Мы — Нью-Йорк

      Когда прозвенел будильник, я особенно остро ощутил нежелание подниматься с постели и делать всё то, что привык делать каждое утро на протяжении стольких лет жизни в Нью-Йорке. Усилием воли заставил себя откинуть все отягощающие мысли и, словно плащ, накинул на себя оптимистичный вид. Остановился у панорамных окон в гостиной и сказал себе, что всё не так уж и плохо в моей жизни.       Привычно строил планы на день, нанося гель после бритья, затем как всегда спешил, надевая серые брюки и застегивая рубашку. На музыкальном канале по телевизору проигрывали клипы группы «Колдплей», после каждого рекламируя предстоящий концерт в Нью-Йорке, в Метлайф-стэдиум. Я всерьез задумывался о том, чтобы купить билет, но предполагал, что планы могут измениться, и, возможно, в день концерта придется задержаться на работе, билеты пропадут.

«О, говорят, что люди приходят и уходят Но этот бриллиант был особенным. И даже если ты ушла, даже если мир не знает, Я по-прежнему вижу тебя, и ты божественна О, я бы хотел остановить то мгновение Да, я живу этим чувством, оно будет сверкать вечно Свет, подаренный мне тобой, я буду излучать его вечно»

      Допив стакан апельсинового сока, пришлось прервать эмоциональное пение солиста, чтобы не прийти на работу позже главного редактора.       — Миссис Шнайдер, — я кивнул пожилой женщине, которая зашла в лифт следом за мной. Она выглядела особенно хмуро этим утром. Под глазами пролегли глубокие морщины, а губы даже не смогли слегка изогнуться в улыбке.       — Здравствуйте, Александр, — коротко кивнула немка, в следующую же секунду бездумно уставившись перед собой.       — Как поживаете?       — Никаких новостей, — пробормотала она, после чего явно погрузилась в свои мысли. На этом наш диалог был закончен.       Никогда не понимал, что делает эту женщину настолько несчастной? И почему бы ей не вернуться в Германию, если жизнь в Нью-Йорке кажется ей настолько невыносимой, выжимает из неё все соки?       Оказавшись на улице, я сразу заметил девушку, которая сидела на бордюре в ожидании кого-то. Заметив меня, она поднялась на ноги.       — Эбби! Мы стали видеться чаще в последнее время, ты заметила?       — Доброе утро, мистер Андервуд. Доброе утро, миссис Шнайдер! — девушка крикнула уже уходящей пожилой даме, которая прерывисто обернулась и криво улыбнулась, после чего продолжила спешить по своим делам.       — Я не знал, что вы знакомы.       — В этом городе ещё много всего, чего вы не знаете, мистер Андервуд, не стоит так удивляться, — улыбнулась та, поднимая воротник куртки, как только подул ветер.       — Ты голодна? Хочешь позавтракать вместе?       Девушка качнула головой, отчего черные кудряшки на её голове весело запружинили.       — Я пришла, чтобы попросить о помощи.       Похоже, дело серьезное. Пусть мы с Эбби не были хорошо знакомы, но я точно знал, что девушка слишком горда для того, чтобы просить о помощи, и это давалось ей нелегко. Она оббежала глазами улицу, а затем взглянула на меня:       — Мистеру Милну требуется ещё одна операция, которую он отказывается делать. Но без этого опухоль может разрастись, и тогда будет слишком поздно что-то исправлять. Я подумала... Возможно, у вас получится убедить его. Он больше не слушает меня. Относится, как к девчонке, которая ничего не смыслит. Ему нужен кто-то, к кому он бы относился как к равному. Вчера я подумала, что это можете быть вы. Мистер Андервуд, вы поговорите с ним?       Я взглянул на часы.       — Конечно. Конечно, Эбби, никаких проблем. Я заеду к нему сегодня после работы. Не переживай.       — Спасибо. Вы даже не представляете, как много это значит для меня, — пробормотала девушка, опуская голову. Как и всегда, не попрощавшись, она быстро направилась через дорогу и скрылась в первом же переулке.       «По мнению Марион Шонжер, главной привлекательной чертой француженок является их таинственность, близкая к скрытности. Именно она действует подобно магниту и...» — я перечитывал эти строки снова и снова уже на протяжении тридцати минут, пытаясь придумать продолжение, но мой разум никак не хотел сосредоточиться. А ведь это только второй абзац! Что писать дальше? О чем вообще говорила Марион Шонжер на том семинаре? У меня было чувство, будто меня на нем и вовсе не было. И вообще, то, что я пишу, больше похоже на пересказ или школьное эссе, чем на «мужской взгляд», осмысленный и изложенный со своей позиции. О какой позиции идет речь? Меня нисколько не интересует, почему кто-то решил, что француженки потрясающе притягательны. Не страна делает женщину притягательнее, чем она есть, являясь самой собой.       Я раздраженно откинулся на спинку стула и прокрутился в нем. Что-то не давало сосредоточиться. Может быть, разговор со славным стариком Милном вчера вечером? «Я бы на твоем месте сделал всё, чтобы писать о том, что кажется мне важным, полезным и доставляет мне удовольствие», — так он сказал. И «Перестань делать выбор в пользу того, как «надо» и как правильно. Выбирай то, что тебе больше нравится». Что мне больше нравится? Мне нравится знать, что я занимаюсь чем-то, что приносит пользу. Мне нравится американо в «Бальзак-кофе», нравятся песни Колдплей, нравится баскетбол, нравится звучание французского языка, а ещё девушка-переводчица-журналистка, которая потеряла мой телефон, и которую я бы хотел найти даже больше, чем сам телефон.       Вообще-то, я не могу поспорить с Тони. Похоже, он действительно знал толк в том, что говорил. И его слова всё ещё очень отчетливо звучали в моей голове, так, будто он сидел рядом и повторял их мне снова и снова. Почему бы не начать делать то, что больше нравится? Например, мне нравится помогать людям и вести интересные беседы.       Я рывком поднялся с места и направился в сторону лифта.       — Лили, мне нужно отлучиться на некоторое время.       Либо мне непреднамеренно удалось подобраться к столу секретарши бесшумно, либо девушка была слишком поглощена чтением: Лили подпрыгнула на месте от неожиданности и выронила из рук журнал.       Я поднял его и взглянул на обложку всё с той же Карли Клосс, поверх которой разместилось название: «Брайт-н-Нью». Девушка залилась краской и виновато опустила взгляд, когда я протянул ей глянец.       — Должно быть, что-нибудь интересное? — улыбнулся я, не видя никакого смысла в том, чтобы упрекать секретаршу за то, что она отдала предпочтение другому журналу. Разве кто-то сказал, что все работники «Аутлайн» обязаны читать только «Аутлайн»? К счастью, такого правила я не знал.       — Мистер Андервуд, я всего лишь...       — Я тебя не обвиняю. Всего лишь интересуюсь. Что тебе так нравится в «Брайт-н-Нью»?       Лили колебалась лишь несколько секунд, а затем восторженно улыбнулась:       — На самом деле, у них есть просто потрясающе интересные разделы, которые я готова перечитывать десятки раз! Например, у них есть социальные странички, совсем ненавязчиво поднимающие самые разнообразные темы и захватывающие истории. Представляете, один мужчина смог добиться победы в суде благодаря тому, что журнал обратил на него внимание общественности, и теперь он смог забрать себе свою маленькую дочь, которая подверглась ужасному отношению со стороны матери. В последнем выпуске они опубликовали очень откровенное интервью с самим Томом Фордом. Но больше всего я люблю раздел «Мысли француженок». Он так вдохновляет и действует на меня удивительным образом!       — Мысли француженок? — рассмеялся я. — И что-то мне подсказывает, что делится ими Марион Шонжер?       — Нет, Бренда Ламбер.       — Да-да, конечно. Как я мог ошибиться? Знаешь, меня заинтересовал этот «социальный раздел». Не возражаешь, если я возьму твой журнал на некоторое время?       Лили расплылась в улыбке.       — Да... То есть, да, конечно, мистер Андервуд! Вы можете его взять. На столько, сколько захотите.       — Спасибо. Если меня будут искать, скажи, что я уехал договариваться об интервью с какой-нибудь знаменитостью. Марион Шонжер, например.       Это имя снилось мне в кошмарных снах. Ей должна быть посвящена целая статья, и задача это будет явно не из простых.       Но сейчас мне хотелось встретиться с Тони Милном, а не думать о француженках и их удивительнейшей и привлекательнейшей таинственности.