Мы — Нью-Йорк

      — Ты снова опаздываешь, дружище, рабочий день уже начался, — раздался голос Коннора в трубке телефона.       — Правда? — я взглянул на часы. — Действительно, — и снова откусил хот-дог.       — В чем дело?       — Всё в порядке, я просто не хочу приходить. Ладно, увидимся позже. Возможно.       Над Нью-Йорком сверкало солнце. Заставляло хмуриться одних прохожих и улыбаться других. Я чувствовал себя прекрасно, как не чувствовал себя уже давно. Выходит, именно так ощущается настоящий оптимизм. Похоже, мистер Милн был прав.       Из колонок в небольшой светлой пекарне доносилась «Да здравствует жизнь» группы Колдплей. Символично, учитывая, что я всё-таки купил билет на их концерт в Мэтлайф-стэдиум, который состоится через две недели.       Попивая кофе, я изучал «социальный раздел» журнала «Брайт-н-Нью», который ещё вчера одолжила мне секретарша Лили по случайному стечению обстоятельств. В нем действительно рассматривались несколько любопытных историй реальных людей. Мое внимание привлекла фотография счастливого мужчины со своей дочкой: «Благодаря вашему неравнодушию Альберту Игану удалось добиться справедливости и вернуть свою очаровательную дочь Микки!». Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать этого мужчину. Я видел его ещё вчера — охранник «Дилан-Билдин», которому я оставил кофе.       Я улыбнулся. «Брайт-н-Нью» устроили личную жизнь всем сотрудникам редакции и решили расширить свое влияние на все здание? Интересное решение.       В авторах этого раздела числились незнакомые мне имена. Я пролистал дальше.       «Мысли француженок». Бренда Ламбер. Оптимистично и романтично. Это образы, пропитанные солнечным эфиром, светлые полароидные картинки, освещающие далекие и пыльные уголки души. Неудивительно, почему статьи девушки пользуются такой популярностью. Она говорит о мире, который окружает её. Такой, каким она его видит. И он прекрасен в её глазах. В нём хочется жить.       Я рассчитался за поздний завтрак, плавно перешедший в обед, и собрался уходить, как вдруг заметил на экране телевизора кадр из выпуска новостей с множеством улыбающихся людей. В центре стояла женщина, чье лицо казалось отдаленно знакомым, а рядом с ней счастливый темноволосый парень — Дилан.       Я подошел ближе и обернулся к официанту.       — Вы можете сделать громче?       Голос за кадром рассказывал о невероятной щедрости модели Ники Тейлор, которая пожертвовала крупную сумму медицинскому центру нейрохирургии, встретилась со своим доктором и оказала поддержку другим пациентам. Всё внимание в репортаже было уделено модели и Дилану, который ни на шаг от неё не отходил. Несколько раз в кадре мелькала светловолосая улыбающаяся журналистка Бренда. Закадровый голос не поленился несколько раз подчеркнуть, что данный репортаж появился благодаря инициативе журналистов «Брайт-н-Нью». Лишь в конце второпях была выражена благодарность лично Бренде Ламбер.       Я улыбнулся и взглянул на часы. Что ж, я мог бы продолжать испытывать терпение начальства, но что-то подсказывало, что будет лучше вернуться в редакцию.       — Доброе... Добрый день, мистер Андервуд, — секретарша украдкой глянула на время и растянулась в улыбке.       — Спасибо за журнал, — я протянул девушке выпуск, который она быстро спрятала в ящик стола.       — Рада была помочь. Обращайтесь! Вам понравилось?       — Пожалуй, да, — рассмеялся я.       В своем кресле я никак не мой найти удобное положение. Новых мыслей о семинаре Марион Шонжер до сих пор не было, и я только надеялся, что время побежит быстрее. В отдел заглянула Линдси Стрейт, и я соскочил со своего места:       — Эй, Линдси!       — Алекс! — девушка радостно захлопала ресницами. — Привет! Я не видела тебя утром.       Я подошел ближе, чтобы не привлекать внимание коллег.       — Сегодня мы снова выезжаем раньше, верно? На семинар.       — Семинар? — Линдси непонимающе моргнула. — Ах, семинар Марион Шонжер! Нет-нет, сегодня мы на него не идем. Я разве не предупредила? Наверное, вылетело из головы.       — Что значит... Нет, мне нужно на этот семинар! — дернулся я. Ассистентка удивленно вскинула брови. — У меня возникли некоторые вопросы, которые необходимо уточнить лично у Марион Шонжер. К тому же, будет полезно узнать содержание сегодняшней встречи. Иначе я не смогу закончить статью.       — Алекс, ты такой милый, когда так предан работе, — улыбнулась Линдси, положив руку мне на плечо. — Но нет никакой необходимости полностью пересказывать семинары этой актрисы. Нам ведь не платят за это! Нужно краткое общее и поверхностное ознакомление со всеми мероприятиями, связанными с тематикой этого выпуска. Понимаешь? Поэтому сегодня мы едем на выставку коллекции маскарадных масок Пьера-Луи Брессона.       — Линдси, неужели мое присутствие там необходимо? Я ничего не смыслю в маскарадных масках, и мои отношения с модельерами и модными показами складываются... Ужасно.       Девушка рассмеялась:       — Не переживай, я всё тебе расскажу, объясню и отвечу на любые вопросы.       Она не слышала моих слов.       — Но я не модный журналист. Моя колонка называется «Мужской взгляд».       — Я это прекрасно помню, — Линдси сделала большие понимающие глаза. — Поэтому и беру тебя с собой. Пожалуйста, поделись мужским взглядом на эту коллекцию и мероприятие в целом. А завтра мы отправимся на выставку Джузеппе Занотти. Помнишь, я говорила, про целую серию творческих вечеров? Завтра вечером состоится открытие. Насыщенная неделя, правда? Через тридцать минут я буду ждать тебя внизу. Да, и... Зайди в отдел моды, я попросила Эдди подобрать тебе подходящий для выставки наряд. Я не хочу сказать, что ты выглядишь плохо... Но там будут именитые дизайнеры, и мы с тобой должны выглядеть стильно и гармонично. Понимаешь, о чем я?       С каждой минутой всё становилось только хуже.       Едва скрывая раздражение, я снова плюхнулся в свое кресло и потер подбородок. Значит, сегодня я не попаду на семинар Марион Шонжер, как планировал. Значит, вместо этого я буду делать умное лицо на какой-то выставке масок... В какой момент всё пошло не так?       В отделе моды парень в обтягивающих белых джинсах с задумчивым видом покрутился вокруг меня и вытащил из гигантского шкафа пурпурную рубашку и бархатный бордовый пиджак со странной оборкой сзади, напоминающей хвост.       — Так задумано? — спросил я, осматривая себя в зеркало.       — Конечно, мой мальчик, — рассмеялся Эдди. — Это же Александр Маккуин, последняя коллекция, чудесный экземпляр. Знаешь, сколько он стоит?       — Думаешь, это изменит впечатление от этой вещи?       — Две тысячи долларов.       Я присвистнул, рассматривая его пристальнее.       — Впечатляюще. Но, знаешь, он не стал от этого лучше. Мне действительно необходимо это надеть?       — Если не хочешь выглядеть полным идиотом среди людей, которые кое-что понимают в моде, — закатил глаза Эдди, переключив внимание на свои волосы.       «Пока я чувствую себя идиотом только из-за этого прикида», — подумал я по пути к лифту, при этом стараясь сохранять как можно более уверенный вид. Как будто всё идет по плану. Моему плану.       — Александр Маккуин! — восхищенно ахнула Линдси, встретив меня в вестибюле.       Она поправила воротник и стряхнула с плеча невидимые пылинки.       — Ты ошиблась, я Александр Андервуд, — это была никчемная попытка пошутить, но ассистентка всё равно рассмеялась.       Когда мы прибыли к старому торговому центру Олд-Неви на пересечении тридцать третьей и седьмой авеню — что оказалось на удивление просто, так как пик Нью-Йоркских пробок ещё не настал, — я выдохнул более или менее облегченно. Здесь были люди, одетые ещё более странно. Они неспешно шагали по небольшому помещению, взятому в аренду специально для этого мероприятия, на последнем этаже, где не было абсолютно ничего кроме двух стеклянных витрин с парой десятков причудливых масок. Однако гости сохраняли серьезные лица, попивали дорогое шампанское и тихонько переговаривались. Надеюсь, выражали свое негодование.       Я пробежал глазами по экспонатам, ради которых и прибыл сюда. Среди них были гигантские маски, скрывающие не только лицо, но и, кажется, половину туловища. Были и те, что маскировали лишь один глаз (не лучшая находка для грабителя). Некоторые напоминали сложенный гармошкой лист бумаги и вариации этого оригами, а также я обнаружил маску, в которой не был предусмотрен вырез для глаз.       — Взгляни, разве это не великолепно? — восхищенно ахнула Линдси.       Только теперь я заметил, что на ней было платье из такого же бардового бархата с похожей оборкой на плече. Значит, это был продуманный ход? «Эй, смотрите все, этот парень пришел со мной!».       — Чудно, — пробормотал я.       — Линдси! — к нам подбежал мужчина в сверкающем смокинге. — Бонсуа, ма шерри! Коман са ва?       Брюнетка широко улыбнулась:       — Здравствуйте! Пьер-Луи, как поживаете?       Модельер всего секунду был расстроен отсутствием возможности поболтать с кем-нибудь по-французски на этом вечере. Я тоже впервые в жизни так отчетливо ощущал недостаток французской речи.       — Са ва. Весьма неплохо. Я знал, что мы встретимся с вами снова. Вы представите меня вашему очаровательному спутнику? — мужчина заинтересованно взглянул на меня.       — О, конечно! Пьер, это Александр Андервуд, журналист. Один из лучших журналистов «Аутлайн». Он ведет колонку «Мужской взгляд».       Француз вдруг рассмеялся.       — «Мужской взгляд»? Очень интересно. Да-да, кажется, я слышал кое-что о вашем творчестве, — последние слова он особенно выделил, не скрывая иронии.       — Что-то не так? — что-то в моей голове зашумело. Взгляд сузился, сфокусировавшись только на смеющемся лице мужчины в модных очках. Его глаза едва ли не испуганно расширились.       — Что? Что-то задело вас в моих словах? — несколько других гостей обернулись в нашу сторону.       — Алекс, — одернула меня Линдси, как будто я был её муженьком, за которого ей стало стыдно.       Полулысая крошечная собачонка на руках пожилой дамы в полупрозрачном длинном платье с глубоким декольте злобно затявкала.       В тот момент я как будто взглянул на всю обстановку откуда-то сверху, со стороны. Все эти странные люди с серьезными лицами в причудливых нарядах, которые чувствовали себя невероятно важными знатоками, крошечные озлобленные собачки, бессмысленные маски, называемые произведениями искусства. Сам Пьер-Луи, мгновенно уловивший враждебные вибрации в воздухе и едва способный смириться с отсутствием восхищения перед своей крайне значимой фигурой. Рядом с ним Линдси Стрейт, красивая и смущенная, виновато опустившая взгляд и нервно сжимающая крошечную серебристую сумочку, в которую вместился только Смартфон. И вот он я — в пурпурной рубашке и бархатном бардовом пиджаке с оборкой, точно портьера на окнах дворца английской королевы. Нелепый, неуместный и смехотворный. Зачем я находился здесь? Чтобы соответствовать ожиданиям миссис Хикс или Линдси Стрейт? Сколько ещё это могло продолжаться? Я не хотел находиться в этом месте, не хотел общаться с этими людьми и рассматривать дурацкие маски.       — Прощу прощения, — я выдохнул и улыбнулся. Внезапно мне стало легко. Линдси просияла, снова подняв на меня глаза. — Я не хотел вас обидеть, — не знаю, почему я так сказал. Французский модельер тоже этого не понял, но не успел ответить. Я решительно кивнул. — Чудная выставка. Спасибо за приглашение.       — Алекс, куда ты? — Линдси удивленно вскинула брови. Но ноги сами несли меня к лестнице. Она снова бросила извиняющейся взгляд на Луи-Пьера (или Пьера-Луи?), и сделала несколько шагов в мою сторону, прошипев, — что делаешь?       — То, что хочу. Хорошего вечера, Линдси.       Не дожидаясь ответа, я едва ли не бросился бежать вниз. Не потому, что боялся преследования, а лишь потому, что чувствовал заряд бодрости, вдохновения от переполнившей меня свободы. Это именно то, чего я так хотел. Почему я не сделал этого раньше?       Наконец, улыбаясь от удовольствия, я сел в машину и взялся за руль. «Куда я хочу поехать?» — вопрос был прост, а ответ ещё проще: на семинар Марион Шонжер. Он уже начался, нужно было поторопиться.       На Парк-авеню я застрял в пробке, чему нисколько не удивился и не расстроился. «Ты хочешь вовсе не к Марион Шонжер, — прозвучал голос в моей голове. — Ты хочешь увидеть Бренду Ламбер». И этот голос был прав. Я хотел увидеть Бренду Ламбер.       Время шло, я подпевал песням, звучащим по радио, поглядывал на часы и нервно выстукивал дробь по рулю. Автомобили продвигались на пару метров раз в десять минут, и спустя час я почувствовал беспокойство.       Ещё двадцать минут, и мне удалось припарковаться в квартале от дома 949. Может быть, я успею на последние десять минут семинара. Я бежал сквозь толпу возвращающихся с работы трудяг, единственный, кто был преисполнен решительностью. 945... 947... 949! Я взлетел вверх по ступенькам и дернул дверь с такой силой, что на улицу буквально вывалилась маленькая бледная женщина, которая только взялась за ручку с другой стороны.       — Прощу прощения, — я помог ей найти равновесие. Женщина испуганно посмотрела на меня и метнулась дальше, не оборачиваясь.       Следующий порыв войти в здание тоже оказался неудачным — мне пришлось пропустить ещё нескольких женщин. Они весело болтали:       — Ну разве она не чудо?       — А этот рецепт жаркое из кролика? О-ля-ля! Ох уж эти французы!       Только тогда я понял, в чем дело. Семинар закончился, раньше, чем в прошлый раз, и я на него уже опоздал.       Я разочарованно выдохнул и перестал рваться войти. Вместо этого остался сидеть на бетонных каменных перилах, провожая взглядом восторженных женщин, покидающих собрание.       Через несколько минут поток слушательниц прервался. Долгое время двери оставались закрытыми, и я выпрямился в ожидании французской актрисы и её переводчицы. Куда я предложу ей сходить? Я не имел ни малейшего понятия и решил, что идея придет мне в голову в момент встречи.       Из коридора послышалась французская речь. Я встал на ноги. Двери открылись, компания из пяти женщин вышла на улицу. Позади всех я разглядел Марион Шонжер с её привычным уставшим взглядом, она старалась изображать любезность, отвечая на вопросы своих поклонниц.       — Oui bien sur. Je l’apprécie, — кивнула она, глядя на широко улыбающуюся рыжеволосую толстушку.       — Конечно. Мадам Шонжер очень ценит ваши слова, — раздался голос. Рядом с француженкой шагала блондинка в платье в красный горох. Она бегала глазами по лицам всех вокруг и хлопала ресницами. И это была не Бренда.       — Oh, c’est toi! — я встретился взглядом с актрисой. Она улыбнулась и сделала шаг мне навстречу.       — Это вы, — неуверенно перевела блондинка.       — Бонсуа, — я улыбнулся. Единственное, что я мог сказать по-французски. Дальше разговор пришлось вести через переводчицу. Кстати, у неё был удивительно неприятный голос, она говорила по-французски с сильным американским акцентом, а по-английски — с южным.       — Вас не было сегодня на семинаре.       — Сложный график на работе. Очень жаль, я действительно хотел прийти.       — И всё же вы здесь, — кокетливо проговорила Марион. Не требовалось знать французский, чтобы это заметить.       — Я... Надеялся встретить Бренду Ламбер. Девушку, которая была вашим переводчиком в прошлый раз.       — Ах, Бренда! — актриса понимающе кивнула и улыбнулась одним уголком губ. — У неё возникли какие-то неожиданные дела. Она позвонила и сообщила, что не сможет приехать сегодня. Очень жаль, мне так нравилось работать с ней. Надеюсь, в следующий раз Бренда сможет снова присоединиться к нам.       Я бездумно закивал, спускаясь с лестницы.       — Приходите в следующий раз! — Марион помахала мне на прощание рукой.       — Непременно.       Путь обратно до машины занял ощутимо много времени. Я почувствовал разочарование из-за неосуществившихся планов. Но оказавшись за рулем, стало спокойней. В конце концов, у меня освободился вечер, который я могу провести так, как захочу, а не как кто-то считает нужным.       Сегодня мне не пришлось подниматься на восьмой этаж в компании миссис Шнайдер, как это часто происходило. Это к лучшему: войдя в кабину лифта, я нахмурился, увидев свое отражение — настоящий павлин с бардовым опереньем. И в этом наряде я шел по улице? Удивительно, что Марион Шонжер ничем не выдала своего впечатления от моего внешнего вида. Или, может быть, она сразу узнала Александра Маккуина и прониклась ко мне ещё большим уважением?       Двери лифта раскрылись, и передо мной возникла неожиданно оживленная картина. Посреди лестничной клетки стояла пожилая немка в домашнем халате, рыдая и прижимаясь к плачущему темноволосому парню. Неподалеку от них стоял оператор с камерой, фотограф и... Бренда Ламбер? Действительно ли я вышел на своем этаже? Может быть, ошибся домом? Что происходит?       — Алекс? — удивленно воскликнула Бренда, когда я подошел ближе.       Я искал её на Парк-авеню, а она была здесь, в трех шагах от моей квартиры, в буквальном смысле. С взъерошенными от ветра и, возможно, от спешки волосами, под большими влажными глазами блестели слезы и потекшая тушь. Трогательная и растерянная, девушка быстро утерла веки, и выронила из рук свой пиджак. Я помог его поднять:       — Каждый раз мы встречаемся только благодаря удивительным совпадениям. Разве это не странно?       — Очень странно, — улыбнулась Бренда, взяв пиджак и закинув его за спину. — Что вы здесь делаете?       — Мистер Андервуд! — вдруг хрипло воскликнула миссис Шнайдер. — Мой сын! Он нашелся! Вернулся мой сынок!       Только теперь я узнал в молодом человеке Дилана. Тот радостно воскликнул, утирая слезы:       — Мистер Андервуд! Не может быть! Вы тоже здесь?       — Дилан? Ваш сын? Нашелся?       — Миссис Шнайдер увидела репортаж в утренних новостях и смогла связаться с нашей редакцией, — пояснила Бренда. — Она сообщила, что тот, кого мы назвали Диланом, на самом деле её сын, Дирк Шнайдер, пол года назад покинувший город и с тех пор не выходивший на связь.       — У нас всегда были непростые отношения. А накануне перед отъездом мы сильно повздорили, Дирк был очень зол, мы даже не попрощались — поздно вечером он собрал вещи и уехал, хлопнув дверью.       — Я потерял память и понятия не имел, что кто-то ждет моего возвращения.       — Я думала, сынок всё ещё сердится на меня и не хочет разговаривать. Он не отвечал на телефонные звонки, я не знала его местонахождения. Я не знала, что и думать! Может быть, он решил начать новую жизнь, может быть, он не хочет меня видеть, может быть, он отказался от прошлого и своей семьи.       — Теперь я вспоминаю. Если бы я только раньше всё это знал... — качал головой молодой человек. — Я никогда бы не поступил так по отношению к тебе!       — Я знаю, теперь знаю, — смеялась женщина, закрывая заплаканное лицо руками. — Я так счастлива, что мой сын вернулся, и с ним всё в порядке, я так счастлива!       — Эрик, — Бренда сделала жест оператору, чтобы он прекращал съемку, и кивнула в сторону лифта. — Достаточно. Им нужно побыть наедине.       Джонни-Дилан-Дирк вместе с матерью скрылся в квартире. Оттуда ещё долго доносился и смех, и плач, и восклицания.       Бренда шагнула к лифту следом за коллегами, когда я внезапно очнулся от услышанной истории. Девушка, похоже, и сама забыла о моем присутствии, погрузившись в свои мысли, потому что выглядела удивленной, когда я её окликнул.       — Постойте! Могу поспорить, вы ужасно голодны, как и я. Я вижу это по вашим глазам, отрицать бессмысленно. Поэтому мы просто обязаны сходить куда-нибудь и поужинать, — я сказал это с такой убежденностью, что девушка растерялась, а затем залилась смехом.       — Что ж... Похоже, это даже не вопрос?       — Вообще-то, нет. Отрицательный ответ не принимается, но ты можешь ответить, просто так, формально.       — На самом деле, я действительно проголодалась.       — Я знаю одно отличное место недалеко отсюда, где подают... — в эту секунду я заметил, как девушка с любопытством поглядывает на мою одежду. Я на секунду закрыл глаза, снова ощутив себя клоуном, и улыбнулся. — Да, сегодня у меня был непростой день. Верно, не помешало бы переодеться.       — О, я вовсе не...       — Я знаю. Ты подождешь две минуты? И мы отправимся спасаться от голода.       Я достал ключи и отпер дверь. Девушка внимательно наблюдала за моими действиями.       — Так ты здесь живешь, — она улыбнулась и покачала головой, поглядывая на соседнюю дверь квартиры миссис Шнайдер. — Сумасшедшее совпадение.       — Только такие совпадения нас и сводят, — я открыл дверь. — Войдешь?       За секунду выражение её лица сменилось несколько раз: сначала непонимающее, удивленное, затем испуганное, смущенное и смеющееся. Бренда завертела головой.       — Пожалуй, подожду здесь, — она заправила за ухо прядь волос, рассматривая потолок и стены с притворным интересом, как будто попала в музей.       Не включая свет, я скользнул в спальню и с облегчением сбросил с себя дизайнерские вещи, с рекордной скоростью сменив их обыкновенной белой рубашкой с джемпером. Понятия не имею, кто их смоделировал, но определенно кто-то более приземленный, к кому я проникся уважением.       Когда я вышел в коридор, то заметил голову девушки, осторожно выглядывающую из-за двери. Она восхищенно смотрела на панорамные окна, но в следующую секунду смущенно улыбнулась, заметив меня.       — Извини.       — Всё в порядке. Хочешь взглянуть?       — Возможно, в другой раз, — быстро ответила она, и мы оба мысленно отметили это «в другой раз». Звучит неплохо.       К этому моменту на город опустился вечер, небо стемнело быстро, во всех окнах на всех этажах небоскребов зажегся свет, сверкали рекламные вывески, фары автомобилей, уличные фонари и глаза Бренды Ламбер, пока она рассказывала подробности сегодняшнего воссоединения семейства Шнайдер.       — Похоже, ты в восторге от своей работы.       — Так и есть. То есть... Конечно, работать в нашей редакции не так-то просто. Нужно гореть этим делом, выкладываться по полной. Но я рада, что взамен нам дают много свободы, позволяют проявлять инициативу, показывать свой индивидуальный почерк. Для некоторых это трудная задача. Но, как мне кажется, если для журналиста это непосильный труд, зачем вообще этим заниматься, верно?       — Вам повезло. Не в каждом журнале допускается свободомыслие. Даже во времена демократии. Боюсь, «Аутлайн» застрял в девятнадцатом веке, так что... Мы вынуждены писать то, что одобряет главный редактор.       — Правда? Звучит не очень хорошо.       — Да, пожалуй. Видишь ли, этот журнал позиционирует себя как старейший и авторитетный источник, который два века формировал репутацию доброго советчика, старого друга, привычного и знакомого тебе с пеленок. Он не гонится за новшествами, не делает переворотов, и целевой аудиторией являются консервативные женщины и воспитанные по их принципам примерные дочери. Даже количество сотрудников не меняется на протяжении десятилетий. Роль каждого звена точно определена и закреплена, все так привычны друг другу, будто вы члены одной семьи. Поэтому журнал стабильно занимает положенное место в рейтинге и никогда не переживает ни ощутимых кризисов, ни, соответственно, головокружительных взлетов.       — Маленькая и тихая, но всё-таки строгая английская старушка, гордящаяся своим аристократическим происхождением, принципиально отказывающаяся избавляться от старомодного произношения и поучающая всех вокруг, — сравнила Бренда.       — Ты почти описала главного редактора. А рядом с этой старушкой внучка, выросшая под её чутким присмотром, в отглаженном платье с воротничком и косичкой: прилежная, покорная, гордящаяся своей бабушкой и стремящаяся ей угодить.       — Тогда «Брайт-н-Нью» — это своенравная девушка, рыжая с вечно путающимися вьющимися волосами, а главное — с творческим беспорядком не только в комнате, но и в голове. Она всё время на бегу, рассеянная, но ужасно забавная, и ты никогда не знаешь, чего от неё ожидать. Окружающие считают её сумасшедшей, но при знакомстве каждый может найти в ней частичку себя. И у каждого эта частичка будет индивидуальной, каждый знает её лишь с определенной стороны.       — Думаю, это похоже на тебя.       — Пожалуй, это похоже на всех, кто работает у нас. А «Аутлайн» похож на тебя?       — Английская старушка? Надеюсь, нет.       Бренда рассмеялась. Всё это время мы двигались вдоль сорок шестой стрит, прошли целую череду ресторанчиков: переполненный «Виа Италия» с очередью на улице, «Ипанема» с оглушительными битами, которые грохотали на весь квартал, несмотря на их закрытые двери и окна, сомнительного вида ресторанчик китайской кухни со странным названием и мигающими неоновыми лампочками, «Нанос» с южноамериканской кухней и шумными пьяными посетителями. Ещё была парочка неприглядных баров, из которых, однако, доносились приятные запахи чего-то жареного. Затем был многолюдный перекресток, мы переходили его по пешеходному переходу, когда внезапно журналистка остановилась посреди дороги, глядя куда-то вдаль. Я так резко обернулся к ней, что столкнулся с раздраженным парнем в футбольной форме, который не постеснялся в выражениях.       — Отсюда видно Эмпайр-стейт-Билдин! — она восторженно указала пальцем на сверкающую высотку, не меньше чем в трех кварталах от нас.       — Правда? Действительно. Не хочешь посмотреть на него с тротуара? Знаешь, не посреди дороги.       Но перейдя дорогу, девушка и вовсе забыла про здание.       — Так ты не из Нью-Йорка родом?       Бренда взглянула на меня.       — Нет. Я из Франции, — это было сказано так, будто она говорила мне об этом тысячу раз, а я полный идиот, который до сих пор не смог запомнить. —       — Лáмбер — это французская фамилия?       — Не знаю как насчет «Лáмбер», — Бренда искривилась, коверкая произношение ещё больше. — А вот «Ламбéр» — французская.       — Не может быть, — рассмеялся я. — Постой-постой, не шутишь? Откуда ты родом?       — Из Марвежоля. Это крошечный городок на юге Франции. Что тебя так удивляет?       — Мне не верится, что ты француженка.       — Это так удивительно?       — На самом деле, да. Ты говоришь по-английски без акцента.       — Я переехала в Америку, когда была совсем ребенком. Моя мать была американкой.       — Ей не понравилось жить во Франции?       — Это прекрасное место. Мама обожала Францию, как и я. Но так сложились обстоятельства.       Увидев мой вопросительный взгляд, она вздохнула:       — Когда отец бросил нас и уехал в Париж, чтобы продолжить создавать свои «шедевры» на Монмартре за гроши для туристов, пить дешевое вино и вести беспорядочную половую жизнь с бесчисленными музами, мама взяла в одну руку меня, в другую — крошечный чемоданчик с самыми необходимыми вещами и вернулась в Америку. Вот такая история.       — Звучит впечатляюще.       — Впечатляюще? А по-моему, это кошмарно, когда ты осознаешь, что человек, с которым ты был готов разделить всё, оказался полным придурком. Эй, как ты смотришь на то, чтобы остановиться здесь? — не меняя тона, поинтересовалась Бренда, глядя на круглосуточное бистро с ослепляющими желтыми стенами и разноцветными столиками. Оно было переполнено туристами с подносами в руках.       — Уверена, что хочешь зайти? То место, в которое я обещал тебя сводить, находится в трех шагах отсюда. Просто доверься мне.       Мы прошли ещё квартал, и я с удовольствием указал девушке на уместившееся между двух высоток модное двухэтажное здание из белого камня — «Патрон Арецкого».       — Старинный Нью-Йорк и модерн двадцать первого века в одном флаконе. На мой взгляд, одно из лучших мест этого города, — и его двери оказались закрытыми. Выходной день.       Полный провал, и я был растерян. Но всё мое смущение рассеялось от внезапно зазвучавшего веселого смеха. Она смеялась и сочувственно положила руку мне на плечо:       — Знаешь, я готова была поверить, что это я полная неудачница, а ты «мистер Совершенство», у которого всё всегда идет безупречно по плану. А оказывается, мистер Совершенство тоже допускает промахи! У меня только что с плеч свалился груз, и я выдохнула с невероятным облегчением. Вау, похоже, я разговариваю с нормальным человеком! Как думаешь, может, мое «неудачничество» заразно?       На этом поиски ресторанов закончились, и мы взяли два кофе и больших сэндвича с индейкой в ближайшем фургончике, торгующем едой, и отправились дальше, болтая о чем-то менее серьезном, пока не вышли на набережную Ист-Ривер, где-то под магистралью ФДР и парком Саттон-Плейс. За нашими спинами Манхэттен гудел сигналами автомобилей, сиренами и музыкой, мост Куинсборо блестел красно-белыми огнями, а через реку, на Рузвельт-Айленде, жизнь как будто внезапно успокаивалась и замедлялась. Время и люди переставали куда-то спешить, стихали голоса, затухали ослепительные огни. По крайней мере, так казалось отсюда, из самого пекла большого города.       Мы сидели на поручнях, свесив ноги над рекой, и долгое время молчали, любуясь открывшимся видом. Когда за спиной прошел парень с колонкой, из неё донесся голос Криса Мартина:

«Сидя на крыше, мы напевали, Что у жизни сумасшедший, красивый вид И казалось, что время просило Забыть обо всем мире и его неразберихе Так вышло, ведь сегодня Был удивительный день»

      Бренда стала покачивать головой в ритм песне, губами беззвучно подпевая солисту. Она улыбнулась, заметив, что я наблюдаю:       — Мне нравится эта песня. С ней связано много отличных воспоминаний. Она начинает играть в лучшие моменты, и мне всегда казалось, что, услышав её вживую, у меня разорвется сердце от эмоций.       — Это моя любимая группа.       — Моя тоже! — восторженно воскликнула девушка. — До сих пор не могу поверить, что уже через неделю смогу увидеть и услышать их вживую.       — Я тоже иду на их концерт.       — Правда? Не может быть!       — Только сегодня купил билет. Удивительно, что их ещё не раскупили. Может быть, я счастливчик, и мне достался последний.       — «Счастливчик»? Поосторожней с такими заявлениями, — усмехнулась девушка и отпила кофе. — Знаешь, это было первое, о чем я подумала, когда потеряла телефон. Я подумала: «О, черт. Прощай, концерт Колдплей, теперь мне никогда не рассчитаться за билет».       — Поэтому ты так обрадовалась, когда я сказал, что разберусь с этим сам? У тебя перед глазами стоял улыбающийся тебе со сцены Крис Мартин. Теперь всё ясно. Когда ты в тот момент так просияла, мне даже захотелось разделить с тобой эту радость. Но я, конечно, не мог — всё-таки речь шла о моей собственности. Так что я разозлился. Наверное, больше на себя.       — О нет, снова воспоминания первой встречи, только не это! — театрально закрыла лицо руками Бренда. — Каждый раз чувствую себя ужасно. Я никак не возместила потерю, а ведь всё произошло по моей вине, и это не дает мне покоя.       — Если бы ты не потеряла мой телефон, мы бы сейчас не сидели здесь. Эта встреча компенсировала убыток, больше не думай об этом.       — Так это что-то вроде благотворительной акции? Вечер искупления грехов, и мои уже прощены? Вот здорово. Сообщи, когда будешь проводить что-то подобное снова, мистер Совершенство.       — Почему из твоих уст это звучит не как что-то приятное? Почему я каждый раз после этих слов ощущаю себя предметом насмешки?       Бренда посмеялась, ничего не ответив. У неё зазвонил мобильный, и улыбка девушки медленно сползла с лица. Она перебралась через поручень и сделала несколько шагов в сторону, извинившись. Я продолжал разглядывать другой берег и вовсе не задавался целью подслушивать чужой разговор, но это всё равно произошло, само собой.       — Привет! Да, да, верно. Правда? Спасибо. И спасибо за предложение. Нет, я не... Знаешь, я не планирую свою жизнь так далеко, — журналистка рассмеялась, приложив ладонь ко лбу и закрыв глаза. Она шагала из стороны в сторону и явно очень старалась продумывать свои ответы. — Правда. Завтра? Я не думаю, что это хорошая идея. Меня отправляют на одно крупное мероприятие, которое я не могу пропустить. Серьезно? Что ж, хорошо. Да, это здорово! Тогда увидимся. Конечно. Пока.       На этом телефонный разговор закончился. Девушка перестала улыбаться и секунду стояла, озадаченно глядя перед собой. Я обернулся.       — Всё в порядке?       — Конечно, — она так правдоподобно отмахнулась, я почти был готов поверить.       Не сговариваясь, мы пошли в обратную сторону. Когда я рассказывал о сегодняшней выставке масок, Бренда будто забыла о прошедшем разговоре. Она улыбалась и заливалась смехом в особенно напряженные моменты.       — Это же Пьер-Луи Брессон. Я слышала, что его считают перспективным дизайнером. Может быть, пройдет ещё года два, и ты пожалеешь о том, что не подружился с ним.       — Вряд ли это произойдет. Тебе нравится то, что он делает?       — Не уверена, что изучала его работы. Но чем больше я провожу времени с нашими специалистами в области моды и культуры, тем больше я начинаю понимать, что красота может быть не так очевидна, она не всегда бросается в глаза, не всегда понятна, и нужно время, чтобы привыкнуть к чему-то уникальному и гениальному.       — В Йеле такому не научат.       — Ты учился в Йельском университете? — девушка подняла на меня удивленный взгляд. — Надо же! Это впечатляет.       — Это ничего не значит.       — Ты ошибаешься. Я бы хотела закончить Йель. Хотя бы для того, чтобы небрежно бросить это название в разговоре, и все бы сразу поняли, что речь идет об одном из лучших университетов, и на самом деле я чертовски крута, раз осилила его. Знаешь, где я училась? Ты даже названия такого никогда не слышал и навряд ли сможешь произнести с первого раза.       — Какое это имеет значение? На что это влияет? В конечном итоге всё зависит от самого человека — куда он устроится, как будет себя позиционировать и какие взаимоотношения построит с окружающими. В конце и вовсе всё сводится к тому, счастлив этот человек или нет. Университет не сможет на это повлиять. Нечем гордиться, если владелец крупного и процветающего автомобильного концерна терпеть не может машины, весь свой гигантский офис и каждого из мерзких надоедливых сотрудников, которые только и делают, что ищут повод утащить домой лишний карандаш. Какой смысл хвастаться тем, что тебя повысили до главного менеджера, когда ты всю жизнь мечтал быть ветеринаром, чтобы ухаживать за животными, потому что любишь их больше, чем людей? В то же время я бы по-настоящему порадовался за кого-нибудь, кто, несмотря на степень доктора наук в области физики, готовит и продает пончики в старом фургоне, просто потому, что он любит это. Я имею в виду... Посмотри на себя. Ты закончила никому не известный университет и нашла свое место в модном журнале. Ты в восторге от работы, и это главное. А я окончил Йельский университет, и родители ужасно гордились мной. Но что это меняет, если я ненавижу то, чем занимаюсь в настоящий момент? Если бы высшее образование автоматически позволяло тебе найти свое место в этом мире и чувствовать себя комфортно, тогда бы оно действительно имело ценность.       — Ты ненавидишь свою работу? — Бренда удивленно подняла брови.       — Как ты считаешь, на кой черт женщине нужно знать «мужской взгляд»; точку зрения «среднестатистического» мужчины на какой-нибудь модный показ, женский семинар, песню, новую линию одежды или количество косметики, которую она использует? К моему сожалению, статистика показывает, что кого-то это всё-таки интересует. Но мы живем в двадцать первом веке, где женщины красятся и одеваются уже не для того, чтобы получить одобрение среднестатистического мужчины, а для того, чтобы чувствовать себя хорошо. Иногда мне кажется, что мою колонку читают только для того, чтобы посмеяться и обсудить, какая же это чушь. Я бы так и сделал.       — Я думала, тебе нравится то, чем ты занимаешься.       — Что ж, ты ошиблась.       — Тогда почему ты не найдешь другое место?       — Это не так просто, как кажется. К тому же... Вначале меня всё устраивало. Возможно, это лишь период осложнений?       — Когда-то вам давали больше свободы?       Я неуверенно помычал:       — Пожалуй, нет.       Вдруг что-то ударило меня по голове. Я не успел оглянуться, как услышал веселый голос:       — Какие глупые отговорки, правда, мадам? — на спортивной площадке, к которой мы вышли случайно, стоял мистер Милн, сложив руки на груди и явно довольный собой. — И как вы только не устали от такой занудной компании? Вам повезло, что вы встретили меня.       — Спасибо, Тони. Я тоже чертовски рад вас видеть, — я поднял мяч и кинул ему.       Бренда радостно помахала мужчине рукой.       — Как вы себя чувствуете?       — Как всегда великолепно! А как ещё должен чувствовать себя здоровый человек?       — Вы играете в баскетбол? Можно к вам присоединиться? — предложение прозвучало так неожиданно, что я сразу взглянул на Бренду. Наверное, чтобы убедиться, что это сказала именно она, и мне не показалось.       — Присоединиться? Чтобы я вторгся в вашу прогулку? Это было бы неправильно. Я не могу себе такого позволить.       — Я бы действительно хотела сыграть. А ты, Алекс?       — А я поддерживаю это предложение. Почему нет?       — Взгляните, вы одеты, как звезды на ковровой дорожке! В таком наряде вы собрались играть в баскетбол?       Бренда сняла пиджак, закинула его за плечо и решительно сбросила туфли на каблуках. Девушка уперла руки в бока и дернула подбородком, будто бросая вызов.       — Я готова. Ну что, начинаем?       Она испытывала какую-то необъяснимую симпатию к Тони Милну, а я испытывал необъяснимую симпатию к ней. Когда мы бегали по спортивной площадке, отбирая друг у друга мяч (Бренда вместе с мужчиной играла против меня), то больше смеялись и дурачились, чем действительно играли в баскетбол. Но в этот момент я отчетливо понял, насколько мне нравится француженка, даже (в особенности) когда она бежала босиком, без каких-либо шпилек, дизайнерских платьев и чулок и весело заливалась смехом, запрокидывая голову. В ней искрились жизнь, свет и счастье, и у меня пульсировало в висках от неистового желания стать частью её мира и сделать её частью моего.