Сборник драбблов по флошке

      Он тяжело вздохнул, смотря на человека, что стоял у доски в самом низу аудитории. Рома активно что-то рассказывал своим звонким голосом, который тихим эхом, словно колокольчиком, отдавался в самых верхних углах кабинета.       Высокий, со светящимися живыми глазами и активной жестикуляцией, будто выступал на сцене, он рассказывал про вред коррупции в экономике страны, приводя такие эпитеты, которые половина группы во главе с преподавателем даже и не слышали, а сам Джонни знает их только из-за общения с этим невероятным человеком. И всем здесь находящимся плевать, что они сами не следуют экономическим законам и нарушают их чуть ли не каждую неделю. Преподавателя даже не волнует тот факт, что тема подготовлена совершенно не та, что должна была быть. Вот талант у Ромы такой — быть оратором, и его послушается любой, кто застрянет с ним в компании больше чем на пять минут.       Джонни это нравилось. Он такой умный и хитрый, но стоит с ним подружиться, как тот тут же становится милашечкой. Всё ещё хитрой, всё ещё умной и кровожадной в придачу, но милашечкой.       Девочки на следующем ряду тихо хихикают, когда Рома беспрекословно отвечает на все вопросы аудитории. Вот, мол, красивый, умный, чем не отличный парень? Ещё и в шмотках красивых ходит, иногда в дорогих, и лицо миленькое, и высокий…       И правда, Рома хорошо бы смотрелся рядом с одной из таких девчонок: с какой-нибудь длинноволосой длинноногой красавицей из его же группы. И пацаны бы его зауважали ещё больше, и преподы, и другие девчонки, и вообще жизнь была бы круче… Только вот Джонни такой расклад не нравится. Ему не хочется думать о том, что придётся делить время Ромы с кем-то напополам или, может, даже больше. Тем более ему не хочется, чтобы Рома думал о ком-нибудь другом всё время на их посиделках. Или видеть, как он пишет своей девушке миленькие сообщения, а на людях обнимает её за талию. От таких мыслей в груди всё болезненно отекало, а сам Джонни становился ещё более сердитым и токсичным. Хотя, казалось бы, куда уж больше.       Ну не смогут они больше быть такими хорошими друзьями, если появится кто-то ещё. А кто будет разминать Джонни плечи по вечерам в мастерской? Кто будет печатать такие классные рекламные постеры и текста? А кто будет просить его купить в магазине лишний батончик, а потом пинать подушкой, потому что «зачем ты купил мне лишний сахар?!» Кто будет убираться в комнате и устраивать соревнования на быстрое написание эссе по философии? А кто будет рядом с ним всё время и в общажной комнате, и в мастерской, если всё, о чём он будет думать — как бы трахнуть свою любимую красивую общественно принятую девушку?       Ну, не дело это. — Эй, Джонни, — он так сильно задумался обо всём, что уже и забыл слушать Фильченкова, и откликнулся на имя только когда его толкнули в плечо. — Колбая! Ты же живёшь с Ромой, так?       Он тихо фыркнул на чужой шёпот и нехотя повернулся: — И чё?       Девочки отпрыгнули и захихикали. — Не ори, дебил! На, передашь ему. Скажи, что Лиза хотела бы с ним прогуляться как-нибудь.       Он взял в руки протянутый листок. Противный, длинный, с кучей лишних завитушек почерк говорил номер телефона и имя девушки. — А чё ты злой такой? Хочешь, я могу тебе и свой номер подкинуть. — шепнула вторая девушка, слева от него.       Единственное, чего ему захотелось, так это дать по ебалу обоим. И похуй, что «девочек бить нельзя». У них в мастерской многие его самого уложить могут. А эти вон, сосалки, на такое ни в жизнь не сгодятся.       Вместо этого он лишь тяжело вздохнул, буркнул «забейте» и повернулся обратно к доске, нехотя упирая взгляд в одногруппника.       Рома смотрел на него. Своим хитрым, ничего хорошего не приносящим взглядом, будто смеялся над ним. Над всей аудиторией повисло каменное, невыносимо душное, но невидимое «не завидуй», будто Фильченков прекрасно знал, что у них там произошло. Рома сделал вид, что не заметил, как вся группа повернулась на Джонни просто потому, что он говорит на всю аудиторию. Даже если Колбая шептал, его голос всё ещё оставался звонким и громким.       Доклад закончился слишком быстро. Возможно, Джонни хотелось бы побыть одному ещё подольше. Возможно, будущая прерогатива большую часть времени проводить одним кажется не такой уж и плохой.       Он успел только моргнуть, как Рома уже оказался на соседнем месте. Улыбнулся простенько, сложил листы с докладом аккуратно под какую-то книгу и пенал: — А чё ты злой такой? — эхом пронеслись его слова поверх чужих, накладываясь.             Хочешь, я могу тебе и свой номер подкинуть?       Колбая нахмурился, оглядывая друга косым взглядом, стараясь звучать как можно тише: — Чё бля? — Опять токсичишь, говорю. Чё на этот раз? — Иди нахуй.       Рома лишь пожал плечами, привыкший к таким резким, безосновательным изменениям в его поведении, молча достал ручку и тетрадь, готовый записывать лекцию. До конца пары осталось всего ничего — двадцать минут, а после этого можно со спокойной совестью идти в общежитие, чтобы заварить Ромин любимый чай, приготовить себе ужин и сесть за компьютер. Ведь сегодня суббота. Кажется, Рома хотел посмотреть какой-то фильм.       Все начали вставать слишком внезапно для Джонни. Он лишь тяжело вздохнул, так же начиная собираться.       Тяжёлый камень повис на его плечах. Он снова чувствует себя малолетним идиотом, пытающимся прижиться с кем-нибудь и получить дружбу на всю жизнь. Одна такая его попытка идёт прямо рядом с ним. Но какая гарантия, что она будет на всю жизнь? Чужой лёгкий настрой потихоньку передавался и ему. Рома шёл чуть ли не в припрыжку, почему-то довольный, как чёрт, и разве что только не напивал какую-нибудь очередную ересь себе под нос. — Слыш, кролик, мы на выход вообще-то.       Тот опомнился лишь когда его позвали: гардероб был справа, как и двери на холодную улицу, а он продолжил идти прямо по коридору, запутавшись в мыслях. — Между прочим, сейчас год кролика. — хмыкнул Фильченков, нагоняя друга.       Джонни ничего на это не ответил. Встал в очередь к гардеробщицам, повернулся на право и чуть не подпрыгнул. На него смотрел не дрыщавый, без очков, с порванным рюкзаком малолетка. На него смотрел парень. Мужчина. Высокий, широкий, с густой чёрной грузинской бородой и в новом чёрном ахуенном худи с красными надписями. Он нахмурился ещё сильнее, замечая, как толстые брови почти что залазят на длинный нос, а потом чуть ли не упал, когда Фильченков грубо пихнул его в бок, стараясь втиснуться в рамку отражающего стекла.       Рома тоже не был мелким мальчиком, каким его помнит Джонни. У него и прыщи прошли, и голос пониже стал, и вытянулся… А щёчки какие. Почему-то вся эта ситуация стала для Колбая невероятным открытием: разве они так и остались той мелочью, что были когда-то? Нет.       Рома скорчил рожицу, высмеивая всех тех челов, которые пытались соблазнить кого-нибудь сведёнными бровями, закусанной нижней губой и пальцами на подбородке, и Джонни тихо прыснул от смеха. — Ха-ха, раскололся! — тут же засветился младший, толкая Колбая ещё раз, потому что пришла их очередь забирать куртки. Только одевшись и приготовившись к выходу в снег, он продолжил: — Чего опять надутый? С утра же всё хорошо было. — Ну, да, но- — Давай рассказывай. — Да, блять, девки эти тупые!..       Колбая тут же замолк, горящими от ненависти глазами уставившись в ухмыляющегося друга. Вечно его уловка работала: дать начать говорить что-нибудь, а потом своё «давай рассказывай», и вот Джонни уже всё ему на блюдечке с голубой каёмочкой подаёт. Как это работает блять вообще? — Что «девки тупые»? Не понравилось что к тебе подкатывают?       Воспоминание висевшей насмешки над аудиторией упёрлось ему в голову. Он нахмурился, недовольно вздохнув, отвёл взгляд. Да, конечно, к нему подкатывали. Только вот ему было похую. — Секс я могу найти и просто так. Отношения мне нахуй не нужны, — хмыкнув, неожиданно серьёзно и тихо проговорил Колбая. А потом глаза снова заполнились пеленой злости, и он громко рявкнул, уходя к дверям: — Пошли, блять!       Фильченков пожал плечами, идя следом к выходу и опасно поблёскивая глазами: — Ну, уже два предложения смог сказать. На последнем сорвался, но зато какой прогресс!       Холод тут же пнул своим кулаком и под дых, и в нос. Рома тут же громко чихнул, недовольно бухтя, а Джонни физически почувствовал, как у него начинают болеть и ломить косточки. Вот бы сейчас в тепло, где вкусные хачапури, и великолепнейшее вино, и свежие дешёвые овощи, и красивые домики… — Хватит о Грузии мечтать, ты там даже ни разу не был, — будто прочитал его мысли Рома, за плечо оттягивая дальше по дороге. — Не смотри на меня так, по твоим глазам всё читается. Пошли, тут холодно пиздец.       Сойдясь в этом мнении, они быстрым шагом пошли к нужной многоэтажке. Им повезло, что их общага находилась прямо рядом с корпусами и не нужно было никуда ехать.       Студенты тяжело вздохнули, увидев скользкие замёрзшие ступеньки. — Знаешь, не так туда и хочется… — Пошли, блять. Ты чай в снегу заваривать собираешься? — Между прочим, летом холодным методом ахуенно его заваривать. А сейчас, наверное, чай просто замёрзнет и будет хрустеть как лёд.       Джонни его не особо слушал, показательно начиная взбираться по ступеням. На самом деле их было не очень то и много, однако все они держались под наклоном, и не хочется даже думать, сколько жоп здесь пострадало, за время существования этого общежития.       Рома понял, что у него нет выбора. Огляделся, пытаясь понять, где будет удобнее всего начать заходить, понял, что особо разницы нет, так как перила есть с одной стороны, а до них ещё надо доползти, и пошёл прямо за Колбая. Колени аж дрожали от напряжения и его попыток не падать, и вот остаются последние четыре отступа, Фильченков уже устал за эту минуту больше, чем за четыре пары… — БЛЯТЬ! ДЖОННИ!       Колбая молча хватает чужое предплечье, однако Рома со своими щёчками тащит его вниз, и тот без раздумий легко обнимает младшего, прижимая к груди, и пускается в свободный полёт под аккомпанемент чужого громкого низкого крика. — Долбоёб! Об асфальт? Об лёд?! Сука, дебил ты ёбанный!       Колбая молча открывает глаза. Снег сугроба, в который они упали, легко его присыпает, и Фильченков тут же затыкается, понимая что никакого льда там не было, а асфальтом даже не пахнет. — Вот так ты отвечаешь на мою помощь?       Рома заливается звонким смехом, пытается встать с чужой куртки, но руки так и не отпускают его талию и предплечье. Это смешит Фильченкова ещё больше. И вновь звонкий смех отскакивает от соседних зданий серых молчаливых общаг. Был бы Джонни один, он бы умер от их осуждающего взгляда на его немолчаливое существование. Но сейчас он об этом даже не думает, лишь устало улыбаясь в ответ на чужую истерику. — Вставай, кролик. Мы сейчас реально замёрзнем. — Бли-ии-ин, нам сейчас ещё одежду сушить… — Вот-вот.       Данный факт быстро успокоил Рому, и он нехотя поднялся со старшего, после вытягивая его за руку из снега. — Принцесса, позволите ли вы мне сопроводить вас до вашей почивальни? — издевательски наклонившись, Колбая глянул на того из-под чёрных бровей, протягивая свою руку в предложение, и Фильченков хихикнул, отворачиваясь.       Он тут же вспомнил, что должен продолжить эту игру, поэтому прикрыл улыбку, а вторую руку мягко положил на чужую широкую ладонь: — Только лишь из-за вашего смелого поступка, о храбрый рыцарь!       Из какого-то окна кто-то захлопал развернувшемуся представлению, и Колбая не успел опомниться, как драматично притянул младшего к себе и показательно поцеловал, но не в губы, а в щёку с тихим хихиканьем. К хлопающему присоединился ещё кто-то и из их же многоэтажки тоненько засвистели. А после дворик общежитий разразился смехом, парни раскланялись, как в театре, своим троим зрителям, и всё-таки вспомнили изначальную цель.       Рома оглядел чужую мокрую куртку и волосы, но улыбка всё не хотела слезать с его лица. — Пошли, рыцарь. Ещё сушиться, блин…       На этот раз забраться на общежитие получилось без происшествий. Они буквально взбежали на третий этаж, под конец негласно решив добраться до самой комнаты на перегонки. Толкаясь и пытаясь наступить друг другу на ноги, отвлечь, они всё же добрались до коридора в блоки. Рома первый дёрнул за ручку, добежав быстрее, но замер, ведь дверь в блок не открылась. Он молча оглянулся на Колбая, что вальяжно шёл лишь в середине пути по коридору, довольно улыбаясь и крутя связку ключей на указательном пальце. — Ну что, умник? Добежал?       Фильченков лишь недовольно зацыкал, чуть не получив ключами по лбу. Но в итоге смог открыть дверь за пару секунд, забежать внутрь и закрыть её, не впустив соседа. — Эй? А рыцарь? — А вот когда рыцарь станет принцем, тогда его и можно пускать в покои принцессы! — Пф, так щас исправим, дело всего лишь часа! — Ага, ещё скажи полутора часов. Я помню во сколько ты вернулся в прошлый раз из кальянки. И сорока минут не было, как ты там кого-то закадрил и оказался в общаге.       Колбая не стал ничего отвечать. И про то, что к нему тогда два пацана лезли, а не он их закадрил, и про то, что он не смог в итоге переспать ни с одним из них. Он же не пидорас. Внутри аж всё протестовало, стоило увидеть их голые жопы. Хорошие, правда, да, но всё равно что-то было не то.       А вот когда Рома голый ходит, от него глаз не оторвать.       Это щёлкнуло осознанием где-то в голове, вернув прежний пессимистичный настрой. Рома выглянул из своего убежища с хитренькой улыбкой, но, увидев вновь поникшие грустные глаза, лишь тяжело вздохнул: — Пойдём давай. И почему Паша вечно закрывает эту вонючую дверь в блок?..       Он открыл дверь в их комнату и тяжело вздохнул. — Ключи надо брать с собой потому что. Между прочим, я тебя с утра предупреждал, но кое кто был слишком занят намыливанием своей жопы и распеванием Леди Гаги. — Ой, иди нахуй. Ты просто завидуешь, что не можешь позволить себе петь в душе, вот и всё. — Ага.       Они молча разделись, развесили куртки на вешалке, разгрузили рюкзаки и уселись по кроватям, молча пялясь на выключенные экраны компьютеров, что стояли по разным сторонам большого стола. Чувствовалось, что в головах не было ни одной мысли, только уставшая пустота. Небо начинало темнеть за окном. — Есть хочу.       Живот Джонни громко заурчал в согласие с чужими словами. — Ты тоже. Пошли сделаем. Кухня ещё не закрыта. — А что приготовим?       Фильченков пожал плечами и подошёл к небольшому холодильнику, что у них был. Там не было ничего, кроме масла, полутора помидорок, почти целой упаковки молока и нескольких банок пива. — Ну, как минимум, у нас ещё есть картошка. — С луком? — С помидорами. — Окей, я чищу картошку.       Фильченков цыкнул, закатив глаза, и закрыл холодильник, достав из него лишь масло и овощи. — Как обычно. Но завтра мы идём в магазин. Я хочу огурцов. — Ты всегда их хочешь, — отозвался с другого угла комнаты Джонни. Он доставал большие клубни картошки и какие-то приправы из их уголка, где всё это хранилось. — Моего же тебе не достаточно. — Твой я ещё пока что не пробовал. И слава богу.       Они оба цыкнули недовольно, но после хихикнули и, собрав нужные вещи в виде нескольких ножей, сковороды и нарезочной доски, бодро пошагали в самый конец коридора, где была кухня.       Квадратное помещение освещалось тусклыми лампами, и первое что сделал Рома, так это включил плиту, чтобы она нагрелась, и поставил на неё сковороду. А после уселся рядом с Колбая, что уже начинал начищать картофель. — Что завтра будем делать?       Чужой тихий вопрос приятно отдался в сердце теплом. Серая темнота за окном, тихое гудение плиты и тусклый свет ламп делали всё каким-то домашним, пусть это и не их дом. Так, временный привал. — Ну, ты хотел сходить в магазин.       Фильченков неопределённо повёл плечом. Джонни уже услышал его реплики в голове: «Я много чего хотел сделать, но день не резиновый. Надо выбирать.» — Хмх… Не знаю. Может, прогуляемся? Я хачапури хочу.       От подобного заявления в голове вообще стало пусто. Джонни вопросительно нахмурил брови, перестав чистить корнеплод, уставился на друга. Они молча смотрели друг на друга какое-то время, пока лампа над входом не заискрилась и не забрала всё внимание на себя. Парни тут же дёрнулись, вспрыгнув с мест, готовые тушить пожар, однако та просто перегорела и успокоилась, стоило ей вырубиться.       Стало ещё темнее. Ещё интимнее.       Студенты молча уселись обратно, не убирая глаз с назойливой старухи. — Ты же не любишь сырые яйца. — Там не яйцо. Там желток. — Тем не менее. И это жирно. — Хватит, блять, мои слова пересказывать… Я просто хочу попробовать.       Он не привык знакомить друга с такой частью его жизни. В подобные заведения он ходил с другими парнями, и занимались они там странными вещами, помимо набиванием желудков вкусной еды. — Я тебя в такое место отведу, ты там от одного хачапури обкончаешься.       Рому хорошенько развеселил чужой акцент в конце предложения. Картошка была почищена, и он быстро порезал её и помидоры, отправляя на сковороду, опёрся о плиту бёдрами, прожигая студента взглядом.       Недоговорённость вопроса висела над ними светом оставшейся лампы, а серая улица в окне казалась желанным спасением. Поникшая, настоящая, без большого количества цветов.       Полчаса прошли незаметно. Джонни не заметил, как вновь погрузился в ленивое, но методичное растягивание одного и того же у себя в голове, в попытках докопаться до сути истины его окружающего мира. Очнулся от удушающих мыслей он только в комнате, когда пряная еда стояла у него под носом в тарелке.       Он вопросительно уставился на соседа, что уже уселся за столом удобнее, начиная обедать. — А фильм?       Рома лишь махнул вилкой и продолжил трапезу. Джонни решил не задавать лишних вопросов, ведь его живот жало болючей пружиной, и все мысли, наконец, заткнулись, отступив на второй план.       В тишине лишь вилки тихо стучали об белые керамические тарелки, привезённые Фильченковым. Студенты просто отключились от остального мира и проблем, усевшись за еду. Такого много кто пожелал бы. — Так ты ничего не хочешь мне рассказать?       Хочет. Джонни не любит быть с другом нечестным, но из-за этой вонючей записки он готов пожертвовать подобным. Всё равно рано или поздно его бросят в пользу какой-нибудь Лизы.       Он молча достал бумажку из кармана худака, кинул её на стол, после аккуратно пододвинув в чужую сторону.       Рома усмехнулся, раскрывая её и читая содержимое. А потом просто взял и смял, выкинул в мусорку у входа. Джонни уставился на того немигающим взглядом. — Что? Она шлюха.       Молчание подсказало ему, что подобный ответ не засчитался. — Я ещё ни разу со средней школы не искал себе девушку, Джонни.       Да, он помнит эту историю: девочка была из их класса, они с Ромой как-то очень быстро сдружились. Однако после первого же поцелуя вечером, на следующий день она уехала из города вместе со своими родителями. Больше они её не видели. И если первые пару дней Рома ходил крайне расстроенным, потом вдруг забыл про произошедшее, и жизнь продолжилась, как ни в чём не бывало.       И тут осознание его наконец стукнуло: он не искал девушку с того момента! Ни разу! И почему Джонни забыл, что Фильченков уже отвергал других девушек? Что он вообще никогда сексом и не интересовался? — Дебил, — прокомментировал его мысли Фильченков. — Я не ты, по потаскухам не шатаюсь.       Джонни лишь нахмурился, но это сказало всё за него. — Я, видишь ли, преданный. Если влюбился один раз, то и двадцать лет могу прождать, и больше, пока кое-кто заметит.       Все мысли испарились из головы. Джонни тупо заморгал, не понимая, начинать ему паниковать или ревновать: через два месяца двадцать лет, как они знакомы.       Хотелось что-то сказать, спросить, опровергнуть, начать тараторить в нервозности, но вместо этого он просто открыл-закрыл рот, глядя на Рому, а тот лишь довольно захихикал, продолжая трапезу.       Что же это? Его любят? А может быть, Рома таким образом пошутил над ним. Поиздевался, мол, смотри, какой шанс ради тебя, носатого грузина, выкинул. А потом по носу даст и скажет, что шутка была.       Но Рома молча погладил чужое колено, не отвлекаясь от еды. И этого хватило. Успокоил, уверил в правде и подтвердил её одним ласковым действием.