Сборник драбблов по флошке

      У них в расписании есть лишь один выходной: воскресение. Суббота часто бывает занята различными посиделками с друзьями или коллегами, после которых ты чувствуешь себя как выжатый лимон, а в невезучие дни даже и работой. Про будни и говорить нечего, там расписана буквально каждая минута и каждый час, так что максимум на что тебя хватает, это принять душ перед сном, чувствуя, как твоя голова становится настолько тяжёлой от стресса и усталости что ты уверен - вот-вот и она просто упадёт на пол, а ты так и продолжишь заниматься своими делами, даже не заметив этого. Времени хватает мало на что, а от забитыми различными заданиями поручениями и просто бытовухой днём вечером даже есть не очень-то и хочется и приходится тупо запихивать еду в себя чтобы потом не стало плохо.       После рабочей недели всё, чего хочется, это ничего. Рома часто просто валяется по всему дому везде, где можно, и особо даже и не парится о чём-либо. Полежит на кровати, покушает, в пижаме плюхнется на пол в зале, сходит в душ, будет ходить весь оставшийся день в трусах, уляжется на пол на кухне, посидит за столом, на столе, на диване, потом переберётся обратно на кровать... И так круг за кругом, иногда меняющийся в расписании лишь на туалет.       Колбая откровенно не понимал этого. Да, он тоже выходные часто проводит в пустую, но всегда собранный, не опаздывающий ни на минуту Рома просто так может валяться на полу, что наступишь и не заметишь... Он даже пару раз разговаривал с младшим на этот счёт.       "Я так прихожу в себя, — говорил он, лениво зевая и вытягиваясь своим длинным телом на их кровати. — Я же тоже не могу всегда быть сконцентрированным. Мне надо перезагрузить мозг, отдохнуть, повалять дурачка, понимаешь?"       И в принципе, Джонни его слышал, так что больше мозги не делал. Лишь заказывал еду или привозил ингредиенты домой, следил, чтобы у парня всё было в доступности, ведь Рома никогда в подобные дни из дома не вылезал. А чтобы вы понимали насколько он может быть ленивым - он даже не хотел заказывать банальную туалетную бумагу или салат на обед. Вот так вот Фильченков прыгает из крайности в крайность, из рабочего режима в состояние тюленя.       Тем не менее, сегодня он даже удосужился включить телевизор, чтобы посмотреть ютуб на большом экране. Джонни, только-только вернувшийся из туалета, улыбнулся, наблюдая за удобно устроившимся любовником. Рома раскидал вокруг себя все одеяла, разложил все подушки, все пульты, зарядку для телефона и сам девайс, рядом покоился высокий поднос с едой и подставка для ноутбука, на которой этот поднос и стоял... — Как будто тебе шестнадцать, а не двадцать три, честное слово.       Джонни тут же запрыгнул на кровать, оказываясь рядом, и улыбнулся, буквально улёгшись на младшего. Тот громко запыхтел, пытаясь устроиться удобнее, но столкнуть своего кабанчика получилось только себе на живот, просто чтобы можно было хотя бы дышать. Он знал, что старший любит его, но сам никогда почему-то не слезал, если уж оказывался на парне. — Имею право, в конце концов... Это мой выходной и моя кровать. — Я же ничего против не имею. Просто так, подвожу факты.       Было бы у них чуть больше энергии, Джонни точно бы получил подушкой по башке за такое внезапное врывание в личное пространство, в принципе, заслужено. Но неделя выдалась тяжёлой, выбить второй выходной тоже не получилось... И только сейчас, оказавшись на возлюбленном, Колбая почувствовал себя наконец расслабленным. В голове было приятно пусто, даже как-то прохладно, и он прижался к младшему сильнее, заключая его в объятия и утыкаясь носом в тёплую бледную шею.       Рома никак не отреагировал, лишь привычно обнял того за спину и уткнулся в телефон. И зачем тогда, спрашивается, он включил телевизор? Хотя Рома любил когда что-то тихо шумело на фоне, так что это не было чем-то непривычным. Он везде что-нибудь включает, лишь изредка оставаясь в тишине, дабы сильно не перегружаться от информации.       Они буквально утром принимали душ. Лежать в чистой постели с чистым, недавно вымытом телом, было в кайф. Джонни глубоко втянул носом воздух и тихо промычал, прикрыв глаза. Рома, как и все, имел свой собственный запах, и именно он был просто великолепным, на вкус Джонни, конечно же. Рома пах Ромой, и от нежной кожи, в которую старший уткнулся губами в попытке прижать нос как можно сильнее и задохнуться запахом, внутри всё приятно трепетало, прямо как бабочки в животе, и внутренние органы тут же затекали, создавая мурашки. В голове уже пару лет не укладывалось, что такая нежность, такой хрупкий мальчик буквально его, ему и только ему принадлежит. С нежной кожей, пушистыми волосами, красивым личиком и телом, просто великолепный и такой добрый, любящий, у Ромы были свои недостатки, но их было так мало по сравнению с чужими или его собственными, что часто Колбая думал, что недостоин такой красоты и такого человека. Потом вспоминал, что он Джонни и что у него огромный красивый нос, и забирал свои мысли обратно: достоин, и ещё как. И Жизнь щедро его наградила таким мальчиком, за что он премного был ей благодарен.       Парень громко фыркнул в шею, словно бык, и беззвучно чмокнул её, ожидая чужой реакции. К счастью, её не было. Рома давно привык к таким наглым приходам любовника и к его голоду по прикосновениями, поэтому лишь приподнимал голову, давая тому побольше места для действий, прямо как и сейчас. Джонни лишь довольно хмыкнул и не задумываясь приступил к делу, раз разрешили.       Он облизал губы и тут же присосался к белой шее Фильченкова, собираясь оставить большой засос. Кожа была вкусная, мягкая, и от приятных ощущений Колбая даже тихо причмокнул, отрываясь и переходя на новый кусочек его "холста". Он любил оставлять большие, яркие засосы, отчасти наслаждаясь самим процессом, но более - собственническими чувствами, что каждый раз ликовали и наполняли собой всё его сердце. Ему можно было это делать, и Джонни своим правом пользовался.       Оставив достаточно ярких кругов, он широко облизнул шею и перешёл на следующий бок, слизывая призрачный привкус с белой кожи, громко пыхтя, как большой пёс, и издавая тихие, приглушённые причмокивания, поцелуи, от которых голова кружилась не только у него. — Джонни. — тихо вздохнул Фильченков. Старший краем приоткрытого глаза заметил как тот отложил телефон и после почувствовал тонкие пальцы на своём затылке. Они медленно, привычно перебирали угольные волосы и слегка оттягивали их же, принося огромное удовольствие. И правда, москвич иногда напоминал ему большую преданную собаку, пса, который ни за что не оставит своего хозяина в беде, но и каждый день будет просить похвалы и поглаживаний. — Что ты делаешь? — Пробую тебя на вкус, — тихо, как бы сонно хмыкнул Колбая, поднимая глаза на возлюбленного и немного отстраняясь. — Ты мне сам разрешил. — Я знаю.       Рома вздохнул и обнял ногами чужие бёдра, расслабляясь и откидываясь на кровать полностью для удобства. — Ты делаешь это очень приятно, Джонни. Поэтому и разрешаю.       От тихого расслабленного голоса Ромы внутри всё начало тут же приятно нагреваться. Наверняка он даже и не знал как легко может воздействовать на Колбая. Ну, подкаблучники, они такие. — Я это делаю, потому что ты вкусный. — довольно улыбнулся парень. Он быстро приподнялся на локтях, оказываясь над чужим лицом. Глаза Фильченкова всегда были красивыми голубыми бриллиантами, в каком бы состоянии он не был.       От такого вида возлюбленного хотелось плакать и улыбаться одновременно. Джонни с самого первого залипания на него понял, что такое любовь и чем она отличается от влюблённости. При одном взгляде на светлую макушку или на тонкие брови, голубые глаза, пухлые губы, ровный нос... Да даже взглянув на его ноготь на ножке внутри Джонни что-то беззвучно щёлкает, дёргается, и щемящее чувство нежной любви тут же заполняет его до краёв. При взгляде только на этого мальчика появляется резкое желание прильнуть к нему преданным псом и разрешить делать с собой что угодно, защищать его, любить, холить и лелеять, делать всё, только чтобы он был в хорошем настроении и убивать любого, кто посмеет взглянуть на него так же. Рома выглядит как хрустальная ваза и самый тёплый человек на земле одновременно. Джонни не может себе позволить просто вернуться к своим делам, ему обязательно надо получить что-нибудь в ответ.       Так и сейчас: он аккуратно прижимается сухими губами к небольшому лбу и растворяется в воздухе как лёд в кипятке, увидев улыбку в ответ и быстрый поцелуй в губы. — Я тебя люблю. — тихо почти шепчет Колбая, прижимаясь всем телом к своей любимой палке и прижимая подбородок к плоской, но мягкой груди. — Я тебя сильнее люблю. — Неправда. Просто ты не понимаешь, насколько сильно я тебя люблю.       Это привычное рассуждение прервалось длинной ладонью, что заскользила по голой, слегка тёмной коже Джонни на спине, поглаживая и совсем-совсем легко поцарапывая. — Представляю. Это ты не представляешь, раз не веришь мне.       Колбая ничего не ответил, лишь довольно улыбнулся вновь и прижался губами к шее, продолжив её вылизывать. Сверху послышались тихие глубокие вздохи, а одна из рук возлюбленного переместилась на широкое плечо, сжимая. Рома аккуратно массировал большим пальцем выступающую ключицу, прикрывая глаза от приятных поцелуев.       Подобные прикосновения давно стали нормой. Привыкнув друг к другу, парни часто просто так трогали друг друга, чтобы погладить, почувствовать дорогого человека рядом. От этого внутри мёдом разливалось нечто горячее, что иногда сгущалось и камнем падало вниз, как, например, сейчас.       Рома даже и не заметил как он привычно аккуратно потёрся привставшим членом о чужие бёдра. Они оба были лишь в трусах, так что не заметить стояк было сложно. Джонни понятливо промычал, не отрываясь от росписи уже не совсем бледной кожи, и быстро улёгся ближе между чужих ног, позволяя потираться бёдрами о собственные. — Уф, — горячо выдохнул младший, оторвав любовника за волосы, чтобы посмотреть в тёмные глаза. И так глубокие карие радужки Колбая при малейшем возбуждении становились чёрными, а от больших зрачков и вовсе могло показаться, что глаза стали полностью такого горячего обжигающего цвета. — Джонни?       До уха тут же долетело тихое "угу", а две пары боксёров оказались на самом дальнем углу кровати. Смуглое тело тут же горячей волной прижалось ближе, сам Рома затянут в поцелуй.       Когда дни выдаются такими ленивыми, секс от этой тенденции сильно не отстаёт. Джонни аккуратно обхватил два начинающих набирать размеры и твёрдость ствола, нежно проводя вверх-вниз по ним большой тёплой рукой. Они уже аккуратно капали вязкой смазкой друг на друга, пачкая, и потирались головками. Нежная, медленная стимуляция не сводила с ума, нет, наоборот, всё тянулось так сладко, как карамель, приятно, что поджимались пальчики на ногах и воздух в комнате быстро тяжелел, и было до жути интимно. Как будто такой способ был куда более близким, чем обычное проникновение.       Джонни прижался близко-близко к возлюбленному, поцеловав его, и прижал его бёдра к себе второй рукой. — Стой, я возьму смазку... — замер юноша, быстро и нехотя потягиваясь к тумбочке, чтобы вытащить бутылёк. — Хочу тебя внутрь.       Пёс внутри довольно заскулил, пусть снаружи Джонни лишь низко угукнул. Смазать хватило лишь ствол, не хотелось тратить время на ненужную растяжку. Он аккуратно приподнял бледные ноги и медленно вошёл внутрь, следя за чужой реакцией. Рома замер, задержал дыхание, а после горячо и протяжно выдохнул. Он делал так всегда во время проникновения, замирал, чтобы ощутить каждым нервным окончанием горячий ствол любовника внутри себя. Он был большой, твёрдый, приятный, и ощущался каждый раз как первый.       Джонни на это лишь низко фыркнул и прижался к чужой груди. Он обхватил тонкие лопатки, уткнулся носом в белую шею и прикрыл глаза, начиная движения. Шлепки были долгими, оттянутыми, Колбая описывал бёдрами круги для более глубокого проникновения и приятных ощущений. Ритм был единый, долгий, почти бесконечный, и мучительно приятный, от которого все внутренности Фильченкова замирали и впитывали в себя каждое внутреннее подрагивание, чуть ли не молились на лёгкое распирание и скольжение по стенкам. От этого всего кружило голову, Фильченков прикрыл глаза и расслабился, давая сжимать себя как старшему будет удобно, разрешая любой ритм, любые движения.       Открытость Ромы всегда его поражала. Сразу было видно, насколько ему доверяют, насколько его любят и ценят, как далеко его готовы буквально впустить внутрь тела и разума, чтобы не потерять, чтобы оставить рядом с собой и принести долгожданное чувство оргазма. Это тот самый момент, когда Джонни понимает, что он никогда от этого человека не отвернётся, что ему хочется проживать эти кайфовые ощущения всё снова и снова, каждый раз смеяться от глупых шуток и приносить тонну туалетной бумаги, лишь бы оставаться рядом и получать разрешение на любовь. — М-мммм. — тихо и сладко простонал Фильченков. Джонни буквально слышал, как у того закатились глаза, и прижался животом к чужому слегка подрагивающему стояку. Жгучий оргазм волнами подкатывал к горлу, запах Ромы резко заполнил все лёгкие, не давая и шанса на побег, как будто привязывая старшего к себе на века.       Тихий вздох довёл до края. Тонкие пальчики сжались на тёмном затылке, Рома глухо простонал и выгнулся, мелко подрагивая в оргазме, сжимая возлюбленного изнутри. Джонни тихо рыкнул, толкаясь в горячее нутро в последний раз и заливая стенки несколькими большими каплями вязкой спермы, буквально помечая этим и лёгким укусом шеи одновременно.       Конечно же Рома тут же провалился в сон. Он расслабился и повис на теле старшего, утаскивая с собой в белое дно кровати. Колбая лишь сам успел накрыть их своим белым одеялом, чтобы во сне не замёрзнуть, и вновь завалился на тонкое горячее тело, тоже отключаясь. Внутри всё ещё такими же как сперма каплями капал вниз мёд удушающей любви, что оставлял после себя огромный липкий ком в груди и перекрывал воздух, давая при этом насладиться вкусным запахом возлюбленного в единственный свободный на неделе выходной.