Абсолютные вершины

***

Я помню, как летом под раскаленным солнцем густел аромат жженой листвы. Листвы, сушняка и влажного ила, который приносил ветер с рисовых полей. Я дышала — запах оседал в моих легких, и шум леса уже звучал где-то там в груди, почти неуловимо. Но когда мимолетно дул ветер, то я, проглотив на полуслове сетования на наш загородный ад (ах, как сухо, ах, как жарко), позволяла прохладе расползаться по потной шее и забираться под вздувшуюся футболку. Иногда, когда ветер играл в моих спутанных волосах, ложился на мое лицо касанием тончайшего шелка, я думала, что моя свобода безусловна. Безусловность – лишение условий (как же банально, правда?), отсечение всех первопричин, отделение символа от материи, с безграничной возможностью заполнить его любым смыслом, который мне только понравится. Я не особо задумывалась об этом тогда, да и мало понимала. Без мамы я об этом даже не додумалась бы, но мне нравилось сверкать мимолетно услышанными от нее фразенками. Когда кичилась этой заумью перед Неджи, он только спрашивал с усмешкой, с каких пор я ударилась во французовщину?* А я не отвечала. Подо мной скрипел видавший виды мамин велосипед, я гоняла во весь отпор по бездорожью, поднимая пыль до самых вершин растущих невдалеке яблонь. Я пела насколько хватало моих перевозбудившихся легких какую-то глупую детскую считалку, которую мельком услышала в деревне, а в ушах раздавался стрекот, доносящийся откуда-то из травы. Не помню уже, чему я радовалась. Возможно, тому, что далеко за моей спиной сгущались грозовые тучи, или потому что бессонная ночь прибавила пару новых страниц в моей диссертации. Или потому что мать смогла наконец вернуть к жизни допотопный виниловый проигрыватель. Нам так мало всего нужно было для полного счастья: отсутствие людей, громкая музыка, хорошая еда. И мы. Вечное неотделимое целое. Под звуки саксофонов послевоенных времен, в испарениях фимиама давали волю присущему Такахаши танцевальному безумию, как могли и умели, кривляясь в зеркале перед собой, кривляясь друг перед другом, пока сердце не станет с судорожным криком вырываться из-под ребер, и радовались. Я умела радоваться. Она меня этому научила. Я помню, как, с силой напирая на педали, летела в нашу с матерью «берлогу на отшибе», хохоча над странной шуткой под раскаты грома. Сгустились, удлинились тени тополей, растущих у дороги, и хлестко обрушились на меня, мелькая на коже черными бороздами. И дорога мелькала тоже – мимолетными вспышками июльского солнца, медленно уступавшего грозовой серости. Ветер обернулся, на этот раз направив облако пыли прямо мне в спину, а вместе с ним я почти почувствовала расползшийся по позвоночнику холод. Но это было совершенно неважно. Оглядываясь на темно-синюю воронку облаков за моей спиной, я воображала, что играла в догонялки с дьяволом. Маме бы понравилось такое сравнение.  В тот день я таки ничего ей не успела рассказать.  Еще я помню ветер, играющий с переплетениями колокольчиков на нашей крыше. Заливалась связка серебряных бубенцов в шальной игре, тряслись рядом с ними бумажные печати-обереги и два самодельных ловца снов. Шипела и извивалась на толстой джутовой нити тяжелая кокосовая погремушка. И даже самый неподатливый из всех, большой бронзовый колокол с тяжелой красной кистью на языке лениво сотрясался в размеренном монотонном звоне. Не было никаких криков, никаких громких ударов сердца в ушах. Был колокольный звон. Это — одно из последних воспоминаний того дня, которое я помнила отчетливо. Мне казалось, что дьявол не может меня догнать. Самой-то не смешно, а, Тен-Тен?

****

— Нет, так не пойдет, — настойчиво верещала Сакура над моим ухом. Я едва подняла на нее взгляд из-под одеяла и потянулась к полупустой бутылке воды. — Ты скоро превратишься в останки.  — Профессор Ибики любит останки. Его последнюю пассию неделю назад выставили в историческом музее, об этом даже писали... — сонно пробормотала я, едва понимая, что вообще несу.  — Ага, еще чего скажешь? Боги, и откуда ты только этой дури набралась?...  Она принялась расхаживать по комнате (моей комнате, черт побери!), и скоро я услышала резкое клацанье штор, которым предназначалось оставаться закрытыми, пока не поменяется цвет моего настроения. Я досадно застонала, прошипела что-то неразборчивое и совершенно неприличное. А когда повернулась к стенке, в мою голову стало прокрадываться понимание, что шторы эти были закрыты слишком долго. Но мне не хотелось об этом думать. И вообще думать — к этому мир еще готов не был. — Профессиональная деформация.   — Фетишистка, — ее голос звучал презрительно, как будто бы она скривилась. Удивляюсь, как она могла так серьезно отнестись к настолько очевидному бреду. Сакура имела такое неприятное свойство характера — принимать все слишком близко к сердцу. Разве только в случае если шутить не настроена.  — Ага, к тому же гребенная. Я натянула одеяло на голову. — Нет-нет-нет, милая моя, ты меня послушаешь! «Милая моя». Боже… Я слушать была не расположена. А Сакура была не расположена слушать меня. Но эта внезапная перпендикулярность наших порывов не привела к логичному результату. Скоро, одеяло слетело не только с моего лица, но и с всего моего тела, открыв миру мое белье непонятного цвета со стертым рисунком. Ни я, ни панда на моей майке к такому повороту не были готовы. Это просто свинство какое-то: если я не запираю свою комнату в нашей залупе, еще не значит, что в нее можно врываться и рассекать по ней как по проходному двору, сверкая тут розовым душком.  — Ты в курсе, что сейчас четыре вечера?  — Да хоть пять утра, — ворчала я.  Я поежилась, лишенная теплого укрытия, обхватила руками голые плечи. Отпечаток солнца из окна рассек мою грудь под острым углом, оставляя на коже легкие намеки на тепло. Я закрыла лицо руками. Вечернее солнце слепит особенно сильно.  — Семестр начался неделю назад, и за это время я ни разу не видела, чтобы ты отсюда вылезала!  — Интересные заявления.  — Очень. А твоя полка в холодильнике выглядит так, будто ты здесь вообще не живешь. Чем ты питаешься, Тен-Тен? – продолжала она допрос. Слух резануло острое противное шарканье — Сакура придвинула стул к моей кровати, скользнув его ножкой по линолеуму оглушающей дугой. А потом села напротив меня, взяла на мушку пронзительно-зеленым взглядом, выжидающе буравила как умела только она. Как будто я должна была ей сказать что-то невероятно важное.  А я не хотела смотреть на нее. Хватит одной случайной встречи глаз чтобы потеряться, и все ответы рассыплются как фигурки из песка. Харуно умела добиваться нужных ей ответов. Вот только я не знала, что она от меня хочет услышать, и чем именно мне успокоить ее праведный гнев.  Мне надоело придумывать причины и оправдания, новые ответы на новые вопросы, которые преследовали меня с тех пор как я вернулась. От меня все ждали этих ответов. Которых я дать не могла, и даже не хотела. Я сказала, что мне нужно время, и все это с пониманием проглотили.  С пониманием. Да. Проклятое понимание. Целый факультет понимающих людей, чтоб их…  Ли нес снова чушь о силе юности, но уже по-другому — в «слегка» похоронной тональности. Я не виню его, он пытался проявить заботу. Но он тоже задавал вопросы. Иногда звонил, спрашивал, как я себя чувствую, что мне нужно купить, когда вернусь на тренировки? А его голос нарочито поддерживал позитивные ноты, которые больше звучали как расползающиеся по стеклу трещины. Это должно убедить меня, что он совсем за меня не волнуется, но я-то чувствовала… Чувствовала, что с тех пор как все случилось, он привязал меня к незримой веревке с одного конца, а с другого — завязал ее удавкой у себя на шее. Я хотела отмахнуться от этой отвественности, которую он на себя взвалил — вижу же, что тяжело. Но хуже то, что теперь ответственность за него лежит и на мне. Он говорил мне, что жизнь продолжается, и прочую мотивационную ахинею, которая должна была меня вернуть в подлунный мир, к нормальным людям. Ли искренне верил в то, что это работает. А я делала вид, что так оно и есть.  Но Харуно Сакуру сложно чем-то обмануть. Семестр курсов фундаментальной психологии сделали ее просто невыносимой.  — Прости, — я смогла произнести только это.  Я приподнялась, подперла холодную стену (угол оранжевого света плавно перетек на ноги), устремила взгляд в холодную точку перед собой. Я не думала ни о чем, мысли будто увязли в болоте. Трудно думать. Я попыталась вспомнить, о чем я думала три часа назад и уперлась лбом в непроницаемую стену. Обвела взглядом свою комнату, но узнавание не цеплялось ни за что, как будто все вокруг чужое. Все и было чужим. Две большие гладкие коробки — шкаф и стол, стены безликие как в больничной палате. Студенческий минимализм головного мозга. На полках вековая пыль, с мая так и ни разу не протертая, и груда высушенных до последней капли кислорода бутылок воды, несколько пустых пакетов из-под быстрой лапши. Попыталась вспомнить, откуда это у меня все и — не знала. Что я со всем этим делала сутки назад — не знала. Не помнила. Не пытайся вспомнить, Тен-Тен, только голова будет болеть. Мой ноутбук лежал где-то под кроватью, провод от зарядки тянулся белой змеей через всю комнату, в одних местах оголенный, в других небрежно заклеенный скотчем. А где мой телефон я и вовсе не знала. Валялся где-то отключенный.  — Так чем ты питалась? — переспросила Харуно, уже мягче, почти примирительно. И я подумала, что, наконец-то, мне задали относительно легкий вопрос. Но я не отвечала. При всей очевидности ответа, я не могла даже сказать одно простое слово. Она переспрашивала еще несколько раз, голос с каждым разом терял уверенность, а я таращилась в стену, как нашкодивший шкет. Который злился, что попался.  — Ладно… ладно, хорошо, оставим это, — сдалась она в конце концов. Она тяжело выдохнула, сбрасывая напряжение с плеч. И, наверное, призывала к себе все терпение в мире. Теплое одеяло легло мне обратно на плечи. А потом, в мои руки опустилась горячая кружка — слишком большая, чтобы быть моей. А потом, я очутилась за столом, вяло ковыряя рис с подливкой и что-то напоминающее на вкус лосось. А спустя еще два часа, мне сушили волосы, направив в уши новенький китайский агрегат, которому полагалось быть бесшумным. Я не помню, сказала ли я потом Сакуре спасибо за ее старания; она еще не упрекала меня за неблагодарность. Время смазывалась перед глазами, искажая почти пять часов моей жизни до нескольких случайных кадров, до тех пор пока в моей комнате не выключился свет.  — С уборкой, думаю, справишься сама, — улыбнулась Сакура, закрывая пятно света, падающее из нашего общего коридора.  — Да, — мой голос звучал так, будто принадлежал не мне.  — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Сакура.  Ее тень слилась в ночной густоте. Я забралась под одеяло, сказала темноте, что меня здесь нет. И лежала половину ночи, едва дыша, пока мою дрожь не прервал сон.  Мне казалось раньше, что задаваться вопросом о том, как себя вести чтобы произвести впечатление совершенно глупо. Надо действовать натурально, как захочется, по привычке. Теперь я силилась вспомнить, как это — натурально?  Разбитое зеркало рассекло мое лицо пополам, и расходилось паутинами трещин у моего подбородка. Я продолжала говорить себе, что это была случайность — как месяц назад, так и сейчас. Но лицо Ино в тот момент, когда вбежала в нашу общую душевую, говорило совершенно об обратном. Я быстро выдумала отговорку: сказала, что подскользнулась и ударилась. Да, кулаком. Да, зеркало оказалось там совершенно случайно. Ино пыталась из меня вытащить объяснение, какую-нибудь словесную конструкцию, которая была бы связана хотя бы одной логической цепочкой. Совсем немного она требовала, правда, Тен? А я продолжала гнуть свою линию, скривившись внутри от того бреда, которое издавали мои губы. Когда пришлось повторять ту же версию и Сакуре с Ли, мне уже хотелось отмыться. Похоже, теперь меня тяготили не только ответы которые не знала, но и наглое вранье. Вопрос с зеркалом еще не поднимался, к коменданту никто с докладом не ходил. И спустя месяц оно все еще продолжало висеть надо мной, как камень.  Я изобразила натуральное выражение на лице.  Удивительно, и как только снова зеркало не треснуло?  Попробовала скрутить свои обычные пучки на голове. Когда-то это было совершенно обыденно, а сейчас мои волосы мне казались неуправляемыми. Руки слишком быстро отучились от движений. Закрепила один пучок шпилькой — и когда перешла к другому, он уже полностью развалился, стоило мне слегка тряхнуть головой.  Черт, да что со мной?!  — Тен, давай быстрее! Мне волосы мыть надо! — послышался крик Ино из-за двери. Она не терпела чьей-то монополии на территории ее ванной комнаты. Об этом весьма красноречиво намекали ее банки, расстилавшиеся на всю раковину и две верхние полки. Наши с Сакурой скромные стаканы с зубными щетками теснились где-то у обрыва, рискуя упасть в ведро с половыми тряпками.  — Да, сейчас, — ответила я, спешно распутывая волосы. На моей голове тут же возник хвост. — Выхожу.  Едва приоткрыв дверь, я тут же узрела, волею Шинигами, мою третью соседку по жилплощади, обмотанную в полотенце, с длинными волосами свисающими с одного плеча, воинственно сжимающую в руке фен как клинок. И взглядом: «мне плевать что у тебя случилось, но мне нужна моя ванна без тебя внутри». Красота — страшная сила. Особенно когда стоишь у нее на пути в святая святых.  — Извини, — я попыталась улыбнуться.   — Не стой на пороге. Мне через час выходить, — она замахала руками, нетерпеливо выпроваживая меня. — А, да…  — И — твоя очередь дежурить. Ты мне две недели уборки задолжала, — бросила мне вслед она, исчезнув за дверью.  Да. Уборка. Я почти об этом забыла.  — Сегодня уберу!  — Ага, не забудь. — Ее голос перебил звук текущей воды.  Это было странно. Все казалось таким нормальным, таким привычным, но… одновременно безгранично… странным. Все равно что спустя много лет вернуться домой, к образу жизни, от которого давно отвыкла. Как будто все говорило мне, что здесь должна была быть Тен-Тен. Тен-Тен — а не кусок тлеющего угля в ее теле. Я застыла перед дверью в ванной, пытаясь осознать этот внезапный приход, пока время протекало перед глазами, как радужная нефтяная пленка на поверхности моря. Я зажмурилась, надавила глаза руками. Я здесь. Я дома. Все хорошо… Листья лозы на ветру кружат... Сакура спешно вылезла из комнаты, застегивая пуговицы на ярко-красном плаще, белый рюкзак висел на плече, на ключах покачивался пушистый голубой брелок с миниатюрным бубном. Она бодро поздоровалась со мной (Харуно — тот самый ненормальный человек который любил понедельники и утро, в том числе совмещенные в одном выражении и по отдельности), залезла в холодильник, вытащила контейнер с едой — она всегда готовила обед еще вечером. Все так же буднично, так же повторялось по кругу, как и год назад. Мы перекидывались парой фраз, пока она зашнуровывала ботинки, а затем шарила по карманам в поисках своего проездного, между делом заполняя урну возле входа использованными билетами, рекламой магазинов стройматериалов и чеками из кассы. А потом уходила, попросив меня запереть дверь. И связка ключей в ее руках весело клацала в унисон тонкому звону бубна на ее брелоке.   — … кашу, яйца…  — А, что?  Она стояла за дверью. Ее лицо озарилось белым светом автоматических ламп в коридоре, намного ярче чем в нашей квартире. Брелок со звоном покачивался взад-веред, свисая с ее руки. — Если хочешь, возьми у меня...   — А, да… я… По дороге… Поем по дороге, — путано ответила я и постаралась улыбнуться. Натурально. — Не волнуйся.  Она посмотрела на меня. Очень странно посмотрела, как будто пыталась узнать что-нибудь знакомое в моем лице, с прищуром, с застывшим подозрением в зеленых глазах, но не никак высматривала. Не находила ничего кроме пустого изображения. Она на меня смотрела как на чужую. Или может, мне просто показалось. — Вот дьявол! Время! — процедила она, подсмотрев в экран телефона. — Смотри, глупостей не натвори!  В пространственно-временной системе координат Сакуры Харуно было заложено так, что творят глупости все вокруг, кроме нее самой.  Звон бубна отозвался в последний раз и полностью замолк в белом рюкзаке. — Кто бы говорил. — Я попыталась рассмеяться ей вслед и закрыла дверь. Все в порядке, — думала я в тишине, прислушиваясь к звуку текущей воды. Все хорошо. Эти все студенты мединститутов всегда остро относятся к здоровью, неважно чьему. А Сакура к тому же всегда была чрезмерно наблюдательна, всегда чувствовала чужие чувства лучше чем кто-либо другой — даже если этот человек предпочитал оставаться непонятым. Я должна успокоиться, ведь все что я надумала до этого — глупое накручивание. Ведь так?  Стоило ли мне надевать черное? Стоило ли мне вообще появляться в институте не в черном? Я снова понятия не имела, что делать. Мама ненавидела черное, этот цвет был жестко табуирован в тесном мире Такахаши, в пределах четырех стен нашего дома. Надевай розовое, красное, голубое, оранжевое, но только не черный. Даже на похороны бабушки она надела белое, и меня заставила несмотря на разговоры соседей. Я стояла тогда шестнадцатилетней девочкой, в белом платье до колен и белыми лилями в волосах. Наши с мамой тени растянулись на высоком памятнике, где, на фоне огромной гравировки бабушкиного имени, ярко алели два — наших. Теперь свет солнца видел только одно красное имя на плите. И не было тогда Тен-Тен в белом платье. Там была только я, затянутая в черную одежду, которую дала мне профессор Куренай. Это был единственный раз когда я надевала черное. Помню, я была зла. Собралось слишком много народа. В толпу кое-как втиснулись телевизионщики с камерами и аппаратурой, взяли меня на прицел объектива, и раздраженно закатывали глаза каждый раз, когда я пыталась отвернуться. А потом, долгие дни назойливо названивали, пока я в порыве истерики не заблокировала все звонки с неизвестных номеров, а потом и вовсе не отключила телефон. Ли тогда был рядом со мной. На похоронах. Опустил мне на плечи свою зеленую куртку с эмблемой «нашей» команды ушу, натянул мне на голову капюшон, застегнул по самое горло. Сказал тогда, что теперь черное на мне почти не заметно. Хороший, добрый Ли. В тот день он пришел в зеленом, простоял до конца под неодобрительные взгляды профессоров с кафедры, и когда все закончилось, он долго держал меня за руку, пока красные чернила не смывали полностью с гравировки ее имени. Я почти забыла, как мне его не хватает.  А Неджи все еще пребывал в холодном молчании на другом конце континента. Из толпы студентов у нашего блока я легко могла различить студентов с Культурной Антропологии от других. Не потому что, спустя почти четыре года обитания здесь, знала почти каждого в лицо. Я узнавала их всех по взгляду. Едва увидев меня в толпе, они сразу же отворачивались с кислой миной, и пытались притвориться, что меня нет. Некоторые были в черном. Чертов черный… Со мной поздоровалась парочка студентов с докторской, молчаливо похлопали по плечу вместо того чтобы сказать то, что на самом деле хотели. Я просто глухо кивнула, промямлила что-то нечленораздельное — сама не поняла, что именно. Наверное, сказала, что спешу и мне надо идти.  — Мне жаль, — услышала я рядом с собой чей-то английский говор, а ноздри сразу же учуяли запах табачной жвачки. Наверное, это кто-то с международной программы, не посмотрела, да и не всех знаю в лицо. Я оказалась в кругу студентов-европейцев, которые, конечно же, просто не могли не пройти мимо. Они трогали меня за плечо, пожимали руку. Говорили, что им жаль. Мне тоже. Очень-очень жаль.   Никого из них я так и не узнала.  — Спасибо. — Я быстро кивнула и прошмыгнула внутрь раньше, чем они стали толкать воодушевляющие речи о вечном покое и лучшем мире.  Было больше людей, которым очень нужно было со мной столкнуться и сообщить, насколько им, черт дери, жаль. О том, какая она была хорошая… Да, она была. Я знала это лучше чем кто-либо другой. Прекратите. Но по крайней мере, хотя бы этих ребят я узнавала. Я не остановилась, не ответила на какие слова поддержки — пускай думают что хотят. Толкнув тяжелые двери, ведущие в большой холл, не оглядываясь на то, что меня кто-то звал позади, я забежала в закрывающийся лифт и поспешно ткнула на этаж нашего департамента. Перетерпела десять долгих клаустрафобных секунд, зажатая со всех сторон людьми мне неизвестными, которые наконец-то молчали, вышла на свой этаж. Почти выдохнула.  И застыла на месте, впившись тупым взглядом в конец коридора. В самодельный поминальный памятник. На высокой табуретке, в окружении тлеющих палочек, в дыму благовоний и холмов желтых хризантем, стояла фотография моей матери, почти повторяя ее образ в моей памяти. Карие глаза, смотрящие со стекла непреклонно вперед, и неизбежно — в душу; алая улыбка, всегда широкая, всегда неприкрытая — она никогда не закрывала рот рукой, когда смеялась, никогда не прятала зубы, никогда не сдерживала смех. Говорила, что в ее возрасте уже неприлично вести себя как малолетняя скромница. Но на самом деле, она просто наслаждалась вниманием. Наслаждалась, когда на нее смотрели. Теперь ее было невозможно не заметить. А фотографию выбрали неудачную: она там выглядела очень хорошо, но мама ее терпеть не могла. Когда мы получили ее с кипой снимков с прошлогоднего корпоратива, она ее разорвала пополам и небрежно бросила в урну. Лишь отметила ровным тоном, что выглядит на ней как шлюха. Я долго возражала, что это не так, а она, вдоволь потешившись моим дурным вкусом, со смехом притянула мою голову в ту самую уютную ямку на своей шее. И она гладила меня по волосам долго-долго, пока я не потеряла связь с явью в запахе ее парфюма. Два часа спустя, когда я вернулась в кабинет, больше не увидела этих клочков на месте.  И теперь, она посылала мне взгляд с другой стороны коридора, из своей дешевой рамки. Ненастоящая. Но живая. Я приблизилась к ней, почти не чувствуя ног, сдавленная взглядами и волнением, смотрела на ее лицо, ставшее почти непривычным за последний месяц. Хотя, мне могло бы показаться, что я смотрю на себя в зеркало. Наверное, поэтому студенты, которых я раньше не видела, смотрели на меня так, как будто увидели привидение. Сердце пропустило два удара. Три. Пять. Я стала чувствовать, что начинаю терять равновесие.  — Тен-Тен! — Раздался голос Ли на лестничной площади, и охвативший в свою область поражения по крайней мере, четыре этажа. Я резко оглянулась. Зеленый вихрь стремительно пронесся между прутьями перил, заставив всех ничего не понимающих студентов рассредоточиться по сторонам. Он подбежал, встал напротив меня, заградив собой поминальную инсталляцию, порывисто схватила меня за плечи, и прокричал мне в лицо громко, в стиле Рока Ли: — Подожди, не иди туда!     Так вот кто так настойчиво пытался до меня достучаться внизу. Наверное, именно от этого зрелища ты меня хотел меня уберечь, да, Ли? Но поздно. Я должна была догадаться, что они сделают что-нибудь наподобие. Но не догадалась.  Я себе представляла, что будет сложно и неловко, я готовилась к тому чтобы встретиться с этим лицом к лицу. Но тогда мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Я не понимала, почему они все это делают. Хотя, нет, понимала; должна была понять. Потому что прекрасно знала, что закрыть на это глаза было просто невозможно. Потому что нельзя просто так взять и забыть, что почти месяц назад, в доме на глухом отшибе, старший профессор кафедры Культурной Антропологии Токийского Университета, кандидат наук и всеобщая любимица, Мэй Ли Такахаши, покончила собой по непонятным никому причинам, не оставив объяснения ни мне, ни кому либо еще. Вот так. Все предельно просто: почти за три часа моей жизни, пока я играла в догонялки с первой и последней грозой этого лета, мамы не стало.  Я взглянула на своего лучшего друга. Даже будучи серьезным, лицо Ли выглядело как-то по-детски непосредственно. Мы не виделись чуть больше месяца, я избегала его сообщений почти три недели. И за это время почти успела забыть, как его неловкость действует на мое самообладание. — Все хорошо, Ли. — Я заставила свой голос звучать ровно. Закрыла ладонями его руки, медленно их с себя сняла, когда он смягчил хватку. — Я справлюсь.  — Ты уверена? Точно уверена?  Но ты ведь как никто другой знаешь ответ: — Да, — я улыбнулась. Очень натурально, с намеками на слезы в глазах. Это должно было бы удовлетворить всех смотрящих вокруг, но принадлежала эта улыбка именно Ли. — Да, я уверена.  И я обрадовалась тому, что наконец-то сказала правду.  Он отступил назад, освободив мне место для дыхания. Дал мне снова взглянуть на мать, утопающую в цветущем золоте и парах фимиама. Не для таких случаев мы с ней выкуривали благовония. Хлопнув, сложила ладони, поклонилась — скорее, для других чем для себя. Чтобы за один раз дать ответ на все возможные вопросы, даже если при этом придется покривить душой. И когда эта последняя формальность была исполнена, прошла мимо толпы к стеклянным дверям, ведущих в крыло нашей кафедры. Ли долго не решался говорить со мной, обойдясь одним случайно оброненным приветом минуту-две назад. А после, он замолчал и долго ходил рядом, разглядывая коллажи на стенах коридоров. Я знала, что разговор будет, и что его не избежать. И знала еще: то что придется услышать мне никак не может понравиться. Потому что мой веселый наивный друг, который никогда ни на кого не злился ни при каких обстоятельствах, выглядел так, будто вот-вот готов взорваться. Но он держался — сжимал кулаки, буравил тяжелым взглядом информационную доску, пока я изучала наше расписание с напускным спокойствием, которое едва удавалось поддержать. Мы молча прошли в нашу аудиторию, к моему несчастью, совершенно пустую. Именно там мне предстояло принять на себя самый первый шквал негодования за тот день: — Мы все беспокоились! С тобой пытались связаться из администрации. Тебе писали на почтовый ящик, писали смс, тебя даже пытались на Фейсбуке найти, — говорил он, и я чувствовала напряжение в каждом его слове. Я до последнего надеялась, что все обойдется обычным разговором по душам — ведь это же Ли. Наш Ли. Но я понимала, что именно поэтому он и злился. Потому что я тоже была «их Тен-Тен». И мне было трудно поверить, что я смогла вывести из себя самого несгибаемого и неконфликтного из моих друзей. Трудно и стыдно. И имела ли я право его перебивать? — Во всех общежитиях мониторили каждый звонок в полицию, каждую жалобу… Да я… Я тебе звонить пытался каждый день, и каждый чертов день выслушивал, что ты временно недоступна. Ты хоть представляешь, что я чувствовал? Да Неджи себе места не находил… Даже Неджи втянул… — Прости. — Но он даже не слышал меня. Или не хотел слышать. Я застыла, вытянувшись струной, не в силах пошевелить даже пальцем. Я смотрела прямо перед собой, зафиксировала для себя точку за спиной Ли, но ничего не видела. — Посмотри на меня, Тен-Тен! Я молча послушалась. Всмотрелась в его лицо, уже не то, каким я его когда-то помнила. Худое, посеревшее, с пролегшими под глазами тенями. Это было лицо человека, который долгое время не мог нормально спать. Человека, которого я заставила волноваться. И его уставший взгляд обрушился на меня как град посреди весны. — Мы уже не знали что думать… Мне начинало казаться, что в следующий раз когда я сюда приду, там уже будет висеть твоя фотография! Каждый день, когда я сюда приходил я боялся туда смотреть! И мне хотелось выть волком, потому что больше ничего не мог сделать! Ты мне не давала ничего сделать! Едва в его глазах заблестели слезы, он сразу вытер их рукавом. А мне захотелось сжаться до размера чернильной точки. Я не думала, что причиняла ему боль. На самом деле, я совсем ни о ком другом не думала кроме самой себя. Мне казалось, что после всего что случилось, я имела право на тишину. На глоток одиночества, на день без слов сожалений, без напоминания о том, что Ее больше нет. — Я знаю, тебе больно, грустно и невыносимо, но это уже касается не только тебя! Теперь мы все в это втянуты! Я понимала, о чем он говорил. Это было нечестно и несправедливо, но пришлось понять. Тот глупый памятник, все сообщения, о которых говорил Ли — это возможность сохранить ту стабильность, которая удерживала всех нас на поверхности. Мы все нужны друг другу чтобы не свихнуться. Я должна была дать возможность мне помочь, даже если мне это было не нужно. Ты всех нас связала, мама. Связала и выбила почву из-под ног. А меня сделала ответственной за всех, кто приносит тебе цветы и меняет свечи у твоего временного мемориала. И что мне теперь делать со всем этим грузом? — Что мне сделать? — Я смогла проглотить горечь, но голос все еще звучал как оборванный провод. — Не заставлять себя искать и гадать, что у тебя на уме. Отвечай на сообщения хоть иногда. — Хорошо. — И напиши наконец Неджи! Я знаю, ты с ним не разговариваешь, но уж сделай над собой усилие. — Да, — выдавила я из себя. Ему мне писать хотелось меньше всего, но я понимала, что перед ним тоже отмалчиваться не имела права. Мои права странным образом урезались с каждым новым знанием на моей совести. Черт, я больше ничего не хочу знать. Ли успокоился, перевел дыхание. Его черты наконец смягчились; во взгляде все еще усталых глаз появилось спокойствие, быстро выросшее в привычный задор. — А еще, ты мне задолжала спарринг. Два… нет, пять! – Он широко улыбнулся, сверкая белоснежной улыбкой, которая казалась такой знакомой, такой обычной. И я почти вздрогнула, оттого, что прошлое внезапно показалось мне настолько явным. Настоящим. Значит, сейчас все тоже настоящее. Цепляйся, Тен-Тен. Цепляйся и плыви… — Не думала ведь ты, что ты так легко отделаешься? Будешь сегодня тягать от груди весь свой вес. Я уж об этом позабочусь! Уж он позаботится обо всем… Ли обо всем позаботится… Я улыбнулась, как могла. Попыталась выглядеть хоть немного бодрее. Если для себя я не могла этого сделать, то хотя бы для его спокойствия — я это сделаю. И я радовалась тому, что пережила хотя бы один разговор из многих, которые должны были случится со мной за тот день. После своей нотации, Ли дал мне время включить ноутбук и, спустя долгое время, зайти на почтовый ящик. И я поняла, что нет, ничего еще не закончилось. Ведь за все время что я страдала в фильмах и быстрой лапше, мне пришло 131 письмо, из которых интернетный спам не всплыл ни разу. Ли был прав: сообщений было очень много. Мне писали по любому, самому малейшему поводу: сообщить о конференции в Осаке, о другой конференции, в Шанхае, о вечере кино Акиры Куросава, о студенческой вечеринке за городом, о посиделках с первогодками. А после пятнадцатого приглашения на «поиск сокровищ» которые организовывали ежегодно для студентов международных программ, мне уже стали писать прямым текстом, что за меня волнуются. Я медленно вчитывалась в эти письма, как будто они были написаны на чужом языке, и понимала, что отстранялась от экрана, что мое внимание начинало плыть. Не получалось думать. Не могла. И когда профессор Ибики зашел в аудиторию, перешагнув из одного конца помещения в другой двумя грузными размашистыми шагами и первым же делом удостоил меня особым приветствием: — Такахаши, хватит прятаться, я тебя видел! — я тут же пришла в себя. Я даже не думала прятаться. Сидела на своем привычном месте, на второй парте, у окна, где принимала на себя удар с другого фронта. Я подняла на него взгляд из-за ноутбука. — Я здесь, профессор Ибики, — устало вздохнула я, прекрасно зная, что он скажет. — Ну что, полечила нервишки в своем санатории? — Да, профессор Ибики, — с тем же тоном ответила я, даже не пытаясь спрашивать, о каком санатории идет речь? Для него — я хоть в Аргентине танго изучала, или в Антарктике пингвинов спасала от мирового потопа. Пускай. Просто не перечить. — Ну вот и замечательно! Прекрасно, Такахаши! Тогда ты без проблем справишься с двумя отработками! Жду от тебя две презентации на тему наших предыдущих лекций и полные ответы на вопросы для семинара, в письменном виде, до среды. Список литературы — в инфосистеме. Ясно, Такахаши? — Да, профессор Ибики, — теперь я звучала не живее мумии. Потом, когда вышли с Ли и Наруто купить кофе и что-нибудь съестное, оба мне как бы между прочим сообщили, что: «старик хочет тебя видеть». И мне не нужно было долго думать, о каком именно старике шла речь. Сарутоби Хирузена, нашего старого декана факультета никогда не называли по имени: старик, старый извращенец, паровоз, дедуля. Или, бывало, он намеками всплывал в нашей групповой переписке в виде самодельных стикеров и мемов из его фотографий, которые клепал Наруто для общего пользования. И, видят боги, в этом Узумаки был хорош… — Ты пережила страшную ночь. Мне трудно понять, что у тебя на душе, — говорил Сарутоби-старший, а мягкий умиротворенный голос тихо ласкал раны, которые, как я думала, уже не болели. И почти все десять минут пока я сидела в его кабинете, я просто держалась изо всех сил чтобы снова не разреветься; это было бы совсем неудобно и не к месту. — Но не забывай, что ты не одна. Ты член нашей семьи. Мы все — твоя семья. И мы всегда будет рядом чтобы помочь. Вспомни мои слова, когда наступят самые темные ночи, Тен-Тен. И тогда, я пообещала, что не забуду. Я пообещала дать себе помочь. В тот день я думала, что мне придется от многого отвыкнуть — от многого, что казалось мне когда-то инвариантным. От того, что Она сделала для нас двоих ритуалом. Например, после того как я переехала в общежитие, на третьем курсе, я стала заходить к ней в кабинет вечером, после лекций. Мы пили вместе то крепкий чай, то кофе по-ирландски, усевшись в нашем уютном углу на окне. Тогда Гаара, студент, который писал докторскую под ее руководством, тактично выходил из кабинета, прерывая любые свои занятия несмотря на степень их важности. Часто, она просто в своей саркастичной манере рассказывала то о том, как курировала очередную конференцию на нашем факультете, то делилась местными сплетнями. Иногда, когда у нее появлялось что-то интересное, она с гордостью хвастала передо мной: давала мне пробовать покурить сигары, которые ей принесли из в подарок Венесуэлы, угощала настоящей турецкой пахлавой. У нее в кабинете я впервые попробовала весь армянский букет «Арарата» на дне стакана, а после долго тушила эту лаву водой. А иногда, она просто разрешала мне лежать у себя на груди, пока я рассказывала ей о своих подвигах на тренировках, или другую глупость, которую мы натворили с Ли. И она смеялась. Всегда только смеялась: иногда хохотала от души, согнувшись пополам, иногда просто усмехалась снисходительно. Иногда, когда я брала у нее книги для очередного финального эссе, я усаживалась в ее кресло, сложив ноги «лотосом». И тогда, она долго сидела рядом со мной, наблюдая как я перелистываю страницы и вожу пальцем по ее записям на полях — с улыбкой или отрешенным взглядом, потерянная в собственных мыслях. А потом внезапно обвивала руками, прижав меня к себе как ребенка, и говорила, что мы никогда не расстанемся, что любит меня очень сильно. Я тогда начинала ворчать упрямо, что не ребенок больше, не надо меня заглаживать, как котенка. Но как же я была счастлива в эти короткие моменты… Как же я была счастлива… И теперь, когда я по обыкновению попрощалась с Ли и собралась пойти домой, вновь оказалась у той же двери с табличкой «Такахаши Мэй Ли», венчавшую таблички с именами ее студентов с докторантуры. И я уже не помнила, шла ли я туда целенаправленно? Хотела ли я в самом деле снова увидеть Ее кабинет? Или это тоже — гроб, который лучше не вскрывать? Имела ли я вообще право войти теперь, когда единственная нить с этим местом оборвалась? И в голове сам по себе всплывал ответ, что я никогда не узнаю… Пока не попробую, я никогда этого не узнаю. Я потянулась к ручке, все еще неуверенная, что это было хорошей идеей. Закрыла глаза. Помню, спрашивала себя тогда, зачем я это сделала? Это ведь так глупо, так по-детски. Я вошла.