Был, да только вот лет этак семь, а то и десять, его уже там не видели. В Рифт ли перебрался, на Белый ли Берег, а, может, и нет его уже на свете — никто не знал.       А здесь, в доме на отшибе, куда она пришла совсем по другому делу — тоже, как тот, из Истмарка, тоже кости слышит… Тоже? Или все эти россказни про него и были? Или же врёт нагло? Вот как щурился хитро, пока ей прямо в глаза смотрел!       А Бергасинн всё ждала, когда же он хоть что-нибудь скажет, да руку левую так держала, чтоб пол-ладони не видать было. Но помрачнел его взгляд: искорки, что выдадут безумца, настолько они подвижны — и те погасли!       А что тут скажешь? Ни шороха, ни крика, ни прыжка, ни взмаха — ничьего голоса в ушах не звучало, не являлись тени ни с полок, ни из-под половиц, сколько ни жди, как ни выслеживай!       — Не будь ты здесь гостем, я бы подумал, что ты хочешь меня надурить, — наконец произнёс он, протягивая косточку обратно. — Знала ведь, что она из живого?       — Знала, — Бергасинн кивнула и, взяв её и ловко убрав куда-то, улыбнулась и пожала плечами. — Не лжёшь, значит, вправду мертвецы с тобой говорят.       — Стал бы я врать?       Снова заплясали в глазах его искорки, а Бергасинн, убедившись наконец, что ему можно верить — и, видимо, доверять тоже, — вытянула руку.       И всё встало на свои места. Косточка эта принадлежала живому, а была — из её пальца, от которого с давних пор осталась только треть.       И он, поняв, что к чему, засмеялся негромко и покачал головой.       Мог бы и сам догадаться, да только зачем? Всë равно не поверила бы без испытанья.       Впрочем, не она первая — не она и последняя.