Абсолютные вершины

Закрываю глаза в темноте, обращаю взгляд внутрь. Складываю руки, как мертвец. Вдыхаю глубоко, задерживаю воздух в животе: и липкими пальцами, липкой ладонью чувствую как он вздувается и застывает. Я должна заставить себя помнить. Держать себя в сознании. Нет, не так — в осознанности, чтобы не терять нить.

***

Я ворвалась внутрь вместе с ветром и серебряным звоном колокольчиков над крышей. И, едва стоило мне перешагнуть порог, я расслышала как наш двор содрогнулся от дроби дождя. Идеальная синхронизация. Помню, что затащила свой скрипящий велосипед под навес, и обернулась на пороге, уставившись в приближающуюся стену дождя. Подумала, что песок под ногами холодный, что стоит смазать снова цепь на нашем скрипучем драндулете, что если не успею вбежать в дом до того как нас накроет дождем, значит, меня задавит метеоритом. Метеорит и в тот раз меня не настиг. — Мам! Представь, будет дождь! Громыхнет, небось, со всей дури! — Я рассмеялась, и мой хохот растворился в воздухе вместе со звуками дождя. Жара разбавилась в воздухе вместе с испарениями шалфея и лаванды, слегка удушающим паром сушеных листьев жасмина и липы, и густели, примешивая к себе запах вечерней грозы. Ветер ворвался в гостиную, срывая с широкого приземистого стола мамины бумаги, спутав страницы раскрытых книг, гасил пламя в уже догорающих свечах. Белый поплывший воск сполз с края выступа, и застыл в воздухе замерзшим белым водопадом. — Пылища поднялась до неба. Отмываться потом... — смеялась я в темноту молчаливого дома. И дом выдохнул мне в ответ запахом пыли и благовоний. Я распустила волосы, расчесала их пальцами, порывисто тряхнула головой. Много ночей после раздумывала над тем, что случилось потом. Собирала свои воспоминания по крупицам, сначала из собственных слов на дознании, а потом, из того, что повторила Ли и Сарутоби-старшему. У меня было много времени на составление этого пазла, и до сих пор не уверена, что это могло произойти в моей реальности. Не уверена, что это и вовсе не моя фантастическая выдумка, или дурной сон в котором по несчастью застряла на слишком долгое время. Но, увы, я помнила, что вошла в тот новый кривой мир, как стрела, разрезающая пустоту. Да, было тихо — я эту тишину прекрасно помню. Это — потусторонняя тишина, окутавшая все пространство тревожащим ощущением ожидания. Но думала я об этом тогда? Я не нашла ничего странного в том, что мне не ответили. Даже не подозревала, что в отрезок времени, вместившем в себя утреннее пробуждение и перегонки с грозой, могло протиснуться что-либо чего я бы не знала. Я привыкла, что мама уходила далеко в себя, теряя связь с окружающим миром. Тогда, я просто замолкала и давала ей пространство для мыслей. Я замолкла и в тот день. Все еще возбужденная от езды, я направилась на кухню, чувствуя, как легко плывет земля под ногами. Разложила приборы для чая, приготовила заварку, пробормотала над ней короткую заклинание-молитву, поставила воду разогреваться. Вернулась в гостиную, собрала с пола все разлетевшиеся бумаги и оставила их на своем месте толстой стопкой. Зажгла связку лаванды и, дав ей немного разгореться, бросила тлеть в уже закоптившейся бронзовой чаше. Я помню, как напряженно стучал дождь по доскам навеса, как глухим металлом отдавался в стенках медного колокола. И было темно – так темно, что бесполезно даже читать. Я оставила книгу на столе (Бахтин так и остался лежать нетронутый, еще с самого июля), и вместо нее стянула мамины потрепанные карты Таро, перебрала их быстрым движением рук, почти не глядя. Прошлась по комнате. Карты мелькали меж пальцев (надо ли мне это вспоминать? Так ли это важно?): Королева Мечей, Дьявол, Семерка Мечей, Тройка Мечей, Смерть, Отшельник; дальше уже не смотрела. Перетасовала колоду несколько раз, прислушиваясь к своим беспокойным шагам. Прислушиваясь к кипящему чайнику. Уронила на стол карты, бросила не глядя, дав рассыпаться по исписанным мамой ксерокопиям. Села, сцепила ладони вместе, оперлась о них лбом. Долго слушала молотящий дождь и неугомонный писк ласточек под крышей. Я слушала тишину дома, чувствуя мокрой от пота кожей, как развеивается полуденная жара. И пальцы моих рук, ног быстро начинали коченеть от холода. Я слушала тишину, с растущим осознанием того, что больше она мне не приятна. Так тихо, — говорила я себе. Как будто этот дом поглощал в себе все звуки. Как будто звуки таяли, распадались, рассеивались, обращались вспять. Как в гробу тихо. Или в комнате, где перед похоронами запирают покойника. Я боялась заходить в комнату, где лежала бабушка. Это я тоже помню. Обычно, в таких старых домах как наш, должен быть слышен любой шорох. Тонкие стены говорили нашими голосами, нашими тихими шагами, впитывали в себя любой вдох, шелест перевернутой страницы, тихий стон маминой пипы*. Даже вдали от шумной деревни, наш дом был наполнен бесконечным сонмом звуков. Наполнен нами. Но тогда, в этих стенах я не чувствовала ни капли жизни. Как в покинутых домах, из которых давно выветрились любые запахи и звуки. Я поднялась из-за стола, прошлась по комнате, осмотрела ее снова, пытаясь избавиться от гнетущего чувства, будто вижу ее впервые. Наша гостиная не изобиловала вещами: низкий чайный стол, ставший нашим рабочим центром, традиционная роспись на рисовой бумаге, висящая на стенах раскрытыми свитками, комод, на нем – гордо расположился меч моего отца с клановыми печатями Такахаши, которым я любила размахивать порой, пока никто не видел. Дымилась широкая бронзовая чаша, в которой мы выкуривали пучки с травами — ей это нравилось больше ароматических палочек. А вокруг нее сжались стопками книги и распечатки иностранных статей. Пустовала в углу подставка с маминой пипой, которую она принесла со своей далекой родины. И ее игры я не слышала.

***

Когда я раскрыла глаза, я увидела тот же кабинет, почти не изменившийся с тех пор как я сюда заходила в последний раз: все тот же книжный стеллаж в окружении комнатных растений, все то же место у окна, все тот же стол, картины на рисовой бумаге. Все тот же запах пыли и влажный почвы, переплетение старой штукатурки, слегка тронутых временем книг, типографических чернил, крепкого зеленого чая и белой лилии. И ее парфюма, за несколько месяцев почти не выветрившегося. Как будто ее запах сросся с этим местом. Она не зажигала здесь свечи, не приносила ароматных палочек: на работе она предпочитала работать. Но все же, облако вязкого сандалового аромата преследовало ее всегда на одеждах и книгах. Я приблизилась к ее столу на цыпочках, как вор, суеверно боясь потревожить покой своих воспоминаний. Но они все равно приходили, просились, яростно вырывались из-за тонкой зеркальной поверхности. Я шла, пугаясь каждого звука, каждого биения сердца. Думала, что моя реальность может искривится в очередной раз. Как будто время может извернуться в петлю и выбросить меня на несколько месяцев (лет?) назад. Я коснулась стола. Мои пальцы рассекали давнишнюю пыль длинными бороздами, касались ее книг, отрывисто скользили по ее клавиатуре, зажимали обратно края самоклеющихся бумажек с ее пометками по краю монитора. Она не держала фотографий в рамках, но любила теребить в руках мою старую заколку, забытую здесь когда-то давным-давно. Она никогда не вела ежедневников, но держала блокнот для быстрых чернильных скетчей. Ее компьютер был кладезью информации и литературы, он мог найти что угодно за один клик мышки, но она оставалась верна печатной букве. Я не понимала этой странной сентиментальщины, но не говорила об этом. Давала миру оставаться таким как есть. Потому что сама нуждалась в этом. Я повернулась. За моей спиной выросла большая пробковая доска, в хаосе черно-белых распечаток, быстрых пометок на маленьких клочках бумаги, связанные между собой кровотоком красных нитей. Это был Ее самый последний проект, который она так спешила закончить к концу июня (не из-за того ли, что знала?). Я часто наблюдала за тем, как она работала. Сидя на своем привычном месте у окна, за очередным конспектом, я смотрела, как она, задумчиво перекатывая булавку меж пальцев, рассматривала свою запутанную схему, в которой никто другой не мог найти ни логики ни системы. Я помню, как, погруженная в мысли, задержав взгляд в одной точке, крутила в руках клубок красных ниток. А потом вдруг поднимала голову, будто услышала где-то снаружи громкий крик, роняла клубок на тумбочку, принималась распутывать красное плетение собранных данных, переставляла их местами. — Я только слегка, — говорила она впопыхах. В такие моменты она почти забывала дышать, и речь становилась прерывистой, оборванной. И перестраивала по-новому все поле. А потом так же внезапно застывала, с занесенной над доской булавкой с наколотой красной нитью. Снова отступала, скрещивала руки на груди, подносила булавку ко рту, слегка надкусив головку. На глаза снова ложилась тень от ее густой челки, между бровями пролегала напряженная морщинка; она ходила взад-вперед, меряя шагами пространство, ходила вдоль книжного стеллажа, бросая иногда взгляды на переплетение непроизносимых концептов на доске. Ее шаль соскальзывала с плеч вместе с воротом рубашки, цеплялась длинными полами за край стола, но она не замечала. Она касалась книг кончиками пальцев, иногда брала в руки, перелистывала. Не читала — ее взгляд был слишком сосредоточен вглубь — а только трогала, сжимала в руках, прислушивалась к шелесту старых страниц. Я знаю: она это делала только для самого момента соприкосновения, для необходимости чувствовать страницы в своих руках, чувствовать запах ветоши. Как будто это не давало ей уйти от реальности.  Я остановилась у книжного стеллажа, замерла. Я не помнила, как меня туда занесло. В моих руках удивленно застыл том Леви-Стросса старого французского издания (она его достала где-то на Амазоне, радовалась потом долго). А на страницах, все еще сохранившие ее скорые иероглифы, чувствовала тепло ее ладони. Или это было мое тепло и мой почерк? Между моими пальцами перекатывалась булавка с наколотой на ней красной нитью.  — Вы? — услышала я позади. Я резко обернулась, больно стукнувшись о край стеллажа и выронив Леви-Стросса; книга с шелестом упала, ударившись косяком об край стола. По полу рассыпалась все пестрое многоцветие ее закладок и бумажек с комментариями. Ну здорово! Ну замечательно! — Семпай? — тонко пискнула я, кинувшись на пол с возмущенным недовольством. Ну вот теперь как прикажешь найти что где лежало? Я знала, кто это был — кому еще кроме Гаары обитать в этом кабинете? Удивительно, но я все же удивилась его здесь увидеть. — Тен-Тен-сан, — ответил бесцветно, и как будто разочарованно.  Гаара остановился в дверях кабинета, задержав на мне беглый взгляд на долю секунды. Сухо поздоровался, в своей обычной манере, зашел. Я принялась запихивать закладки между страницами, судорожно вспоминая, где именно они были. Но тут же остановилась. Тряхнула головой. Какое теперь значение, будут ли они там или нет? Это она свободно курлыкала на французском, а не я. — Я только телефон поставлю. На зарядку, — быстро объяснилась я. А затем, спохватившись, пролепетала: — Если можно. То есть, извини, можно я телефон заряжу?  Я так привыкла к этому месту, что почти стала считать его своим. Я здесь иногда проводила время за чтением, когда не читалось в другом месте, за письмом, когда голова пустовала от идей. Как же легко забыть, что, на самом деле, права у меня на этот кабинет были только постольку поскольку. Здесь мне только позволялось находиться.  — Почему Вы об этом просите? – Все как обычно: тот же ровный тон и отсутствие любого намека на выражение на полностью бескровном лице. Его как ни читай – всегда одинаково непереводим. К врачу бы хоть сходил, витаминов бы попил. — Меня здесь вообще быть должно. Извини. — Глупости. Оставайтесь сколько захотите. — Спасибо, — я едва взяла себя в руки чтобы вернуть книгу на свое место. Сабаку но Гаара был самым странным человеком на моей памяти. Студенты с международного иронично называли его то Мистером Сэндмэном, то Красным Человеком, отмечая его неестественно яркий цвет волос и одежды. Местные студенты же не называли его никак. Он всегда держался особняком ото всех, обращался к кому-нибудь только по необходимости, и от мимолетно брошенного им слова веяло тем же стальным официозом что и от тех немногих почтовых рассылок за его авторством. Многие его избегали, еще больше не понимали, и единогласно все — считали жутким. Он жутким и был. От него веяло какой-то тревожной неопределенностью. Что-то было странное в его взгляде, что-то не такое, неправильно-загадочное. И если в некоторых людях загадочность только очаровывает, то в случае Гаары, всем хотелось бы, чтобы это самое «нечто загадочное» оставалось в нем наглухо захлопнутым. Загадкой осталось и то, как Узумаки удалось до него достучаться своей дружбой — эту непроницаемую стену льда едва смогли преодолеть его собственные брат с сестрой. Но как раз это было совсем неудивительно, наш «мемный батя» и мертвого разговорит. А я… я только смела надеяться, что, по крайней мере, провела по этой стене хоть какой-то канал передачи. После стольких лет соседства на той же территории, пользования чаем из общей коробки и книг с общих полок, сложно не начать диалог. Все-таки, намного удобнее сидеть рядом с человеком который меня хотя бы не презирает. Теперь, я не могла избавиться от зудящего подозрения, что этот канал оборвали с другого конца. И я не могла никак понять, в чем же дело? Я хотела что-то сказать — начать хоть какой-нибудь разговор, чтобы избавить себя от этого напряжения, чтобы остановить холод, расползающийся по спине. Чтобы вернуть себе ощущение нормальности, набросив на глаза временную приятную иллюзию. Но так и не сказала ничего. Только смущенно проглотила слова, поставила телефон заряжаться, принялась поливать мамины цветы (никто меня не остановил, а я так боялась, что остановят), успевшие пожелтеть и осунуться, но все еще подававшие минимальные признаки жизни, общипала самые сухие стебли. Подумала, что стоило бы забрать их отсюда, иначе совсем увянут. — Я ими займусь, — бесцветно отозвался он из-за монитора компьютера, не отрываясь от печатания. Похоже, подумала слишком громко. — Оставьте здесь. Заявление, конечно, интересное. Гаара не казался мне человеком, который бы держал комнатные растения. Или кактусы. Или каких-то рыбок в аквариумах. — Она любила цветы, — проговорила я, запинаясь. — Да. Снова густеющая непроглядная тишина. И чем дольше она длилась, тем сильнее я обращалась в дрожь. Нас здесь было двое, но этот кабинет все равно оставался оглушающе пустым. — И что будешь теперь делать? С диссертацией? — спросила вдруг я. Не знала, зачем мне вдруг понадобилось это знание. Не знала даже, к чему этот разговор, единственное, что я понимала вполне отчетливо — мне было необходимо говорить. — Писать. Я тихо хохотнула. Ведь самом деле, что еще с ней делать? — Я о другом. Кто теперь будет ее курировать? Профессор Такахаши не сможет это сделать — по весьма уважительным причинам. Я преувеличиваю, конечно. Причины у нее были резко противоположные уважительным — я уже успела об этом наслушаться за этот день от особ, сильно перестаравшихся в сопереживании. — Пока не думал об этом. Сейчас это неважно, — безучастно отчеканил он. — Ясно. Разговор снова оборвался, но ненадолго. Мы говорили об этом позже, когда неловкая пауза между нами развеялась и обратилась в час молчания, уместившегося между тремя выпитыми кружки чая и десятью страницами семинарной статьи. Телефон зарядился достаточно чтобы выжить до конца дня. Оставаться здесь больше не имело смысла. И когда я уже двигалась к выходу, он остановил меня у самой двери, внезапно сказав: — Я оставлю ее имя в списке кураторов, если вы об этом хотели спросить. Я резко обернулась, и врезалась своим взглядом — в его. Он перестал печатать. Я только в тот момент поняла, что уже несколько минут назад замолкло рикошетное клацанье клавиатуры. Гаара впервые за этот день смотрел на меня. Впервые посмотрел настолько прямолинейно, настолько сосредоточенно, как реставратор на разбитую вазу. Нас разделяли стол и пара метров, но я чувствовала, как его отстраненность отступила — на мгновение. Я не знала, зачем он это сказал; я выбрала этого не знать. — Не об этом, — я отвернулась, горько улыбнулась в дверь. — Но спасибо. — Я обязан это сделать. — Я знаю. Открыла дверь. — А что будете делать Вы? И снова взгляд — я знала, что он продолжал смотреть. — С чем? — С дипломной работой. — Писать, семпай, — выдохнула я свой сухой бесцветный ответ. Ведь что же еще с ней делать? Едва мне стоило вернуть телефон к жизни, меня сразу же смело волной сообщений. Гремел Ватсап, гремел Мессенджер, заливался трелью скайп — уведомления вибрировали без умолку, пока извели мой бедный драндулет до полного лага. Пришлось перезагружать дважды. И перетерпеть еще несколько минут пока очищала уведомления. Палец уже ныл от напряжения и трения об экран, пока не застыл над сообщением Неджи. «Напиши когда захочешь об этом говорить». Непривычно многословно. Могла уже себе представить, что не спит ночами, дрожа в холодном поту, крича во сне и срывая голос! Даже время потратил, лишние нервные клетки, оторвал от сердца две секунды от своей потрясающей дольче вита. Ведь целое одно сообщение написал! Целых семнадцать. Я так и не написала ему. Я и думать об этом забыла, пока Ли не напомнил мне об этом еще раз, на тренировке.  Он пробовал на прочность мои рефлексы, окружив меня в кольце быстрых и болезненно-точных ударов, как будто наказывал меня за все дни моего молчания. Я уворачивалась и изгибалась, как могла, мое полуживое тело едва поспевало за его, как всегда отточенными и молниеносными атаками. Я даже не пыталась отбиться — никакой человек в здравом уме не стал бы ставить блок Ли, если не горел желанием почувствовать себя доской для тамэсивари. И дело было даже не в его силе, хотя она была, бесспорно, велика. Но мой увлеченный перфекционизмом друг почти все бои носил на ногах утяжелители, из-за которых его удары фатально и необратимо свалились бы на несчастных со всей тяжестью луны. А теперь они свалились на меня. — Написала ему? — Его вопрос свалился мне на голову вместе с очередным ударом, и я едва успевала уворачиваться что от одного что от другого. Я только досадливо подумала о том, что в его голосе не чувствовала ни намека на одышку, в отличие от меня — молчаливой но почти бездыханной.  — Кому? — Я отпрыгнула на достаточное расстояние чтобы перевести дух, но не надолго. Ли уже ломился ко мне с очередным ударом, с разворота. Я увернулась, едва изогнувшись за секунду до столкновения его ноги с моим лицом.  — Неджи конечно, кому же еще? Я ведь говорил тебе. — Снова длинное предложение, и снова без одышки. Ох, как же мне было обидно, ох, как обидно…  Едва удержав равновесие на одной ноге, я попыталась нанести ему удар, но Ли сразу же успел поставить блок. И если он с каждым ударом становился только быстрее, то я только теряла все остатки силы. У меня едва хватило сил на то чтобы растолковать смысл его слов. — Тебе не стоит с этим тянуть. И вообще, поговорите вы наконец по-человечески! От усталости мои ноги стали ощущаться ватными и неуправляемыми, что я уже удивлялась самой себе: как я смогла продержаться так долго? И как я вообще умудрилась выдержать до финала чемпионата мира в прошлом году? Возможно, потому что мне не приходилось соревноваться с Ли. — Ли, давай перекур! — крикнула я, когда в очередной раз едва увернулась от мощного удара сбоку. Голова немела от напряжения; размывался зал перед глазами, белые силуэты превращались в точечные яркие пятна на блеклом фоне, где Ли мелькал быстрым зеленым вихрем. — Ну уж нет. Ты в ужасной форме, а до начала сезона рукой подать! Он ударил меня два раза, перепрыгнув с одной ноги на другую. От первого успела ускользнуть, держась на ногах где-то на грани своей угасающей ловкости. Мое сознание, в полном расфокусе, так и не смогло поймать момент столкновения. На рефлексе, почти в испуге, сорвавшегося с моих губ тихим полу-стоном, я поставила блок рукой. Едва удержала в себе вскрик. Тупая немеющая боль волнами расползлась по моим костям от запястья до локтя, и почти на мгновение я почти перестала чувствовать всю руку. — Ли… – тяжелый вдох, — я… не могу… уже… — Ты слишком сильно напрягаешься! — Ну… конечно… — Попробуй не напрячь задницу в бою с Ли! А ведь это был только разогрев. С таким темпами, к началу сезона я не только буду в состоянии далеком от определения «в форме», но к тому же еще, мертва непробудной и окончательной смертью. Я знала, что Ли в безумной попытке узнать границы своего тела истязал себя тренировками до потери сознания, и ставил единственно заоблачные цели. Конечно, своим упорством он после доказывал, что то что вчера было решительно невозможным сегодня — очень даже возможно. Но его манера ставить других перед выбором между не-целыми костями и… не-целыми костями походила на садизм чистой воды! Садизм и саботаж!  — Ли, пожалуйста! — я почти кричала. Мой друг резко остановился в стойке, его нога застыла в нескольких сантиметрах от моего лица. А я под ним упала на одно колено и согнулась, выставив перед собой обе руки, сидела, зажмурившись. В лицах других учеников, наблюдавших за нами все это время мелькнуло откровенное удивление. Наверное, был удивлен и Ли. Я не смотрела. Не подняла глаза, не хотела видеть его лицо сейчас: возможно, растерянное, возможно, разочарованное. И то и другое одинаково болезненно. Он остановился, перевел дух. Или, нет, никакой дух он не переводил, он непринужденно встал в свою обычную позу, как будто он тут цветы пол-часа поливал. Я поднялась, на дрожащих ногах поплелась искать свою бутылку с водой. Хотя пить мне не хотелось. Мне нужен был только повод отвернуться. Повод не смотреть в глаза. — Я тебя не узнаю. Прошел месяц — всего-то месяц! Не могла ведь ты растерять все навыки за какой-то месяц! Это невозможно! — продолжил он, и слава богам, на этот раз говорил он не о Неджи. И мне пришлось признать что он был прав. Я смотрела на свои руки горевшие напряжением, уже успевшие покрыться ссадинами и синяками. Смотрела, смотрела, а потом спросила себя, с каких пор я стала выпрашивать у Ли передышку? Когда я стала настолько вялой? Я помнила, с какой стремительностью и скоростью уворачивалась от прямых ударов копья на тренировках ушу. Настоящего копья, острого, который при одном ударе в голову мог бы мне проломить череп, а не пластмассового муляжа для тренировок. Конечно, дать мне настоящее оружие — самоубийственно не только для меня, но и для Гай-сенсея. Ни один тренер в своем уме на это бы не пошел, но он — решился. Сенсей думал, что я совсем не старалась. Я думала, что он спятил. А потом мне понравилось. Я помнила, как на лету разрезала летящие диски одним ударом самурайского меча. Но после этой тренировки… после этой тренировки я вздрогнула от одной мысли повторить это. — Что с тобой творится? От тебя едва веет живым человеком. Ты не заболела? — он поймал мой подбородок в свою ладонь, сжал шершавыми пальцами, развернул мое лицо то одной щекой то другой. — Бледная ты какая-то. Я оттолкнула его руку. — Ну конечно, давай, лапай меня грязными руками! Цвет лица улучшится сразу же! — проворчала я. — Когда ты юн и свеж чистота рук не имеет значение! Если ты трудишься в поте лица и не боишься испачкаться… — Сила юности, да-да. Пот — роса утра твой молодости, грязь… не придумала пока, мозги еще набекрень. Морочь этим голову нашему сенсею. — Настрой расстраивает твой меня… Неплохо сказано все же, — проговорил Ли, копируя манеру мастера Йоды. Вот это настроение мне нравилось намного больше чем его "весна юности". — Да-да-да, неподражаема-несравненна, знаю-знаю. — Ты переживаешь не самые лучшие времена, цветок твоей юности поник, я понимаю это, — он опустился рядом со мной на скамейку, погладил по плечу поддерживающе. — Но не забывай, что рядом с тобой есть друзья, которые готовы помочь. — А вот с цветком ты перегнул, — буркнула я. Не нравилось мне когда он входил в восторженно-возбужденное настроение. Даже за долгое время наших, несомненно, высоких отношений, его поэтические обороты все еще вгоняли меня в ступор. — Ты точно не заболела? Я слышал, от горя… — Не надо, хватит, — прервала его я, но он, как будто не услышав меня продолжал. Я набросилась на него, зажала ему рот руками. — Ли, не надо! И когда столкнулась с его глазами, огромными, абсолютно чистыми, как у ребенка, я себя почувствовала неловко. Я не истеричка, — говорила себе, размыкая пальцы у его рта. Я убрала ладонь, отвернулась. — Все только о ней и говорят, а я не хочу. — Я понимаю, — отозвался он, сжал мое плечо. А я думала о том, что хотела бы, чтобы ему никогда не приходилось этого понимать. Если он утратит эту свою наивность, то что станет со мной? — Тебе не нужно это переживать одной. И не надо притворяться, что тебе все равно, когда больно на душе. Если бы это все было так просто. Я не знаю… я не знаю как это делается с кем-то другим. Она говорила, что горе — это эгоистичное чувство, которое, чтобы не сойти с ума, нельзя делить. Чувство, которое почти никогда — ни в незапамятные доисторические времена, ни в наше время — не удовлетворить. На похоронах, мне пришлось делить ее с другими желающими ее оплакать, и в институте повторялось то же самое. Она была замечательная, Тен-Тен. Она была лучшей из лучших, Тен-Тен. Зачем они смотрят так грустно? Зачем безосновательно лить слезы? Зачем им трогать меня, и делать меня частью их спектакля? Они ведь даже не помогают ее душе упокоиться, и продолжают навязчиво повторять ее имя. Если любите — не произносите ее имя, не нужно... Я молчала, уставившись в одну точку и, как обычно, складывала руками печати перед новой попыткой в бой. Чтобы злые духи не тревожили, не обманули, не затуманили голову. Ли повторил за мной. — Мне нужно вернуться в форму, Ли. Не хочу чтобы наш сенсей стыдился меня. — Перестанешь отплясывать, как мокрая курица — не будет, — подбодрил он, улыбнувшись во все зубы. Само очарование. — Нет. Как мокрая не буду. — А как кто? — Как сухая. Курица. Он меня в тот вечер все-таки не убил, хотя был близок к тому. На глазах у половины учеников, тех самых, которых я нагибала за два удара, я прошла через все круги стыда. Не помогло и завывание Гая-сенсея о «бурлящей силе юности» в моем «еще не раскрывшемся теле». Но после очередной удачной попытки защитить целостность своего носа от проворного удара Ли, наш сенсей смог только заключить, стараясь не выдавать своего разочарования, что юность мою «только слегка снегом посыпало, но ничего, живем». Порадоваться тому, что удалось пополнить свой тезаурус очередным искрометным перлом от любимейшего сенсея, я так и не успела. Остальные соглядатаи, как-то приободрившись моей засыпанной силе юности, начали проявлять инициативу в приглашении на поединок. Первый спарринг я еще выстояла, а вот на втором, я осела на пол попой, чуть ли не на шпагате, еще более пристыженная чем раньше. — Не падать духом! — скомандовал сенсей, — Мы приведем тебя в чувство, вот увидишь! Но это никак не помешало мне, двумя часами позднее, биться головой об стену общажной кухни, бормоча: — Я никчемна. Я никчемна. Я никчемна. — Будешь биться так об стену, проломишь в ней дыру, — ухмыльнулась Ино, ковыряя вилкой в салате. — А свою никчемность ты можешь компенсировать полезным делом. Например, что насчет уборки, м? Иногда я удивляюсь тому, какой же Ино прекрасной души человек. — Так, все, хватит, — моя голова, уже готовая удариться об стену снова, легла макушкой в мягкую ладонь Сакуры. — Сотрясение мозга, знаешь ли, можно получить и от удара подушкой. — Невероятные медицинские открытия с Харуно Сакурой, иначе называемой большелобой. Очень занимательно. Тен-Тен, так как насчет уборки? — с очаровательнейшей улыбкой продекламировала Ино. — А ты помолчи, — шикнула на нее подруга, и повернулась обратно ко мне. Я беспомощно уткнулась щекой в стену, смотрела на нее совершенно несчастным взглядом. В тот вечер я была неспособна не то что наш узкий коридор подмести, а даже простоять пять минут в вертикальном положении, под душем. Оба наши гении труда вытрясли из меня всю душу. — Будешь наговаривать на себя, менее никчемной не станешь. Это раз, — начала Сакура. — Будешь биться головой об стену, так еще и голову себе отобьешь. К боевому духу это не прибавит никаких плюшек. Это было во-вторых. А вот в-третьих, твое состояние нормально для человека, который не тренировался больше месяца. То, что твой тренер этого предпочитает не видеть, чести ему не делает. Сакура умный человек. Сакура плохого не скажет. Нет, я все еще никчемна. — А в четвертых, да, тебе таки стоит отвлечься. И, да, уборка — это хороший вариант. Хоть в чем-то свинина права. — Сакура пронзила Ино недовольным взглядом, а та невозмутимо продолжила есть. — Кроме этого, можно попить какие-то витамины, чай зеленый, для бодрости. На воздухе быть чаще. А лучше вообще к врачу сходить. — Большое спасибо за советы, очень… ортодоксально, — протянула наша возлюбленная соседка, демонстративно прикрыв зевок. Она взглянула мне в глаза и одарила меня сладчайшей и невиннейшей из своих улыбок. — А мой тебе совет, девочка: просто займись сексом с кем-нибудь, и сразу полегчает. Я, слушавшая Сакуру слегка и в пол-уха, пребывавшая на границе страны снов еще до того как перешла порог нашей квартиры, сразу же вернулась обратно в свое тело. — Как не… — начала было Сакура, вспыхнувшая до самых ушей. — А что? Я дельной совет даю, между прочим! Работает на ура: находишь себе смазливого мальчика, с жопой покрасивее. Дубинкой по голове — ты же у нас не абы кто, а настоящая эмансипе… А потом, зажимаешь в углу потеснее. Парень потом проснется наутро счастливый, еще бегать за тобой будет… — Ино закончила свой совет быстрым "хлоп-хлоп" глазками. Нет, про дубинкой по голове мне понравилось, Ино с дубинкой смотрится замечательно, эротичненько... наверное. Но с такими советами нет, пожалуй, я лучше полы помою. — Ино! — Что? — Да ты хоть понимаешь… — Ой, брось! Думаю, твой Сасочка тоже был бы не против… Уверена, она хотела сказать, что не против дубинки. И две подруги снова принялись высказываться друг другу в самых искренних и возвышенных чувствах, всю глубину которых не постичь никому за пределами их тесной связи. Мешать их ритуальному действу обмена любезностями я просто не имела права. Они разошлись по комнатам уже через пол-часа, пока я собиралась духом чтобы начать чтение для семинаров. Экран телефона снова загорелся сам собой, а на нем высветилось сообщение, которое я так и не успела убрать с глаз долой: «Напиши когда захочешь об этом говорить». Я думала. Я упала в свои вязкие как дурман, мысли. И даже воздух показался мне загустевшим концентратом моих слов, застрявших где-то в глотке, как стая гогочущих воронов. И даже время в этом затхлом душном коконе свернулось вокруг, захлопнулось в напряженном ожидании темноты и какого-то решения — от меня. Или решимости? Когда на мои стены лег свет уличных фонарей, мое ответное сообщение растянулось на 500 символов. А затем было сразу же удалено одним нажатием пальца. И я заблокировала телефон, убрала подальше, убеждая себя, что не нужно мне все это. Настойчивая тишина опустилась на изголовье моей постели, мой блуждающий уставший взгляд устремился на завешанное зеркало. Я и заснула так, лежа на боку, сжав одной ладонью запястье второй руки, не успев даже сложить печати защиты. И все продолжалось с самого начала. Я шла на занятия, занимала лишнее место в вагоне электрички, ходила с Ли за кофе по утрам, давала ему себя гонять по всем кругам мучений на тренировках, и надеялась, что все образуется. Наруто меня поймал за складыванием печатей, заставил научить и его. И теперь ходил по коридорам, по-задротски уткнувшись в свои руки, сцеплял и расцеплял пальцы, пока его беспорядочные движения не становились просто раздраженным маханием руками. Его это злило. Меня — смешило. Ли, весьма преуспевший в складывании печатей на скорость, покичился перед ним своими проворными пальчиками. За что и получил заслуженный мем от Наруто: проворные пальчики Ли. И никто не трактовал эту фразу в прямом смысле и в первоначальном контексте. Мы пересекали каждый день коридор с ее фотографией — все еще не том же месте, все еще в неувядающих цветах и благовониях. Мы проходили мимо инфопункта несколько раз за день, а в расписании продолжало маячить Ее имя.       «Чтения Леви-Стросса. Профессор: Мэй Ли Такахаши». — Как думаешь, кто будет вести? Из расписания не убрали, — спрашивали все, и взгляд неизменно задерживался на мне. Наверное, это происходило машинально. Наверное, наверное… — Спроси что-нибудь полегче. — Эй, Шикамару! Кто Стросса ведет? — прикрикнул Наруто вслед Нара. Тот, бедный, всего-то на мгновение промелькнул в дверном проеме, а от него уже что-то требуют. — А я откуда знаю? — отмахнулся он. — Что ты вообще на докторантуре делаешь?! — как бы всерьез возмутился Узумаки. — Спускаю казенные деньги на сигареты и шашлык… А что, варганит для департамента научные проекты, практически из дерьма и веток, даже не напрягая двух извилин. Может себе позволить. — … и копаю для тебя под руководство — за бесплатно. В аудитории поднялся громкий гогот, я слегка улыбнулась, закрыв лицо распечатками. — А ты случайно не знаешь? — Я услышала, как вопрос обратился ко мне. Мое веселье поникло вместе с улыбкой. Я перевернула страницу распечатки, дочертила маркером кривую линию. Я знала, что на меня все смотрели. Вот только на этот раз не Наруто меня спрашивал — нет, он бы этого не сделал. Короткие стриженые волосы, круглое лицо с большими глазами, астеничное тело, слегка сгорбленная спина (Осанка — это твой характер, Тен-Тен, — говорила Она. — Осанка это стержень). Под одеждой едва видно грудь, на обгрызенных ногтях чернел лак. Мацури почему-то с первых дней знакомства не прониклась ко мне симпатией, а я не особо вкладывалась в исправление наших отношений. — Чего не знаю? — я вжала голову в плечи, закуталась посильнее в свитер. Внезапно, увидела, что мои пальцы испачканы темно-синим цветом. — Кто Стросса ведет? Неужели, тебе не интересно? — она говорила спокойно, даже дружелюбно. Но при этом прилипло чувство, будто мне заглядывают под кожу. — Нет, — честно призналась я. — Как? Даже не спрашивала? — удивилась она. — Нет. Не спрашивала. — Да отстань от нее! Как на допросе, в самом деле, — прикрикнул на нее кто-то. Ей же пришлось просто примирительно поднять руки с напряженным хихиканьем, больше похожим хриплый кашель. Она повернулась ко мне спиной, я проводила ее взглядом некоторое время, до того как уткнуться обратно в учебный текст. — Она ведь десять лет вела Стросса. Никто из департамента так не помешан на нем как она. — Кроме нее еще старик есть, — подсказал кто-то сзади меня.       – Не-а, старик ушел с головой в политсемиотику. Гарантирую, что не вылезет из нее еще лет так десять-двадцать. — А ты записался? — Он необязательный. Нафиг надо. Еще тащится в другой конец города... Ли увлеченно стучал пальцами по монитору телефона, стараясь побить чей-то рекорд по тыканью на кнопку. Громко пыхтя, с блеском в глазах и напряженным вскриком — борьба не иначе как на смерть. Я уже знала, что скоро он отбросит телефон в сторону и примется с таким же настроем отсчитывать честно проигранные отжимания. В дальнем кругу, Наруто активно спорил о новых ценах на нефть, Мацури сжалась за партой, уткнувшись немигающим взглядом в дверь. Ей подруга что-то шептала на ухо, а она едва слушала: — … выкрал, в Японию увез. Я слышала, ей было семнадцать тогда. Жарко. Я удивлялась, почему никто не догадался открыть окна, но скоро вспомнила – в этой части здания окна не открывались. Давно заела старая фурнитура, давно заржавели петли: можно дернуть за ручку и остаться с ней в руке. Много дышат сорок студентов в одной аудитории. Не доставало мне на глоток больше воздуха. И я никак не могла понять, почему же Мацури все не отводит взгляда от двери? Как будто ожидает чьего-то прихода. — Я говорю тебе, курсу RIP. Он держался на одной Такахаши. Считай, она унесла его с собой… — Заткнись! Ты здесь не один, между прочим! Я закусила заусенец. Тонкой нитью вонзилась боль, до самого основания ногтя. На пальце вздулась кровавая капля и разлилась под кожей. Я приложила палец ко рту. Зачем они произносят ее имя? "Разговоры о "навязанном" характере понятий или классификаций, используемых антропологом или социологом для описания культур и процессов, располагающих какими-то "естественными". Разговоры о навязанном характере понятий или классификаций… распологающие… Разговоры о навязанном… о характере навязанном… Классификации." Неужели, вся страница только этими словами и исписана? Нет, это я не могу прочитать ничего после точки. В сознание ворвался запах сандала, осевший на старые издания французских книг. Я вспомнила водопады воска, запах травы перед грозой. И острый запах маркерного стержня. Кто должен войти в эту дверь? И она открылась, под внезапный скачок моего сердца, когда Ли отсчитал сотое отжимание. — Радуйтесь, придурки, — с сонной полуулыбкой промурлыкал Шикамару, — у вас окно. — Что, еще одно? — В кабинете поднялся ропот с задних рядов. Я опустилась под стол поднимать скатившийся маркер. — А как экзамены сдавать-то? — Этот курс собираются вообще вести? Я не слушала дальше. Ли предложил прогуляться по парку — что стоило перевести для себя как: «пробежаться во славу юности, потому что ты дерешься как позорище». Мы выскользнули из кабинета, оставив недовольных позади, пересекли пустой темный коридор. Все еще догорали благовония у ее портрета, таяли цветы под стендом, становясь лишь отголоском цветения. Ей всегда дарили розы и хризантемы, а она любила только лилии. Вот и дотлевали эти розы бессмысленно, во славу смерти. Я не приносила сюда цветов — смысла в этом никакого. Только сильнее потревожу нас обеих. Однако… над всей пестротой увядающих букетов я увидела лилию, все еще живую, свежую, как будто только сорванную. Приятно, — подумала я. — Приятно, что еще есть кто-то, кто носил бы ей лилии. А Она так и оставалась на портрете, безразличная и пустая. Возможно, правильно что Она ненавидела эту фотографию. Теперь и я ее ненавижу. В самом деле, полная безвкусица. Слишком широкая улыбка, слегка сощуренные глаза казались пошлыми – как у смеющихся девочек на пинап-картинках, чьи нарисованные юбки рвет нарисованный ветер — основательно рвет, до самых ушей. Я отвернулась и заметила что Ли наблюдает за мной. Хотя и отвел взгляд когда понял, что вижу все. — Что такое? — спросила я. — Ты только не подумай ничего. — спохватился он тут же, неловко перебирая пальцами отрывок марли. Я взглянула на его руки. Он наложил сегодня новую чистую перевязь. Чего же он напрягся так? — У тебя все хорошо? Я опустила глаза. — Все хорошо, не беспокойся. — Просто с тех пор как ты вернулась, у меня появляется чувство, что ты… — Что же я? — отозвалась я, очень надеясь, что Ли не станет говорить о моих чувствах. Как же мне говорить об этом, если я сама не понимаю, что со мной? — Закрываешься, — признался он. — С чего ты взял? — С чего начать бы? Ты рассеяна, подолгу смотришь в одну точку, как в прострации. Постоянно роняешь что-нибудь. И молчишь. Всегда только молчишь. Я, конечно, привык тянуть из Неджи по слову, но вот теперь тянуть по слову из тебя — это перебор, ты не считаешь? — Я не… — начала отпираться я, но мне жестом приказали молчать и дослушать. Вот Ли дает. Когда он только успевает наблюдать за мной? Он же только и делает что отжимается, приседает, подтягивается… тягает от груди… что он еще делает-то? Фигней еще занимается с Наруто, или дурака валяет… тоже с Наруто. И тыкает на подозрительные кнопки на время! — Ты обещала, что не будешь заставлять никого гадать, что у тебя на уме. — А вот насчет этого, — все-таки пробила я себе право на слово, — я вполне прозрачна. Не надо мне тут! — Может и так… Я поняла по его короткой заминке, что он со мной не согласен, но старался не подавать вида. Он запнулся, забился, его взгляд бегло окинул комнату, и застыл на согнутом крае моей тетради. — И все же, тебя сложно понять в последнее время, — выдавил он. — Ох, Ли, я бы и обиделась, если бы ты внезапно понял все мои мотивы, – протянула я, нарочито дуясь. — Я тут стараюсь быть непредсказуемой-загадочной, а ты мне портишь всю малину. — Зачем? Что ты задумала? Ли никогда не щурил глаза, когда его одолевали сомнения в чьих-то словах. Щурил глаза только Неджи. А Ли смотрел, на первый взгляд, простодушным, а на деле — долгим немигающим взглядом. Он молчал, но глаза говорили другое: «Темнишь ты, не нравится мне это». Я знала, что он не верил мне, но не хотел об этом сказать вслух. Может, из вежливости, а может, знал, что только докучал мне. — Сложные ненужные вопросы. Давай я сначала придумаю, что ответить, а потом и разберемся, ладушки? — Ну, допустим, ладушки, — согласился он спустя какое-то время молчания. Напряжение отхлынуло — я все еще не научилась преодолевать чувство, будто меня обвиняют в чем-то, когда при мне говорят о моем настроении. Я не хотела слышать о том, что я уже знаю, чтобы меня уличали в том, за что мне уже стыдно, чтобы заставили говорить, когда слов недостаточно. Либо когда слова уже бессмысленны. Мы вышли на улицу. И небо встретило нас, неизменное уже третий день — такое же неприветливое и холодное, блеклое, цвета тающего снега. Мы все смотрели на это небо, а обещанный прогнозами синоптиков дождь все держал и держал нас в ожидании. Я отвернулась от сильного потока ветра, растрепавшего мне волосы и чуть не сорвавшего мой шарф. Ли подул на пальцы, пытаясь согреться. — Холодно, — сухо констатировала я. — Меня согревает юность! — с энтузиазмом воскликнул Ли, и забегал на одном месте. — Юность, огонь в сердце, и моя воля к победе! Я закатила глаза. — Но здесь мы сегодня не ради меня, — продолжал он. — Мы пришли ради твоей воле к победе! — Я думала, мы вышли от нечего делать, — буркнула я. — Это правда. Но мы будем ничего не делать с пользой! Хорошо, — думала я тогда. Я приму правила игры, буду цепляться за Ли, за тренировки, за пробежки между парами, за прогулки на свежем воздухе и обедами а лужайке. Я стану влипать в глупости, стану объектом для мемчиков Наруто, буду паниковать из-за хвостов, пересдач и семинаров, буду томиться в бессоннице из-за дипломной работы и читать с фонарем по ночам, тренироваться до тех пор, пока не смогу сжать в руках палочки. И терпеливо ждать, когда, в тот день, когда наконец польет дождь, уберут ее портрет. Я еще не знала, почему я преисполнилась такой уверенностью, как я смогла это будущее разглядеть среди облачных бушующих гребней, но все исполнилась — в точности как я и предполагала. Я лишь посмотрела в пасмурное и небо и подумала: тогда Ее уберут. Только тогда. Мы пробежали пару кругов вокруг университетского парка, сносимые сильным сентябрьским ветром. Меня согревал только жар просыпающихся от бездельной дремы мышц, а Ли, кроме этого — его идеология юности. Он подбадривал меня и прикрикивал, чтобы бежала быстрее, а я, как назло, бежала следом слишком спокойно и безмятежно, стараясь не думать о том, что еще стоит пережить две следующие пары в потной одежде. — Кстати, — сказал он, когда мы почти добежали десятый круг. Огромные глаза светились какой-то озорной загадочностью, как всегда бывает, когда он хочет сказать что-нибудь, по его мнению, очень важное. — Я думал оставить эту новость на потом, но надеюсь, что хотя бы это тебя обрадует. — Ты о чем? — Спорим, ты даже не догадаешься? — Если ты про зеленые костюмы, то и не надейся. Это выглядит тупо. Вот сами с Гаем и стройте из себя зеленых воинов в латексе, а меня в это не впутывайте! — Не латекс, а спандекс. И, вообще-то, это обидно! — надулся Ли, как всегда напоказ. Мой друг не умеет ни обжаться, ни злиться. Но на правду не обижаются. Те костюмы — просто дрянь. Я понятия не имею, как только Гаю пришло это на ум. Соревноваться в Этом, на глазах у судей, у зрителей, у других команд… да нас просто засмеют! — Но я не про это. Про другое. — А тогда про что? — удивилась я. Ли резко остановился, и я, всегда отстающая и пялящаяся по сторонам, едва не врезалась в него. — Он возвращается, Тен-Тен, – я могла поклясться, в его глазах застыли слезы, — Неджи возвращается. Я думала, что именно в тот момент польет дождь — это бы соответствовало всем законам жанра. Ветер затих, в воздухе повисло молчание вместе с моим полу-вздохом. Воздух загустел, стал ощущаться тяжелым, наэлектризованным. Я перестала слышать звуки: тихо проносились машины по улицам, не слышала острого цокота каблуков позади, беззвучно задышал Ли — или он никогда и не дышал. Он возвращается, — я слышала громкий голос, доносящийся со стороны нашего старого здания. И от старого блока меня пронзили взгляды из окон, как монгольские стрелы, — все возвращается.

****

Все возвращается. Я часто думала об этом, в тишине своей комнаты. Перетасовывала колоду карт, пока день сменялся ночью, мелькали карты на помятом покрывале: Королева Мечей, Дьявол, Семерка Мечей, Тройка Мечей, Смерть, Отшельник, Королева Мечей, Дьявол, Семерка Мечей, Тройка Мечей, Смерть, Отшельник, Королева мечей. Все возвращается.