Мы — Нью-Йорк

      Официантка осторожно поставила позади открытого ноутбука чашку и запотевший стеклянный чайник с дымящимся вишневым чаем, после чего бесшумно скрылась среди шумных посетителей кафе. Дождь даже не собирался прекращаться, и потому заведение было как никогда переполнено людьми, прячущимися от холода.       Я откинулся на спинку стула, вдохнул аромат вишни в своей чашке, которая щедро передала свое тепло моим рукам, и ещё раз просмотрел в блокноте список редакций журналов, в которые планировал в ближайшее время разослать своё резюме. Дальше последуют интервью, в ходе которых я планировал убедить редакторов в важности своей колонки, которую я предлагаю. И поскольку идея воодушевляла меня самого, я не сомневался, что рано или поздно получу согласие. Всё оказалось не так страшно, как мне представлялось в начале, когда Тони Милн или Бренда только предлагали мне бросить работу.       Как сообщила медсестра в центре нейрохирургии, куда я приехал ранее этим днем, Тони Милн не сможет меня принять — он всё ещё оправляется после операции. Операции? Мне ничего не было об этом известно. И теперь мысли не давали мне покоя. В глубине души я знал, что всё прошло хорошо, но перед глазами то и дело пролетали смутные картинки с неприятным душком.       Двигаясь далее по плану, я собирался заняться папкой со старыми набросками о людях Нью-Йорка. В неё требовалось вдохнуть жизнь, дать ей второй шанс. В конце концов, тогда я смог бы обращаться в редакции с образцами или, может быть, целой заготовленной базой. Проблема в том, что мне всё время хотелось писать только про одного человека.       Бренда Ламбер завладела моими мыслями без остатка, как бы я ни старался делать вид, что это не так. Несмотря на занятость, многочисленные дела и планы, девушка уверенно расчистила себе пространство в моей голове и с комфортом там обустроилась, что никак не давало покоя мне. Но я не возражаю.       Я снова улыбнулся и понял, что никакие планы здесь не помогут. Мы с Брендой Ламбер в моей голове выбиваемся из моего собственного графика, и я ничего не мог с этим поделать. Мог думать о том, что мне страшно хочется увидеть её, узнать, как прошел её день, услышать её смех. А о работе — не мог.       Со всеми этими мыслями я едва не пропустил неожиданный телефонный звонок. Конечно, я предполагал, что когда-нибудь он состоится, но почему-то всё же удивился.       — Алекс, ты что, сошел с ума? Эй, дружище, как всё это понимать?       — Вижу, тебе уже лучше, — я удовлетворенно кивнул.       — Я скажу тебе, что произошло, а ты постарайся изобразить удивление, как будто не имеешь к этому отношения. Только что я переступил порог своей квартиры, уставший и поникший, и вдруг мой мобильный начинает дребезжать — клянусь, громче обычного! Он будто в панику впал, как и я, когда увидел, кто звонит. Маргарет Хикс! Руки задрожали, я присел, пропищал что-то в трубку, она даже не услышала. «Мистер Хэнкок, было принято решение принять вас на должность штатного журналиста в раздел «Мужской взгляд». Если у вас нет возражений, принимайтесь за работу как можно скорее. Вы согласны?». Я закричал! Наполовину панически, наполовину — эйфорически. Эй-фо-ри-чес-ки. Такое слово существует? Теперь да. Я журналист, значит, теперь я могу решать такие вопросы самостоятельно, верно? Она даже не дослушала мою благодарственную речь! Но я не растерялся и продолжил говорить, несмотря на короткие гудки. В конце концов, когда ещё выдастся такой шанс? Ты бы меня слышал, я был неотразим — как будто получил свой первый Оскар. «Я хочу поблагодарить людей, которые всегда верили в меня и поддерживали: моя мама... Что ж, пожалуй достаточно перечислять». Нет, на самом деле, там нашлась пара слов и для тебя, дружище. Хочешь послушать сокращенную версию?       — Надеюсь, цензура присутствует.       Коннор перестал смеяться:       — Дружище, ты что, правда решил уйти? Зачем?       В моей голове пронесся шквал причин и объяснений, но выдохнул я одно:       — Я так захотел.       — Давай встретимся и поговорим? Последняя наша встреча закончилась не очень хорошо. Но теперь нам есть что отпраздновать, — он всё ещё задыхался от восторга.       — Я знаю одно место, недалеко от тебя. Славный гарлемский бар, в котором я был недавно. Там играют отличный джаз.       Мы встретились ещё по дороге к нему. Припарковать машину поблизости было почти невозможно, так что мне пришлось встать на два квартала дальше, где я и наткнулся на Коннора, сжавшегося от холода и укутывающегося в кожаную куртку. Он бы так и пробежал мимо, если бы я не окликнул.       — Откуда столько людей в такую погоду? — улица была странно оживлена. Прохожие с зонтами были все как один поникшими и озабоченными.       — Думаешь, что-то случилось? В такой отличный день? Это вряд ли. Но дождь мне изрядно надоел.       — Он пошел впервые за две недели.       — И ему пора прекращаться, — поморщился Коннор. — Так твое решение с уходом окончательное?       — Да.       — Это всё чертовски неожиданно. Не понимаю, что на тебя нашло. Но ведь это не из-за нашего разговора утром, да? Я думал о том, что наговорил. Вообще-то, я не имел всего этого в виду. Просто тяжелая ночь и, сам понимаешь...       — Нет, я давно думал об уходе. Сегодня карты сложились.       — И что ты планируешь делать теперь?       — Планирую найти другой журнал, в котором примут мою идею.       — Ты не выглядишь очень уж расстроенным. Напротив. Похоже, эти перемены пошли тебе на пользу. Но, знаешь, всё-таки я не понимаю. Ещё недавно ты и думать не думал об увольнении, и вдруг в один момент тебя будто подменили! Впрочем... Я рад, если ты доволен своим решением.       — Так и есть. А я рад, что теперь твою работу оценили. Ты заслужил.       Приятель просиял, всё ещё не в силах поверить в исполнение своей мечты.       — Можешь себе представить? Уже завтра я приду в редакцию как настоящий журналист! Не какой-нибудь мальчишка, вычитывающий ошибки в чужих текстах, а уважаемый человек с серьезной работой. Вот это да! Конечно, это очень волнительно, и я не до конца уверен, что справлюсь, но со временем...       — В чем дело? — по мере приближения к бару стало очевидно, что именно он является эпицентром оживленности. Одни толпились у входа, желая войти, другие с поникшими лицами покидали заведение. Молодой человек с пирсингом в каждой части лица и тела сидел на асфальте у дверей и плакал, схватившись за волосы, выкрашенные в фиолетовый. Рядом с ним присела на корточки девушка в вязаной шапочке и с татуировкой компаса на шее, сочувственно гладила его по спине и хмурилась, едва сдерживая слезы.       — Ты всё ещё уверен, что хочешь зайти именно сюда? — с сомнением взглянул на меня Коннор. Я сосредоточенно вглядывался в лица людей. Похоже, здесь собралась довольно странная разношерстная компания. Из дверей доносились завывающие звуки саксофона, но что-то мне подсказывало, что все эти эмоции вызваны не только грустной музыкой.       «Поверить не могу, что это произошло... Я и понятия не имела...» — растерянно бормотала женщина перед нами. Другая юная леди в спортивном костюме обернулась к ней:       — Никто не знал.       Мы медленно приближались к входу, но Коннор продолжал нервничать:       — По-моему, сейчас действительно не лучшее время для джаза, как ты думаешь? Может быть, найдем другое место?       — Обязательно. Зайдем только на секунду, чтобы выяснить, что произошло. Ты же журналист, Коннор, это должно стать твоей новой профессиональной привычкой.       — Ты прав, да. Всегда в гуще событий, всегда начеку, готовый к любым сенсациям. К этому придется привыкнуть. Что ж, давай выясним, что здесь происходит, — парень решительно хлопнул в ладоши, прежде чем войти в двери, когда настала наша очередь. — Уверен, здесь просто проводится собрание какой-нибудь субкультуры, и мы будем выглядеть полными придурками, но почему бы и нет, верно? О, нет...       Стоило нам войти, как глаза заболели от едкого табачного дыма, так что от неожиданности пришлось зажмуриться. Я успел заметить, что Коннор в растерянности замер посреди входа.       — Я знал её... Что произошло? Она была так молода!       Что-то неприятно защемило внутри. Я раскрыл глаза, но не мог сфокусироваться. Повсюду на тонкой нити были развешены какие-то фотографии. Посетители медленно шагали от одной к другой, не говоря ни слова. На сцене находился один саксофонист со своей печальной мелодией. Мои глаза адаптировались к окружающей обстановке, и тогда мне удалось заметить фотографию на пианино, место за которым пустовало. Внутри всё упало в одну секунду — ухнуло под землю с завывающим стоном. — Этого не может быть... — пробормотал я. — СПИД, — тихо прочитал Коннор одну из крошечных заметок на фотографии, которая была сделана недавно. На ней печально улыбалась кудрявая девушка в рваных джинсах и привычной джинсовой куртке с неисчисляемым количеством самых разных значков на ней. — Эбби... — Эбигейл Луиза Шарп. Её полное имя. — Эбигейл, — повторил я, машинально обернувшись к пианино. Девушка, которой талантливый музыкант по имени Донни посвящал все свои композиции. Коннор опустил голову: — Я ничего не знал о ней. Мы виделись лишь пару раз, обычно в конце рабочего дня, где-то возле редакции. Она казалась забавной. Странной, с её вечными вопросами, но я любил её шутки. Прямолинейные, честные, иногда чересчур жесткие, но всегда смешные. Я всегда был рад её появлению... Как будто мы были близки, хотя не были на самом деле. «Родилась в Харрисвилле, Западная Вирджиния, 14 января 1998 года, в семье Луизы и Джорджа Шарп», — прочитал я подпись к старой полароидной фотографии смуглой малышки с веселой улыбкой и ямочкой на щеке. «С детства была рассудительна и очень упряма. Училась в школе Святого Луки, где отстаивала справедливость и защищала слабых», — её можно было легко найти на классной фотографии — девочка с самым взрослым лицом и самыми непослушными волосами. «Эбигейл занималась волонтерской деятельностью, бегом и много времени проводила с кроликами на родительской ферме», — девочка-подросток, закрыв глаза, прижалась щекой к пушистому рыжему созданию с опущенными длинными ушами. Он выглядел напуганным, а она растянулась в широкой улыбки до ямочек на щеках. — Она училась на факультете философии. Это неудивительно, — печально улыбнулся Коннор. — Когда она начинала рассуждать о жизни, мне казалось, что она знает всё на свете. Как только колледж остался позади, она сбежала из дома ради очередного приключения, которые так любила, но не вернулась обратно. В Нью-Йорке девушке поставили диагноз, с которым она не смогла вернуться домой. Эбигейл Шарп написала родителям письмо, придумав прекрасную жизнь в «Большом яблоке». Она не нашла в себе смелости признаться и посвятила остаток своей жизни тому, что слонялась по всему Нью-Йорку и знакомилась с людьми, при этом никогда ни с кем не сближаясь и не говоря правду. Девушка была другом для многих горожан, при этом оставаясь незнакомкой для каждого. Единственное, о чем она мечтала — успеть помочь как можно бóльшему количеству людей вокруг. Старина Донни сидел за барной стойкой над стаканом виски, обреченно опустив голову на руки. Я похлопал его по спине. — Прими мои соболезнования, — вздохнул я. — Я это ценю, — кивнул музыкант, не поднимая глаз. — Это всё сделал ты? Тот тяжело кивнул и окинул взглядом помещение. — Я видел её. Встретил на улице, случайно, сразу узнал. Она во всем призналась. На следующий день её не стало, — его губы задрожали. — Ты справишься, — я снова похлопал его по спине. Донни ничего не ответил. Коннор нашел два свободных места за столом, где помимо нас выпивала компания мужчин в вязаных свитерах. Они тихо переговаривались, бездумно наблюдая за саксофонистом на сцене, а высокие стаканы пива уверенно опустошались. — Я взял бренди, — приятель поставил передо мной стакан. Ничего отвратительнее этого я ещё не пил — недовольно отодвинул в сторону. За столами сидели люди самого разного вида, разных возрастов и национальностей. Они знакомились, вели тихие беседы и утешали друг друга. Кто-то приходил лишь за тем, чтобы взглянуть на фотографии девушки — это был их шанс впервые узнать её ближе и попрощаться. Больше Эбби не появится так же внезапно, как раньше, и что-то внутри изнывало от этой потери и нехватки незнакомой девушки, которая всегда находила самые важные и самые правильные слова. Коннор рассматривал лица людей позади меня. — Погляди на это. Даю руку на отсечение, это хозяин заведения. Только он может выглядеть таким довольным в этой обстановке. Наверняка мысленно уже подсчитывает прибыль. Я не удосужился повернуть голову. — По крайней мере, он позволил организовать всё это. Иначе мы бы никогда и не узнали. — Да, но подумай только! Все вокруг скорбят, а он делает деньги на чужой смерти. На смерти девушки, которую даже не знал. Ему плевать. Это несправедливо. — Помолчи, Коннор.       Друг притих и продолжил разглядывать людей. В один момент его взгляд остановился и стал более сосредоточенным. — Кажется, мы знакомы. Никак не могу вспомнить, откуда. Несмотря на усталость, которой меня придавило к месту, где я сидел, что-то заставило меня обернуться. Среди общего потока печальных людей, мой взгляд почти сразу выделил девушку в голубом свитере. Она огромными глазами смотрела на фото, стягивая с себя желтый шарф. Я машинально поднялся со своего места, едва не уронив деревянный стул, но всё-таки успел его подхватить. — Это Бренда. — Кто это? Твоя девушка? — Да. Вообще-то, нет, но... — Я вспомнил. Она была на том вечере Джузеппе. Тогда она выглядела иначе. Сейчас она какая-то... Обычная? — Может быть, потому что она обычный человек? Она великолепная. Эй, ты не возражаешь, если я оставлю тебя на некоторое время? Я знаю, мы хотели отпраздновать твое повышение... — Забудь. Всё равно настроение не праздничное. В другой раз. Иди к ней, она явно расстроена. Приятель поднял стакан с бренди и кивнул, прежде чем отпить. Я быстро пробрался сквозь толпу незнакомцев, и стоило только оказаться поблизости, как девушка воскликнула: — Алекс! — она неожиданно взяла мою ладонь своими двумя. — Мне так жаль. — Мне тоже. Бренда окинула взглядом развешенные фотографии и покачала головой. — Это ужасно... Я случайно узнала о том, что произошло, и сразу приехала. Ещё этим утром я разговаривала с ней, и теперь... У меня даже не возникла мысль о том, что у неё проблемы, ни на секунду. Её волосы завились от дождя, и девушка не предпринимала попытки как-то исправить положение. Кудряшки подрагивали, когда она вертела головой, не в силах поверить в произошедшее: — Вы были близки? — Мы общались, довольно часто. Она стала моим первым другом, когда я только переехал в Нью-Йорк. Давно. Мы тогда были совсем другими. Думаю, она вдохновляла меня писать не о том, что модно, а о том, о чем я хотел. О жизни, людях, Нью-Йорке. Бренда понимающе кивнула, не отпуская моей руки. — Её родители знают о том, что произошло? — Боюсь, что нет. Они не знали о диагнозе, думали, их дочь решила самостоятельно устроить жизнь в Нью-Йорке. Донни не станет разбивать им сердце. — Что ж... Я понимаю. — Хочешь уйти? Девушка кивнула. На улице стемнело, и всё так же монотонно лил дождь. Бренда попыталась открыть зонт, но её прерывистые резкие движения не сработали, и тогда я перехватил её руку и сделал это сам. Девушка была слишком погружена в свои мысли, чтобы что-то заметить. — Я думаю, она ушла счастливой, — вздохнул я, рассматривая мутное отражение фар автомобилей на мокром асфальте. Бренда подняла глаза. — С осознанием, что она помогла многим людям, которые в этом нуждались. Некоторые уходят, не оставив в мире и крошечного следа своего существования, но взгляни на это, — я кивнул в сторону бара. — Её пришли проводить самые разные люди со всех уголков Нью-Йорка. Они никогда не собрались бы вместе при других обстоятельствах. А сейчас бездомный бродяга сидит рядом с богатым бизнесменом, голливудская актриса делит стол со школьницей из Бруклина, знаменитый музыкант беседует с гитаристом, поющим в метро. Эбби сыграла роль в жизни каждого из этих людей, и они пришли туда, чтобы выразить свое признание, все вместе. Если есть небеса, с которых Эбигейл Шарп смотрит на нас, она счастлива. Это то, ради чего она прожила свою жизнь. — Ты прав, — впервые за всё время журналистка улыбнулась и стала наматывать вокруг шеи свой желтый шарф. — Ты совершенно прав. Мне странно об этом говорить, но я понимаю её. Это чувство — желание сделать людей вокруг счастливее — то, чем я стала жить. — Это ведь ты уговорила Тони Милна согласиться на операцию? — как можно более естественно спросил я. Девушка замерла и оставила в покое свой шарф. Она внимательно посмотрела на меня: — Почему ты спрашиваешь? С ним всё в порядке? — Он ещё приходит в себя. Мне не удалось его навестить. Так значит, это действительно ты. — Алекс... — Почему ты так напугана? Как будто я сейчас же наброшусь на тебя с обвинениями. Я не собираюсь этого делать. Тебе удалось сделать то, что никто из нас не смог: ни я, ни Эбигейл. — Это не так. Дело не в моих словах. — Можешь не рассказывать, если ты не готова. Девушка сложила руки на груди и некоторое время молчала, глядя перед собой. Затем вздохнула: — Я рассказала ему свою историю. Моя мама умерла от рака желудка. Я ничего не знала. Она жила в Стэмфорде, а я училась в Нью-Йорке, и мы нечасто виделись. Она отказалась от лечения, не стала бороться и всё скрывала от меня. Убеждала, что совершенно здорова. Думала, что так будет лучше. Но лучше не было. Я перешла на второй курс, когда она умерла. Тогда мне казалось, что весь мир рухнул, и осталась только я одна. Я знаю, это неправильно, но я злилась. На то, что она бросила меня, когда мне была нужна её поддержка. Не дала мне шанса помочь ей. Она всегда беспокоилась об окружающих, но забыла о главном — о себе самой. И этим самым лишила меня... Своего присутствия. Неправильно так говорить, но так я чувствовала. Она не должна была сдаваться вот так. Она должна была воспользоваться шансом, сделать хоть что-нибудь! От этого зависела не только её жизнь, но и жизнь людей вокруг. У Тони Милна есть люди, которые нуждаются в нем. И он не может сдаваться, когда есть шанс побороть рак. А отрицание только всё усугубляет. — И теперь ты занята тем, чтобы помогать людям, которые не могут помочь себе? — Представляешь, сколько в мире людей, которым больше некому помочь? Которым нужна поддержка, какой-то толчок, мотивация. — Ты чувствуешь вину за то, что ничего не знала и не смогла помочь своей матери. Бренда остановилась и закрыла лицо руками. — Если бы я была рядом, я бы знала, что что-то не так. Мы бы обратились за помощью, взяли бы кредит, я могла устроиться на работу, чтобы обеспечить лечение. Можно было бы всё исправить, и сейчас она была бы жива. Я прижал дрожащую девушку к себе, и, казалось, внутри меня всё сжалось. — В этом нет твоей вины, слышишь? Всё вышло именно так, потому что так решила твоя мама. Она не хотела, чтобы ты бросила учебу из-за неё. Она хотела, чтобы ты стала журналистом, настоящим профессионалом, чтобы ты смогла обеспечивать себя и помогать окружающим, как это делала она. Хотела, чтобы ты стала тем, кем ты являешься сейчас. Мне жаль, но, по-видимому, так должно было произойти. Девушка молчала. Мы простояли так некоторое время, прежде чем она перестала дрожать. Затем она осторожно отстранилась и утерла потекшую тушь под глазами. — Прости. Такое эмоциональное падение не входило в мои планы на сегодня. Я не люблю, когда такое случается. — Бренда, позволь сказать ещё кое-что. Извини, если я не прав. Но я больше всего не хочу, чтобы ты повторяла её ошибки. Безусловно, это восхитительно — то, как ты беспокоишься о людях вокруг, их чувствах и их счастье. Только не забывай о главном. О себе. Журналистка поджала губы, глядя себе под ноги, а затем понимающе кивнула. Она печально улыбнулась и коснулась моей руки. — Спасибо тебе. Дорога до Мидтауна показалась незаметной. Мы почти не разговаривали всё это время, но мало-помалу Бренда приходила в себя, и мое внутреннее напряжение тоже стало спадать. — Запад тридцать пятая. Вот и мой дом. Спасибо, что проводил, — журналистка улыбнулась, поднялась на ступеньку и обернулась. — И та самая автостоянка напротив. — Показания подтвердились, — она с гордостью задрала подбородок. — Доброй ночи, — я улыбнулся и собрался продолжить свой путь домой, но девушка меня остановила: — Алекс, спасибо тебе, — она опустила глаза. — Когда-нибудь мы ещё поговорим с тобой об этом. Вряд ли сейчас я смогу объяснить тебе, как много для меня значили твои слова. Но это правда. Для меня это очень важно. Как и то, что я смогла тебе всё рассказать. Мне хорошо, когда ты рядом. Внутри меня будто разлилось тепло и согрело каждый уголок всего тела и души. Когда Бренда лишь кончиками пальцев коснулась моей щеки и невесомо провела по скуле, провожая движение внимательным взглядом, казалось, что весь шумный и сверкающий мир вдруг поселился во мне. Когда я приблизился ещё на шаг, девушка опустила глаза, и стало ясно, что следующий шаг я сделать не смогу. Но на её губах промелькнула озорная улыбка. — Знаешь, какое мое любимое детское воспоминание? — в её глазах сверкали тысячи огней. — Вечерами мама говорила: «Бренда, прилетели бабочки, чтобы пожелать тебе приятных снов», и я закрывала глаза, — заметив мой вопросительный взгляд, Бренда заулыбалась ещё веселее. — Ты не знаешь, как целуют бабочки? Алекс, они прилетели, чтобы пожелать тебе приятных снов, — и добавила шепотом, — закрывай глаза. Я послушался. Девушка приблизилась к моему лицу и её ресницы защекотали мою щеку, как будто по ней хлопали крылья бабочки. Я рассмеялся, и стало ясно, что теперь это стало и моим любимым воспоминанием.