Абсолютные вершины

***       Стук в дверь раздался неуверенно. Я переминалась с ноги на ногу, нервно раскачиваясь с носка на пятку. Никто не отвечал, и за дверью мне не удалось уловить ни звука. Действительно, шумоизоляция в этом доме впечатляла. Стоило мне закрыть входную дверь, как голос Мики Мацубары, лившаяся из моего плеера, заглохла, повиснув в воздухе на последнем полувздохе, словно утонула в мертвенном вакууме. После энергичного ритма мелодии, тишина казалась всепоглощающей.       В коридоре было пусто. В этом крыле оказалось лишь четыре квартиры, разделенные примерно двадцатью метрами. Ни одна из дверей не была расположена друг напротив друга, наверное, чтобы избежать нежелательных столкновений между соседями. Увидеть человека, который бы боролся с замком чужой двери с такого расстояния было бы затруднительно — если только высунуться в дверь.       Я собиралась сдаться и уйти обратно к себе, когда дверь распахнулась. Ответом на мое приветствие стал громкий вопль.       — Будда пресвятой, Мэй Ли! — Женщина на пороге схватилась за сердце, глубоко и прерывисто дыша, словно утопающий, который едва ухватился за спасательный круг. — Или… Да Ками, как там тебя?       — Тен-Тен, — спокойно помогла я. Ее выкрик перевернул мою душу с ног наголову, и я совершенно забыла, что хотела ей сказать.       Из-за двери раздался истошный собачий лай, и женщина, обернувшись, помахав кому-то в квартире крикнула приторным голоском:“Ты моя сладенькая, все хорошо. Иди спи.” Лай прекратился не сразу, но в конце концов после нескольких нежных заверений хозяйки, стих за дверью.       Она повернулась ко мне обратно, вобрав больше воздуха, словно пыталась совладать собой.       — Неважно. Что ты хочешь?       Испуг тут же сменился недоумением — властным высокомерным недоумением человека, который привык что перед ним отчитывались все, от кассиров, водителей до официантов и курьеров. Это был взгляд человека, который привык выворачивать наизнанку чужую душу не для того чтобы что-то в ней найти, а чтобы, воспользовавшись суматохой, скрыть свою собственную.       Мамина соседка оказалась высокой женщиной, уже немолодой, но все еще сохранившая свежесть молодости: чистая прозрачная кожа, которая была бы здоровее если бы она не прикладывалась к сигарете, гладкие черные волосы убранные в голливудские локоны, отливающие шелковистым блеском в свете коридорной лампы, красивая гибкая шея перехваченная золотой цепочкой которую она натянула, продев в нее большой палец, нервно теребя. Если бы мама мне не сказала по секрету, что ей сорок четыре года, я бы никогда сама об этом не догадалась. Ее фигуру стягивало белое платье до голенищ, темно-бордовая накидка небрежно спадала с одного плеча.       — Ишидзава-сан, верно? — Я попробовала нарушить тишину, иначе бы так и продолжила бесстыдно смотреть. Она была очень красива.       Женщина фыркнула.       — Сакико. Не надо суффиксов.       — Сакико, — продолжила я, пытаясь совладать собой. Я хотела продолжить, как она заговорила первой.       — Так что тебе нужно? Инструментов у меня нет. А если пришла за солью, то можешь разворачиваться обратно.       — Нет, я не за этим. Я хотела задать пару вопросов.       — Вопросы? Разве я уже не рассказала все полиции? Зачем ты тратишь мое время?       Я низко поклонилась. Мама говорила что у нее непростой характер, и оказалась права. Она меня колола словами так, словно я была куклой вуду. Но у меня не было времени с ней конфликтовать, поэтому, вежливо улыбнулась.       — Я извиняюсь за неудобства. Мне просто нужно спросить о чем-то личном. Не для полиции.       Из-под опущенных ресниц я увидела, как резко дернулись вверх уголки ее губ, когда она поднесла сигарету ко рту. Прерывистыми выстрелами пустила она дым. Кажется, ей было весело.       — Личное, значит? Ну проходи.       Она распахнула передо мной дверь. Плавными волнами вздулся ее подол об голени, когда она заплыла в свою квартиру. Я оставила у порога обувь, и прошла за ней по просторному светлому холлу на такую же совмещенную с гостиной кухню, как у мамы. Она коротко кивнула на диван, чтобы я устроилась на нем.       — Пить будешь? — коротко бросила она. Ухватившись за бутылку Джека Дэниэлса, она плеснула немного в стакан небрежным будничным движением. Сколько воспроизведений за день потребовалось чтобы отточить этот этот мимолетный плавный взмах руки?       — Нет, — ответила я, вежливо улыбнувшись.       — Сигарету?       Я снова покачала головой.       — Правильно. В твоем возрасте я тоже притворялась, что у меня были принципы. Мужчинам это нравится. Чтобы молодая и без пороков.       Она прошелестела платьем позади меня, задвинула занавески на окнах. Потом остановилась рядом со мной, таща бокал виски в нервно раскачивающейся руке.       — Чем это от тебя пахнет? — вдруг спросила она.       Я принюхалась к своей одежде. Решительно не почувствовала никакого запаха.       — Наверное, это хлорка. Я убиралась в квартире. Извиняюсь, — тут же проговорила я. Вдруг поймала себя на мысли, что прошу прощение ни за что, словно поддавшись ее команде.       — Убиралась? А клининг вызвать не судьба?       — Мне не сложно….       Она разразилась сиплым суховатым смехом, подавившись дымом.       — Ну ты странная. Тут никто в своем уме не станет убираться руками. Впрочем, что она, что ты: видна порода. То же лицо, те же привычки, трогательная деревенская простота... Удивительно, и как только на нее запал Кадзума Такахаши? Почувствовал зов природы что-ли?       Она так легко назвала имя моего отца, словно он и не умирал никогда. Откуда ей о нем известно? Или тут все жильцы держат досье на соседей по этажу?       Сев напротив за низкий журнальный столик, на пушистый ковер, она оказалась ниже меня. Но я продолжала чувствовать, что она оценивала меня, словно бы глядела сверху вниз. Я оцепенела на краю сидения под этим пристальным взглядом. Я спрятала ладони, подложив их под ноги, чтобы они не стиснулись в кулаки.       — А ну посмотри на меня, — она вгляделась в мое лицо, кусая губы злорадно, как если бы она развеселилась из-за чего-то. — Впервые такое вижу. Ладно если бы близнецы, но чтобы мать… и так похоже… Не повезло тебе, девочка. У нас в кругу бы сказали, что тебе придется отработать знатный кармический хвост. В твоем случае — это шлейф длиной в великий шелковый путь.       Я подумала, что если она так и продолжит надо мной издеваться, у меня против воли вырвется оберег от идиотов и я уйду без ответов.       — Вы, похоже, хорошо ее знали, — перебила я.       — Кто ж ее не знал? Ходила тут расписная как китайский флаг: одетая броско, губы красные, задирала голову. Мнила себя интеллектуалкой. Я таких хорошо знаю: с виду недотрогу из себя строит, а сама прячет когти как коршун, который выжидает как бы от тебя оторвать кусок. Та еще стерва.       Она затушила остатки сигареты в белую фарфоровую чашку для саке. Сразу же в ее тонких пальцах оказалась следующая сигарета, и тут же прикурила ее тем же естественным, доведенным до болезненной грации движением. Из-за приоткрытой двери соседней комнаты, к ней подполз сонный шпиц и, широко охнув зубастой лисьей пастью, любопытно потянулся ко мне и стал обнюхивать мои ноги, размахивая хвостом.       — Она вела с кем-то знакомства? Среди соседей?       — Среди них? Нет, нисколько. Никто никогда не видел даже как выглядит ее квартира. Она никого в гости не приглашала. Не собирала с другими деньги на благотворительность. Даже на подарок Танаке его дочке на свадьбу, представляешь? Как будто рука у нее отсохнет если даст хоть тридцать тысяч. А ведь знаешь, когда она переехала, я сразу к ней знакомиться пошла, а она даже подойти к двери не соизволила.       Она говорила так, словно у каждого встречного легко в кармане может оказаться тридцать тысяч, а ее, Сакико, приветствие было небывалым снисхождением.       — Она и потом так проделывала: ее балкон с моего видно. Она курила после полуночи — словно по какому-то графику выходила на балкон каждый день. Я с ней однажды поздоровалась, а она молчала, ни слова не сказала. Я к ней по-человечески, а она…       Шпиц продолжал нюхать мои ноги, начал водить лапой по носку. Я потрепала пса за ухом, но тут же он позывно зарычал. Едва я успела опомниться, как тот тяпнул меня за руку. Я сразу поняла этот гордый намек: смотреть можно, трогать нельзя. Сакико позвала к себе собаку устроила ее к себе на колени.       — Жила затворницей, приходила-уходила одна. Правда, пару раз за ней заходила компания людей со странной внешностью — похоже, ее тусовка. Но она и тех за порог не пустила. На этот раз, я ее совсем не осуждаю. Выглядили они так, словно выползли из какого-то притона в Кабукичо. Нам еще не хватало чтобы у нас такие шарили. Видно, не Танака тогда был на вахте.       — А что это были за люди? Вы к ним не приглядывались? — спросила я.       — Не особо.       — А мужчины среди них были?       — Смеешься? Вокруг нее одни мужчины и вертелись. Да не простые мужчины, а статусные, с деньгами, со связями. Губа у нее не дура. — Сакико налила себе еще виски. Ее улыбка растянулась как трещина на стекле. — Им такие нравятся, когда и интеллектуалка, и начитанная, и поговорить о философии, и красиво улыбнуться. Это тебе не с девчонкой малолетней из мэйд-кафе встречаться — рядом с Мэй Ли, ты не полоумный извращенец, который трясется в конвульсиях от вида голых коленок, а уже ценитель, вкушаешь красоту, говоришь о высоком, послушаешь эту ее лютню.       Как странно она говорила о маме. Словно она была не почетным членом Токийской Академии Наук, а какой-то эскортницей.       — Даже далеко в чайные дома ходить не надо. К тому же, экзотика: монголка… — продолжала она.       — Манчжурка… — поправила я. Я чувствовала, как прилила кровь к щекам, как нервно задрожали мои ноздри в горячем воздухе. Но Сакико этого не увидела, и не услышала меня.       — … степи, кони, дикое сердце... Всем плела эту небылицу, что она с дества в седле скакала и лук держала. Конечно же за ней волочились, как же тут не удержаться? Только вот она об всех ноги вытирала: поиграется, бросит, потом лицо такое строила презрительное, когда с нее требовали то что причиталось. Из-за нее человек развелся, представляешь?       — Что? — прошептала я, сжавшись. Я уже смирилась с тем, что многие не верили в мамины высокие моральные принципы, но довести человека до развода? Она!?       — А вот так. Мой за ней увлекся один раз. Тот, что был до Ишидзавы. Начал за ней волочиться — уж слаб он был до женских чар. В нашем кругу к такому привыкаешь. У всех мужчин и так с верностью беда, а если у него еще выбор есть — то и подавно. Поэтому, женщина умная не устраивает истерик, иначе он найдет себе подругу потише. Но вот ей неймелось: она его возьми и сдаст жене. Не понимаю я этих и все: если так противно, то просто тихо откажи! А она взяла сдала. Так кому думаешь, досталось больше всего? Ей? Нет, влетело только мне. Когда мой бывший влип в бракоразводный процесс со своей пассией, я осталась без машины, без денег, и без Ибицы, а ты попробуй в моем возрасте найти себе нормального мужчину!       Мои мысли начинали плавиться и растекаться, словно мороженное на асфальте. Я едва следовала за ее мыслями: чей это был муж? Ее? Чужой? Ничего не поняла.       — А потом, спустя день, слышу, как кто-то вбивает мне гвозди в дверь. У нас тут шумоизоляция — дай боже. Но этот стук я услышала так точно, словно били по моей собственной голове. Я вышла, и вижу ее с молотком. А она продолжает свое дело, как будто меня и нет совсем. Я ей кричу чтобы перестала, а она замахивается на меня этим же молотком. Угрожать мне стала, психованная.       — Она… вбивала гвозди в вашу дверь?       — Да. Даже бровью не повела, когда я полицией грозилась. Она потом овечкой белой притворялась, словно ничего и не было. Вот скажи мне, кто так поступает? Да она же прокляла меня, овца!       Гвозди вбивать в дверь — это к беде, сильное проклятие. Что же Сакико такого сделала, что мама на это решилась?       — Сакико, — решила я ее перебить, пока она не унесет меня в водоворот своих эмоций. — А у нее были враги?       Сакико, лишь только распалилась от разговора, и не заметила мое вмешательство. Казалось, у нее давно не было возможности так излить душу и посплетничать.       — У всех женщин, которые что-то из себя представляют, есть враги. Были, конечно. Чего стоит только этот ее процесс длиной в двадцать лет. Многие бы давно с ума сошли, но она была цепкой стервой, — Сакико одобрительно кивнула. — Наверняка она нашла себе покровителя посильнее чем Такахаши. Им просто пришлось проглотить и уступить. Впрочем, и его тоже наверное кинула когда получила свое. Всем она проблемы создавала, уж я знаю. Она многих развела на деньги. Неудивительно, что так закончила. Допрыгалась.       Она принялась закуривать еще одну сигарету. Собачка, почувствовав запах дыма, издала пару громких раскатистых протестов и вырвалась из ее рук. Я хотела ее спросить, что она имела в виду, но вдруг она меня поразила:       — И что тогда, что сейчас, не кончается ничего…       — Что вы имеете в виду?       Сакико промолчала, нервно пустив пару колец дыма. Ее тонкие руки затряслись, как у наркомана.       — Скажи мне, Тен-Тен, а ты точно там не живешь? — вдруг спросила она. Не знаю почему у меня от ее вопроса прошел холодок по позвоночнику.       — Нет. А что там такое?       — Да странности всякие.       Мне казалось, что она хотела выдержать паузу, не говорить ничего, но слишком велик оказался соблазн. Она придвинулась ко мне ближе, опершись обеими руками в стол. Я инстинктивно двинулась ей навстречу, опустившись перед столиком на колени.       — Понимаешь, это началось сразу после того как появился ее некролог, в тот же вечер. Помню, как тут взбеленились. Все были в шоке, никто от нее такого не ожидал. Суматоха, слухи. А ночью вдруг пошел запах. Оттуда, из ее квартиры, — она дернула головой за левую стену.       — Такой жуткий душный — воняло на всем этаже. Я помню, Танака запаниковал, принялся звонить в газовую службу, вызвали адвоката этого белобрысого.       — Была утечка газа? — почти шепотом спросила я.       — Ты побледнела. Возьми, — едва я успела заметить, Сакико плеснула виски в стакан на подносе затем подвинула его ко мне. Я взяла стакан в руки, пригубила слегка для вежливости.       — То ли была, то не была — мы так и не поняли. К тому моменту, когда пришли из газовой службы, запах исчез сам по себе, а на месте ничего не нашли, все у нее было в порядке. А потом, спустя дней три-четыре, все повторилось снова. Только в тот раз пахло так, словно кто-то там умер и лежал месяц. Жуткий трупный запах. И до сих пор так, почти каждую неделю. Может даже начаться прямо посреди ночи. И воняет мертвичиной или скисшим мусором. Я уже опасаюсь к себе друзей звать.       Она нервно усмехнулась, потушив сигарету. Помолчала с минуту, с глядя в окно, словно обдумывала что-то важное.       — А на прошлой неделе, — проронила она, скрестив руки на груди. Ее лицо стало белее мела. — Я ведь говорила, что Мэй Ли курила в то же время на улице? Ко мне в пятницу заявился один приятель. Мы с ним сидели здесь, перебрали немного, конечно, но я все еще была достаточно трезва чтобы понимать что вижу.       — Что вы увидели? — нетерпеливо поторопила я.       — Было уже за полночь, темно. У нас окна все здесь зеркальные — ну, ты видела.       — Да-да...       — Мне стало душно, пошла открывать дверь на балкон. А там, в отражении на стекле — она. Я думала, что мне показалось…       Мои руки вцепились в стакан.       — Сакико, а как вы ее увидели. Где?       Она молча встала, подошла к балконной двери, такой же как у мамы в квартире. Я отправилась следом за ней. Из-за окна, в пересвете моих и Сакико отражений, я увидела край ее балкона и часть стеклянной двери, в которой отражались металлические брусья на поручнях. Если бы мы вышли наружу, то я увидела бы весь балкон, и лучше разглядела бы окно.       — Вот там, в отражении окна. Стояла лицом прямо к этому зеркалу, в платье ее красном с рукавами такими длинными…       — Как у ханьфу?       — Ну да, типа того. А вот самого тела — нет.       Я выпила свой стакан залпом.       — А вы уверены, что это была она?       — А кто же еще? Может, ты?       — Нет, точно не я, — тряхнула я головой. Мой взгляд потянулся снова к ее окну. Казалось, ее дух блуждал по земле, не зная куда пристать, и чего хотел. Сначала явился к Гааре, потом к соседке. Какой-то сюр из ужастиков. Не хватало только проклятой кассеты.       В прихожей вдруг послышалась возня. Хозяйский шпиц засеменил туда с острым хрипловатым тявканьем, и потом вернулся обратно, прыгая и виляя хвостом вокруг ног мужчины в возрасте. Сакико допила свой виски.       — А, вернулся, Ишидзава? — лениво спросила она, натянув цепочку на шее, и скользнув в нее большим пальцем. Она обращалась к собственному мужу как к коллеге по работе.       Тот остановился на пороге, задержав на мне взгляд расширенных в ужасе или изумлении глаз.       — Мэй Ли? — прохрипел он сдавленным голосом.       — Дочка ее, — ответила за меня Сакико.       Я поспешила поклониться, представилась. Атмосфера в помещении поменялась. Я почувствовала, что Сакико резко стало не до разговоров, а ее муж был не слишком рад видеть гостей. Я направилась к двери, прововжаемая белым шпицем, который, совсем не стесняясь того, что укусил меня недавно, продолжал вертеться у моих ног, маша хвостом и дружелюбно высунув язык.       Я обулась, снова поклонилась, поблагодарив за разговор. Сакико только безразлично махнула рукой, словно потеряла ко мне интерес. Только муж ее поклонился мне, неудачно скрыв растерянность.       — Чем это от нее пахнет? — услышала я его голос, когда закрывала за собой дверь.

***

      Я вернулась в квартиру, задвинула заполненную доверху пятилитровку у входа, чтобы зафиксировать шатающуюся дверь. Я поднесла рукав к носу, принюхалась. Никакого запаха, который мог бы расстроить моих соседей, я так и не почувствовала. Я принюхалась к волосам, рукам, проверила, не грязные ли руки? Скоро, я сдалась. Не было в этом смысла.       Не являлось ли это проявлением высокомерия, когда люди, мнящие себя частью высшего света, начинают придумывать какие-то признаки, выделяющие их от большинства, делающие их на основании этих принципов лучше, выше? А значит, логически обосновывающие их необходимость к унижению другого, не пошатнув над своей головой нимб добропорядочности. Этих можно унижать — потому что лицом не удались. Можно считать пробившуюся в жизни женщину шлюхой — она ведь маньчжурка из деревни, ни рода ни племени. А у этой запах, запах… и эта неизбежная генетическая память, которая на инстинктивном уровне заставляет меня тянуться к швабре, а Сакико — к бутылке виски.       Единственное что Сакико признала в маньчжурской дикарке — то, что она одобряла в самой себе, “цепкую” стервозную натуру, которую распознала в ней, словно в отражении зеркала. А остальное, вся прочая непохожесть ее бесила до жути, до оскорбления, со всей ее научной карьерой, тягой к высокому. Ведь какие такие высокие чувства могут быть у простушки из деревни, если этой же самой тяги к высокому нет у элитной содержанки с местного Олимпа? Да пошли они к черту… Что они о ней вообще знают?       Меня задело. И я не могла смириться с мыслью, что этот поход ничего нового мне не открыл: какие-то сплетни, слухи, глупые городские легенды. Но если они глупые, почему встали волосы дыбом на руках?       Сакико видела ее на прошлой неделе, в пятницу, стоящей на балконе, в отражении зеркального окна. Она говорила, что перебрала с алкоголем, но была достаточно трезва чтобы точно разобрать фигуру мамы на балконе. Но что если — недостаточно? Край стеклянной балконной двери в гостиной был виден из прихожей, где стояла я, прижавшись спиной к двери. Темно-зеленые шторы были неплотно задвинуты. Из-за небольшой прорези между краями штор была видна узкая полоска неба, где, на густые облака, синеватым туманом ложился неоновый городской свет.       Я смотрела в эту прорезь – смотрела пристально и настойчиво, пытаясь себе доказать, что пустота в ней свидетельствует лишь о том, что Сакико ошибалась. Но ведь еще не полночь, а курила мама только после полуночи.       И мое воображение стало рисовать ее там, облепленную красной накидкой и черными волосами, с такой же широкой красногубой улыбкой как на портрете в холле. И она там стоит, смотрит на меня из-за прорези штор, толкает стеклянную дверь, впуская в дом запах прокисшего мусора и мертвечины.       Чувство, что мне нужно бежать из квартиры обострилось снова. Бежать без оглядки, прятаться. Но призраки не реальны и не могут причинить вред. Причинить вред могут разве что призраки из собственной головы — те, которые живут на силе страха, чувства вины и извращенного воображения. Люди древности не боялись призраков, проклятых кассет и тринадцатой квартиры на тринадцатом этаже — это страхи новые, возникшие от свободного времени, безделья и чудовищного одиночества. Те люди боялись конкретных вещей, овеществляя страх через легенды. Человек боялся замерзнуть насмерть в пургу — и появляется легенда о Снежной женщине, высасывающая жизнь поцелуем. Человек боится бессмысленной скоропостижной смерти — и вот теперь он пытается избежать полночной встречи с чистильщиком бобов. А духи предков — ее дух — не может преследовать меня. Потому что даже для отправившихся на тот свет родная кровь гуще воды. Бояться надо другого, совсем другого… Сталкер, скрывающийся в тенях дома — вот это настоящая угроза.       Сайто-сан сказал, что взломщик может вернуться. Но если у него был собственный ключ, какой же он тогда взломщик? Он сюда как к себе домой пришел, в привычное, родное.       “У кого же еще может быть ключ?” — думала я позже, лежа на спине в ванной.       Мне все еще было страшно здесь оставаться, но меня не переставало покидать ощущение, что мне действительно нужно помыться. Я все-таки решилась остаться в ее квартире еще недолго. И тогда, мою душу похитила ее ванна.       Ли был прав, это была не ванна, а прелесть. Просто чудо! Длинная и просторная, в нее можно было лечь, вытянув ноги, словно на королевском ложе. В которой я уже была не уставшая от уборки и жизни Тен-Тен, а купающаяся в самообожании и великолепии Ян Гуйфэй . И я не могла удержаться от того, чтобы покопаться в коллекции ее банок и скрабов, масел и пахучих эссенций, от которых уже начинала кружиться голова.       Я сказала себе, что пробуду там десять минут, а пролежала больше получаса, забывшись в горячей воде, и впервые за последний месяц по-настоящему расслабилась. И только здесь мысли о взломщике, или сталкере, или полтергейсте — кем бы он ни был — избавились от истерического налета.       Так у кого же могли быть ключи? Одна связка лежала где-то у меня, и я не видела ее уже год. Вторая — мамина, но, скорее, перешла вместе с ее вещами к Хатаке-сан. Мог ли он воспользоваться ими для проникновения? Вполне мог: ведь он приезжал сюда раньше, когда соседи жаловались на запах. Но есть у него для этого причины? Верилось с трудом: он не производил впечатление обсессивного маньяка.       Значит, у нее могла быть еще одна связка ключей, которая перешла к тому, кого мама хотела видеть у себя дома. Сакико говорила, что она никого не пускала за порог, но она тоже не вездесуща.       “Вы правда похожи на мать,” — возвращались ко мне мысли снова и снова. А под ней меня терзало горьковатое и вязкое осознание, в которое мне не хотелось погружаться.       Двое людей, делящее один кабинет и те же проекты, которые подписывают вместе научные работы, проводят достаточно времени чтобы хорошо знать друг друга… И как мне хотелось соскользнуть с этой мысли, словно с ледяной горки, но я снова возвращалась к ней. И мое сердце отзывалось на него с тревожным стуком.       “Она не может не знать насколько это мерзко…”       Тогда, я скользнула с края ванны, погрузилась под воду с головой. Открыла глаза, наблюдая за тем, как расплывается мелкой рябью поверхность, словно вода могла скрыть, утопить на дне ванны эту безумную идею.       Могла ли она спать с собственным студентом?       Я припомнила все моменты, когда я видела их вдвоем. Она стояла у окна, разбирая бумаги и задумчиво кусая головку булавки в руках. Гаара за своим столом что-то озадаченно читал в компьютере.       Другое воспоминание: они обсуждали как бы ускорить результаты лабораторной экспертизы, чтобы дописать поскорее статью к весеннему выпуску журнала. Она оттолкнулась ногой от стола, откатившись на кресле назад. Зацепилась краем взгляда за исписанный маркерами календарь на его столе. Гаара тогда сказал что отправит письмо с запросом ускорить работу. Он едва на нее взглянул. Потом встал, подобрал пальто, и ее голос нагнал его у двери: “Ты за кофе? Возьми и мне”. Она приблизилась к нему с купюрой в пятьсот йен. Он без слов взял деньги и вышел.       Но что если мне нужно было вспоминать другое? Моменты, когда я входила, уверенная, что никого нет. Или порывистые звуки за дверью и странные паузы между ответами, после того как раздался мой стук? Смущенный, почти виноватый взгляд Гаары, когда он глядел в экран компьютера, словно желал спрятаться за ним. Ее оживленность, когда она пыталась меня увести из кабинета куда-нибудь в кофе-шоп, словно бежала оттуда как от огня. Моя странная неловкость, которой я не могла найти объяснение, когда, сидя в ее кабинете в компании них двоих, я вдруг ощутила такое сильное и зудящее отчуждение, словно меня там не должно было быть.       Или то же мимолетное касание их рук, когда она передавала ему деньги. Почему я его запомнила так хорошо? Не потому ли что его пальцы задержались на ее ладони на мгновение дольше чем этого требовал случай? Не знаю.       Воздух закончился и я вынырнула из воды, приложив руку к щекам. Не хотела додумывать того чего могло и не быть. Ведь я могла ошибиться, понять все неправильно. У нее бы хватило порядочности этого не делать, а у Гаары — благоразумия.       Ключевое уточнение: “бы”. Действительно ли — хватило?       И идея, нахлынувшая на меня, словно лавина пронеслась в моей голове, перехватив дыхание. Я не могла больше ее сдерживать. И не могла больше думать ни о чем другом. И тогда, я снова скользнула под воду.       Я представила ее кабинет в осенних сумерках. Мебель превратилась в темные силуэты, а рассеянный свет из мутного стекла на двери едва освещал стол и её лицо, когда она выключала компьютер.       Он уже собирался выйти, но остановился в задумчивости на пороге. Его рука, задержавшись у ручки, соскользнула вниз, оказалась на замке. Раздался щелчок. Она подняла на него холодный недоуменный взгляд. Синеватый свет от компьютерного экрана лег на ее лицо, и в этой густой сандаловой темноте, казалось, что ее зрачки стали двумя белыми яркими точками, как у кошки. Или призрака. Но она не произнесла ни слова. Лишь выпрямилась, взглянула на него с изучающим интересом, словно он стал одним из тех объектов с раскопок, которые она недавно каталогизировала.       И не требовала от него объяснений, которые он все равно не стал бы давать. Они им и не требовались. Одно мгновение, металлический стук замка, его затуманенный взгляд — и между ними сложилось совершенное понимание, сродни негласному договору.       Их взгляды встретились: ее — выжидающе-терпеливый, словно проверяла его на прочность, его — осторожный, изучающий каждую ее реакцию. Он приблизился к ней, медленно, боясь спугнуть, как будто она бы могла сорваться, убежать от него в любой момент.Он потянулся рукой к ее лицу, но она перехватила его за запястье. Чтобы оттолкнуть? Нет, лишь чтобы проверить решимость. И ее взгляд, ставший сине-белым в свете угасающего экрана компьютера, глядел в его с хищническим животным терпением.       Она говорила, что животные могут перебороть человека только в этом — только в терпении, ведь у них нет понятия времени, возраста, а значит, нет ощущения смерти. Хищники могут выжидать свою добычу в засаде много дней кряду — отточенная за годы эволюции инстинктивная точность, которую бы в человеческом мире приняли за одержимость. Или страсть. И она его ломала этим дьявольским терпением, которым она часто перебарывала меня саму. Потому что это значило, что нет больше пути назад: “Ну? Посмеешь?”.       И когда он уже было хотел отвернуть от нее взгляд, извиниться, ее теплая рука скользнула меж его пальцев, обволакивая его ладонь, потянула к колену, к краю юбки, под нее. И ее стеклянный взгляд, стал почти насмешливым, зловещим, пока он, застигнутый врасплох, пытался осознать момент, вернуть себе контроль — и проигрывал. Сомнение — это человеческое. Стыд перед старшим — человеческое. Желание понравится — человеческое.       И он все пытался понять, на каком языке она говорила с ним, и все проигрывал, проигрывал… когда все было так просто. Он потянулся к ее губам, она отодвинулась назад — “нельзя”. Дразнила вызывающим взглядом: “Ну, посмеешь?”       Непонимание его злило, и он потянулся к ней снова, но ее ладонь тут же перехватила и сдавило его горло: “Посмеешь”? Словно она увлекала его в свой потусторонний мир, где нет выхода. Где — только огонь в котором все сгорит. А он не видел, тянул к ней руку, спеша справиться с желанием пока время не прошло. И это не было боем на равных, потому что у нее — все время в мире.       Ее красногубая улыбка стала почти безумной, когда он второй ладонью обхватил ее затылок, и с нажимом, почти силой притянул ее голову к себе, вонзаясь губами в ее.       Я чувствовала, как упираюсь руками в край стола, когда он навис над ней, толкая ее лечь на стол, на клавиатуру и стопку отсканированных работ. Те рухнули вниз развалившись во все стороны от толчка ее руки. Сквозь влажную удушливую тьму, я чувствовала как от прикосновений его пальцев напрягалась ее грудь под тонкой рубашкой, как она прерывисто задышала, вздрогнув от холода его прикосновений. Его губы скользнули вниз, размазывая ее помаду, отмечая красными поцелуями, словно границы на карте, путь до ее ключиц. Она поднесла свою руку к губам, обхватила зубами костяшку пальца, пытаясь подавить — стон, или усмешку, сама не могла понять, что именно.       И сорвался воротник ее рубашки до талии, стянутый вниз резким движением его руки. Она смеялась, вытянув шею, забавляясь этой юношеской порывистостью. И тогда он, словно пытаясь ей доказать что-то, установить над ней контроль хотя бы на мгновение, резко потянул ее к себе, схватив за бедра, с уязвленным остервенением срывал с нее белье и колготки под юбкой, провел пальцами по ее влагалищу, и удивился тому, что она оказалась настолько мокрой. Потому что он не понимал ничего.       А ей все смешно, смешно… и оттого насколько это неправильно, и оттого, как возбуждающе быстро бежала кровь по венам, когда узнала это до сладости и трепета привычное чувство власти. Что ей до иерархии, и правил этого узкого и ограниченного мира, который заткнул себя барьерами бесполезных ритуалов, когда единственная правда жизни — это либо подавление либо подчинение. Этот мир считал ее варваром — и она, ему назло, красила губы красным. Чтобы потом Гаара, ее чертов студент, провел пальцем по ее губам, словно обмакнув в чернила, и выводил красные узоры вниз по ее подбородку, пока не проведет смазанную влажную черту вокруг ее сосков, прежде чем к ним припасть ртом.       И все это действо вписывалось в константу, на которую она отзывалась на генетическом уровне. Гаара перестал быть ее студентом, когда повернул замок в двери, поддавшись мимолетному желанию, она перестала быть его профессором в тот же миг, когда у него возникла в голове эта безумная идея. Он ее заинтересовал. Она его захотела. И в этом желании не было место статусу, иерархии, этим хитроумным словесным играм — ничего кроме первобытного инстинкта, который так и не был вытеснен из ее головы за столько лет. И это — инстинкт власти любой ценой. Даже за счет чужой души.       Горячим туманом легла на лице испарина, и сквозь томительное содрогание пульсирующих вен я больше не могла думать ни о чем другом. Его руки, его губы на распухших моих, слившиеся в бессмысленном животном безумии. Его запах — совершенно чужой, не тот, — но это не так важно, пока его теплое живое дыхание еще могло согревать. Обе его руки сцепились у моего (моего ли?) затылка, надавливая большими пальцами на горло, словно придавал форму мягкому куску глины. Или в порыве меня придушить к чертовой матери. Но мне было все равно, пускай так. Внизу я почувствовала как ласково, почти трепетно укусил нежную кожу под животом. Его руки соскользнули вслед за ним, ниже, хватая меня за грудь. И его зубы сомкнулись на коже внутри бедра, и продолжал водить языком вдоль губ внизу, пока я, почти обезумев от ожидания, запустила руки в его волосы, сжав крепче.       Да, как и много раз она говорила мне: нет любви, есть только власть. Это — не стихи о капле жемчуга в раковине, о ночах в зыбком лунном свете или баллады о медленном умирании в сладких любовных муках. Есть только черная непроглядная пустота, которую надо либо заполнить, либо быть ею поглощенной. И она выбрала самозабвенно поглощать, без разбора, потому что Такахаши Мэй Ли была пуста, как яичная скорлупка, треснутая, покинутая.       Могла ли она спать со своим студентом? Да, могла.       И она бы даже не почувствовала за это никакого угрызения совести.       “Нет ничего более зыбкого чем мужская любовь,” — говорила она, когда я оплакивала свое разбитое сердце на ее коленях. Я, глупая, не верила — не верила до последнего.       И тогда, словно из другой жизни, я вспомнила игру света, лившегося из окон под потолком, сладковатую металлическую прохладу складского помещения для спортивного инвентаря. Звон бубенчиков, повязанных на кисть моей руки, когда я, кусая губы, обвязала Неджи глаза своим поясом. Его руки взметнулись на мои плечи, в беспомощной мольбе:       — Я не знаю как, — говорил он робко, и жаркой испариной легло его дыхание на мою кожу в том вязком летнем воздухе.       — Я покажу, — прошептала я, потянув его голову к себе за концы пояса.       И я так хотела любви, так хотела получить её, пусть даже мимолетно, украдкой… пытаясь не признаваться себе самой, ради одного только принципа, как сильно я его любила, как одновременно боялась и хотела его. И этот поцелуй, умоляющий, отчаянный крик по тому что я никогда не могла получить, там и остался, в темноте складского помещения, где нас не увидело бы солнце. Где соединение наших тел не казалось бы больше двух пушинок охваченных секундным помешательством в застывшем омертвевшем воздухе, среди таких же бессмысленно плывущих пылинок.       И в свете компьютерного экрана между моих раздвинутых бёдер, поднялось другое лицо, словно отголоски давно забытого сна. Он потянулся ко мне через стол, его лицо легло в мои раскрытые ладони с покорной нежностью, словно он давно искал моего касания. Его волосы соскользнули с плеча, коснувшись моей груди мягким каскадом. И сквозь пелену горьких слез я позволяла себе смотреть — смотреть неотрывно, впитывая взглядом каждый сантиметр его лица, таким как я его запомнила в тот день, когда он уехал. Такого любимого. Такого ненавистного. Он опустился ко мне, и его руки словно нежный капкан скользнули под меня, возвращая во влажную зыбкую негу соединенных тел, запахов — таких разных поотдельности, но становившиеся родными в слиянии. В общем голоде, которое мы поделили на двоих. И мой воображаемый фантом вжался в то место на сгибе шеи, где так часто жег меня поцелуями, а я — укусами. Шепот:       — Почему ты не писала? — мягко укорял меня он, целуя, оставляя на моих губах привкус соли и остроты. — Напиши…       Она говорила, что это неправильно. У меня должна быть гордость. Потому что только мне дана сила сжигать — так было заложено в нашем роду. Но я не хотела жечь, и не хотела поглощать. И поэтому сумасбродно сгорала сама.       “Посмеешь?”       Мои стопы захлестнула знакомая извивающаяся боль. Я напряглась и, вдруг вспомнив о чем-то важном, поморщилась. У меня ее лицо, у нее мое лицо…       Я раскрыла глаза. Вода в ванной подергивалась мелкой рябью от моего прерывистого дыхания. Моя рука лежала на горле, впившись в плечо. Вторая потянулась по моему телу вниз, ища пальцами то место, куда, касаясь когда-то давно, Неджи сводил меня с ума. На периферии зрения, за мутным распаренным стеклом ванной задвижки, стрелой пронеслась красная тень. Я вынырнула.       Неужели, там кто-то был?       Я резко выбралась из ванны. От сильного толчка, высоко выплеснулась вода, выливаясь на кафель. Рекой стекла вода с моих мокрых волос, наводняя пол и собираясь лужами под моими ногами. Я подошла к стеклянной задвижке, стерла запотевшее стекло. В предбаннике я не увидела ничего. Дверь была накрепко закрыта. Если бы кто-нибудь зашел, то в загустевшем влажном воздухе, щелчок замка тут же дошел бы до меня, даже под водой.       Но вдруг кто-то вошел в дом? Ведь он может вернуться.       Я прислушалась сквозь монотонное гудение банной вытяжки, пытаясь уловить звуки снаружи. Было тихо. Но это была не та тишина, которая окутывала те дома, где я жила раньше, в которой всегда оставался отпечаток жизни: шум улицы и гоготанье чаек за закрытыми окнами, движение воды по трубам, тихий треск штукатурки и незаметный фоновый звон, который человеческий слух воспринимает лишь едва. Теперь, тишина была совершенной, полноценной. И оттого казалась неправильной, словно ее создали искусственно, расставив как ловушку. Вот бы хотя бы зазвенел телефон…       Я подумала: Телефон… Где я его оставила? Он был на зарядке на кухне, когда пошла говорить с Сакико, а потом сразу пошла в ванну, совсем про него забыв. Я вспомнила мелодию, которая играла в плеере до того как вышла из квартиры. Мики Матсубара — точно. Но музыка больше не звучала. Неужели, отключилась сама? Или шумоизоляция здесь настолько сильная, что перекрыла звук плеера на полной громкости, расположенного максимум в десяти метрах? Очень плохо в это верилось, но так хотелось — ведь иначе это бы значило, что его кто-то отключил.       Я медленно и бесшумно задвинула мутное стекло задвижки. В этой тишине, мягкий катящийся звук двери казался оглушительным. Мое сердце забилось чаще, когда я бесшумно выскользнула в предбанник, прижимая руки к обнаженной груди. Замок на двери оказался незапертым. Я поспешила к нему, медленно щелкнула рычагом. Раздался громкий металлический хлопок, вспоров тишину словно ударом ножа. Холод пробрал меня до самых костей. Если бы сталкер был внутри, он бы тут же бросился ко мне.       Я пятилась к сушилке, ожидая, что ручка судорожно задергается под давлением руки с той стороны. Замерла, стараясь заглушить дыхание.       Вот, сейчас…       Но она оставалась неподвижной, немой.       Было тихо. Сквозь шум вытяжки, я не слышала ничего. Тревожно думала: “Он ждет? Или просто ищет что-то чем взломать дверь? Выбить?”       Я оглянулась. Надо было одеться, но всю одежду я оставила в гостиной, машинально сбросив ее куда попало. Рядом с сушилкой, на вешалке, услужливо ждал ее белый шелковый халат с подолом до самого пола, словно заботливо кем-то оставленный для меня. Я не заметила его когда входила. Он был здесь всегда, или я принесла его сама? Ничего не помнила. Но у меня не было других альтернатив, поэтому пришлось запахнуться в него. Тонкий шелк окутал меня вместе с ароматом маминых духов. Влажные невыжатые волосы тут же пропитали ткань насквозь.       Опасливо приблизившись к двери, присела перед ней на колени, приложившись к ней ухом. Было тихо. Нереально тихо. Говорят, что небо особенно ясное перед бурей. Такой была и эта тишина — как ловушка, которая должна была меня успокоить, убедить в том, что за дверью — никого. Но в этой тишине я чувствовала присутствие — сродни предчувствию чего-то неизбежного.       Я подумала: а что если он стоит за дверью сейчас? Ждет, припав ухом, так же как и я, и прислушиваясь к моему дыханию, и наши руки, лица почти соприкасаются, разделенные лишь незначительным препятствием? И теперь сидим оба, чуть ли не дышим друг другу в лицо, выжидая, кто сдастся первым?       “Посмеешь?”       Может, этого он и добивался? Сводить меня с ума догадками и сомнениями, слушая, как я боролась взаперти с неизвестностью. И выжидать, когда я, осмелев, выйду проверить. Но ведь звуков не было. Никаких. Если бы там кто-то был, я бы услышала хоть что-то: тихое, неуловимое шарканье подошвы обуви по полу, подрагивание двери когда он припал ухом — что угодно. Я пыталась успокоить свое воображение, но оно выходило из-под контроля само по себе.       Я все думала, думала, и решила вспомнить Гай-сенсея.       “Рывок в неизвестность лучше тревожного ожидания.” — сказал однажды Гай-сенсей перед моим первым международным чемпионатом. — “Твой противник будет присматриваться к тебе, ты — к нему. Каждый из вас будете пытаться спровоцировать друг друга на первый шаг, заставив совершить ошибку. Но ты не должна бояться нападать первой. Опасайся только своего воображения, которое тебя скует в бессильный плен раньше чем ты успеешь выйти на татами. Помни про гибкость и защиту.”       Гибкость и защита. Гибкость — это про то как превратить ограничения в преимущество. А ведь я была уверена, что сенсей страдал фигней и нес бессмыслицу!       Я вернулась в ванную, нашла там банную щетку с длинной рукоятью — оружие смехотворное, но выбирать особо не из чего. Ухватилась за ручку. Я представила себе, как сталкер вломится внутрь сразу как открою дверь и попытается схватить. К этому надо быть готовой, и я повторяла про себя как мантру: первый удар рукояткой в лицо, второй удар в солнечное сплетение, третий — коленом в пах, выбегаю в коридор и кричу, кричу...       Щелчок замка снова рассек тишину. Дрожащими руками, я надавила на ручку. Подготовилась сразу же ударить в открывшуюся щель. Меня настиг голос Мики Мацубары, словно окатив холодной водой: Останься со мной Стук в полночь в твою дверь Умоляла не уходить Тот миг сейчас передо мной       Песня ворвалась ко мне словно из ниоткуда, как если бы она включилась по сигналу. За дверью я увидела край коридорной стены, ведущая в гостиную. Из-за угла было видно диван. Я подумала: сзади. Выскочив из-за двери, я направила островатый угол щетки вправо, готовясь ударить в любой момент. Встретил меня лишь пустой коридор в приглушенном свете ламп. Входную дверь все еще блокировала полная доверху пятилитровка.       Я двинулась в коридор, заглянула в один из комодов, готовясь ударить щеткой в любой момент. Но не оказалось там никого. В отражении зеркала напротив, словно страж на меня с надменной назидательной укоризной глядел портрет женщины в фиолетовом платье.       Мягкие, тихие шаги, раздались в гостиной, оставляя за собой звук тягучий, почти смущенный, словно он не хотел нарушать тишину. Я дернулась назад, прижавшись спиной ко входной двери. Разум говорил мне: беги отсюда, уходи немедленно! Останься со мной, Повторяя наши любимые слова, Мы держались за тот момент, Который я все еще бережно храню.       Я двинулась в гостиную, держа щетку перед собой как нож. Звук повторился снова, будто он скользнул в другую сторону и зашелестел в дальнем углу вне моего обзора. Откуда был тот звук? Из-за дивана? Из-за шкафа? Я зашла в короткий коридорный перешеек, и пол под моей босой ногой издал противный островатый скрежет. Пространство в этом месте сужалось перед тем как перетечь в гостиную. Здесь оказалось холоднее. Под взмокшим от влажных волос халатом сжалось мое тело, покрывшись мурашками. Увидев, что проход чист, я сразу же кинулась к кухне, и вытащила из-за держателя самый большой нож который нашла. Любовь и привязанность - разные вещи Мне кажется, именно это ты сказал вчера вечером.       Телефон заряжался на кухонном островке, где, на маленькой перегородке крепились в ряд несколько розеток. На экране высветилось время: 21:42, несколько сообщений, три пропущенных звонка от Ли. Почему-то в голове мелькнула мысль: еще не полночь.       Я выключила музыку. В опустившейся тишине я сразу же услышала глухое дуновение горящего огня на плите. Включенная газовая конфорка. Неужели, я ее случайно включила? Или это сделал мой взломщик? Тогда он сильно просчитался, с этой системой утечку газа легко не вызовешь. Это ему не допотопная плита из деревни, привинченная к газовому баллону как собака на привязи. Но сама мысль о том, что кто-то об этом подумал вызвала во мне дрожь. Я выключила плиту, продолжила идти. Ощущение ножа в руках давала мне уверенность. Это уже серьезное оружие, почти что клинок. Осмелев, я пошла к тому месту, где мне казалось, что слышала звук.       За шторами.       Я приблизилась медленными осторожными шагами, развернула шторы одним резким рывком. Никого. Совершенно никого.       Одна из картин, зажатая в раме из китайских узорчатых полок, смотрела на меня так пронзительно со своего места, что казалась навязчивой. Женщина в красной маньчжурской робе, с черными волосами, обвязанными вокруг плетеного каркаса, словно вокруг короны, и россыпью заколок из бисера вокруг высокого благородного лба. Она смотрела в профиль, куда-то вдаль за пределами картины, словно надеялась что я открою шторы, чтобы дать ей полюбоваться видом из окна. Но теперь, получив свое, перевела на меня злорадный взгляд . Уголки ее губ насмешливо дернулись.

***

      Ничего я не нашла ни в одной из других комнат. Я тщательно обыскала все места, где мог бы спрятаться человек, но меня встречала лишь моя собственная тень. Больше я не слышала никаких звуков, и на дом опустилась привычная тишина. Я бессильно упала на диван. Глупо это все оказалось. Сама себя накрутила, сама испугалась, и вот, уже понеслась с ножами на невидимых врагов. Так и сойти с ума можно, на людей начать кидаться.       Опасения о сталкере, взломщике, преследователе? Впрочем, какие такие опасения? Это больше походило на эротические мечты с ожиданием бурной развязки: полуголая девица в ванной, мужчина, ищущий себе объект для переноса своей обсессивной любви — если это была любовь. Конечно же, эта странная фантазия должна была получить форму. Лицо. Привлекательное лицо романтического злодея, призрака Оперы, вампира Лестата, или хотя бы нелюдимого маминого студента который совсем “ничего такой”. Разве на такого сталкера ты бы кинулась с ножом? Нет, скорее бы играла в трогательную податливую слабость. Позорище.       Я упала на диван, закрыв глаза руками, словно это могло бы помочь мне убрать этот стыд. Что еще я могла себе сказать? Только смотреть меньше херни и писать диплом. Но вот конфорка… если никого в доме не было, значит, ее включила я. Только когда я успела?       Я посмотрела на пейзаж за окном, окинув взглядом и огни на рекламных блоках и сверкающие как светлячки в траве фонари в парке перед входом в блок. Передо мной раскинулся вид на город. С высоты он выглядел как лабиринт, по которым, словно кровь по артериям, тек световой поток. Из застекленного от пола до потолка окна казалось, что я парю над ночным Сибуя.       Я гадала, часто ли она смотрела на этот пейзаж из окна? Наверное, она отодвигала двери балкона, чтобы впустить внутрь свежий воздух и сделать это чувство полета настоящим. Включала блюз на виниловом проигрывателе, садилась на диван, или просто на пол, и наблюдала в полной темноте за людьми, словно за россыпью рисовых зерен, которые пересекали главную площадь по команде светофора. Получала ли она удовольствие, глядя на то, как внизу живут люди — беспечные, счастливые?                   Любовалась ли она этим видом с тем человеком? С тем, кто приходил сюда?       Внизу, у самого входа, увидела парочку, скромно держащуюся за руки, человека в капюшоне под одним из фонарей, женщину, садящуюся в машину, подобрав длинное платье из-под манто.       Тревога наконец покинула меня. Нож был возвращен на место а я сама, пристроившись рядом с галереей розеток на кухонном островке, стала проверять сообщения на телефоне.       Первым делом позвонила Ли, который так настойчиво пытался добиться моего внимания полчаса назад. Но он не поднял трубку, поэтому я просто ему написала ответ на последнее сообщение, где он хвастался тем, что выполнил план в двести доставок за два часа.       “Свяжитесь со мной при первой возможности.” — Сообщение от адвоката, Хатаке-сан . Ответила, что свяжусь с ним завтра в рабочее время.       “Тен, прелесть, родная, свет моей жизни, ты знаешь, что красит девушку лучше всего? Чистая квартира. Когда собираешься дежурить?”. Мне не стоило труда понять, кто писал. Я отправила Ино разбитое сердце, подумав, что нужно компенсировать чем-то ее страдания.       И некстати вспомнила о другом рисунке, том, что оставил на тумбочке дерзкий взломщик. Я успела стереть все следы его присутствия, но все еще казалось, что я думала о нем больше чем он обо мне.       И все же, кем он мог бы быть? Мой взгляд поднялся на стену с фотографиями. Коллекция с этой стены переходила из дома в дом, куда бы мы не въехали, иногда наполняясь новыми рамками, лицами: мама со мной, еще маленькой на руках, фото двухлетней меня на руках отца. Он две недели спустя отравится зарином в токийском метро. Бабушка в ее традиционной робе и волосами на плетеном каркасе. Семилетняя я, гордо свесившаяся обеими ногами с плеч шестилетнего Ли. Мама тогда пошутила, что хотя бы кто-то в ее семье не ошибется в мужчинах. Я никогда не спрашивала, что она имела в виду. Потом она вошла в богемную тусовку, и фотографии начали дополняться.       В квартире с готично-имперским дизайном как с обложки, эта стена выглядела безвкусно. Отголоски обыкновенной простой жизни семьи среднего класса в Сибуйском элитном ЖК — это такая же ненормальность как и ее красные губы и громкие духи в коридорах университета.       И вообще, странная привычка — ставить фотки в рамке в наши времена, когда все друг друга тэгают в соцсетях. Только она как ценитель-антиквар печатала фотографии. Но не фотографии с семейного пикника, или с экскурсии с институтом, а — трофеи. Как и цветы под ее портретом — их предназначение было не в том чтобы вызывать приятные воспоминания.       Мой взгляд остановился на фото, где она позировала вместе с тем человеком, которого, по словам младшего инспектора, положили в стационар. Активировав поиск по фото, навела камеру телефона на портрет. Сразу же открылся браузер, показав мне объект моих поисков. Желтые длинные волосы, зачесанные набок, подведенные черным глаза, улыбка Джокера. А если есть Джокер, значит, будет и Харли Квинн.       В интернете я нашла больше его фотографий. Казалось, его вид почти не менялся со времен старшей школы: те же выбеленные волосы, подведенные глаза. Лицом не изменился совсем. Единственное что выдавало его возраст — татуировки, которые, как он рассказал в одном из интервью, стал себе набивать как только сорвался в институт. С каждым годом, они только прибавлялись, и разрастались, образуя на его теле сеть узоров с персонажами мифологии и картинами укиё-э. Смелость я его отметила: свои тату он совсем не боялся показывать. Он скорее, открыто их демонстрировал чем просто позволял им бывать на виду. И имя у него тоже было смелым: Дейдара. Никакой фамилии, словно он был единственным Дейдарой во всей стране.       Я все листала его фотографии в поисковике: снимки с поп-айдолами, звездами кино, выставки, мероприятия. Ни на одной из них я не видела его одного, словно фотографировался только когда не оставалось другого выбора. Только с Ней он это сделал нарочно, иначе бы не стали одеваться одинаково.       На его странице в сетях я увидела гордое заявление в шапке: деятель искусства. Работы, скульптуры, видео с пиротехническими трюками, и экстремально мало себя любимого для самолюбивого декадента, которым он так стремился казаться в интервью. Мельком прочитала его историю: родился на Хоккайдо, проявил художественный талант еще в два года, родители считали гением. Поступил в художественный Токийский институт, выиграв государственный грант в пятнадцать лет. Уже в двадцать он зарабатывал миллионы на своих скульптурах, а в двадцать пять стал давать полноценные экспериментальные проекты. Спрашивается, а чего в двадцать добилась ты?       “Только от мамы съехала,” — невесело ответила я.       А работы были действительно интересные. Это были не просто скульптуры, но арт-инсталляции с пиротехническим шоу, которые создавались прямо на глазах у зрителя. На одной из фотографий я увидела момент, словно застывший во времени за секунду после взрыва, где эпицентром стала модель двухэтажного жилого дома в оригинальных размерах, очень близкая к реальности.       Следующая фотография: модель змеиного скелета, развешенного по всей комнате и нещадно подверженного аннигиляции. Фрагментами костей, отскакивающие из выпотрошенного позвоночника, застыли в воздухе, будто само время остановилось. Я нашла видео с самого места действия, где, за прочным барьером защитного стекла, толпа очевидцев могла лицезреть, как Дейдара самолично отправляет на воздух свое собственное детище, а потом сам же собирает оставшиеся от него артефакты, соединяя обратно в инсталляции “секунда после взрыва”. Он это называл искусством в моменте. Похоже, главным в его шоу была сама кульминация. Взрыв. Инсталляции же, словно крохи с барского стола, были оставлены для тех, кто не смог попасть на открытие. Артистичное наказание за пренебрежение.       Последние посты датировались еще февралем прошлого года. Если он крутился в таких известных кругах, то его пропажу из инфополя заметили бы сразу. А если, как говорили, его унесли бы в стационар (скорее всего, принудительной психиатрической помощи), то в интернете уже сложилась уйма городских легенд.       Удивительно, но ничего толкового об этом я так и не нашла, только невинные предположения, спекуляции. После странной статьи, где писалось что Дейдара начал себе бить татухи еще со школьной скамьи, пряча их в местах, которые сложно обнажить (на попе что-ли?), я прекратила бессмысленный поиск.       Взрывы и искусство. Неуловимое, словно призрак, мгновение, застывшее в первозданном виде только в памяти, смешиваясь с личными чувствами, которые ценно лишь потому что не имеет аналогов. И даже материальное воплощение — лишь отголоски того что когда-то было целостным. Неджи говорил, что есть искусство в себе — красота, которая существует вне зависимости от признания созерцателя. Оно подобна песчаному пляжу, когда запускаешь в руки песок, и находишь — обмытый водой кусок стекла, или отполированный шершавый камень. А вместе с ним существует искусство надрывное, которое определяет не красота его сосуда, а манифест. Или чувство, заложенное в нем, как в закрытой посылке, которую потом остается лишь открыть.              Разве скульптура была главной в творчестве молодого гения? Нет. Скульптура — лишь инструмент. А его искусство — взрыв.       “Отбитый на всю голову,” — вспомнила я вердикт младшего инспектора.       Утечка газа, гроза с молниями, горящая конфорка… Фигура в красной накидке с пипой в ногах — словно инсталляция для предстоящего шоу. И зрителем был бы — кто?       Почему же Дейдара так внезапно исчез из поля зрения, угодив в стационар? Может ли быть, что он начал искать себе другой материал для воплощения своего искусства? Практиковать его на живом человеке?       И не мечтала ли Она стать частью этого искусства?       Ты ебанулась, Тен. Тебе надо лечиться,— сказала себе, невесело усмехнувшись.       На экране высветилось новое сообщение.       “Напиши, когда вернешься домой,” — писал Неджи.       Долго я думала над ответом, склонившись над телефоном, но не придумала ничего лучше чем короткое “Хорошо”. Первое сообщение которое я ему написала за два года, я отослала с горько бьющимся сердцем. Вернулись воспоминания о нашем последнем разговоре в коридоре учебного крыла, нашу неловкую молчаливую поездку. Я уже не помнила, из-за чего злилась на него. Хотя, наверняка, это была старая как мир болезнь — воспаленное самолюбие.       Время: 22:11. Полночь уже не за горами, и тогда, если верить приметам, вылезает вся нечистая сила. А вместе с ней, словно военачальник во главе армии, она выйдет покурить на балконе. Я давно должна была уйти домой, но что-то здесь продолжало удерживать меня. Это место стало навевать смутное ощущение уюта. Наверное, дело в усталости, как иногда бывает в походах, когда, в конце дня, можно и на холодной земле заснуть.       Но это ведь не лес, а мой дом, — поправила себя я. Так она говорила, в те моменты, когда, уже собиралась возвращаться обратно в общежитие. Она склоняла голову набок и смотрела на меня с усталой нежностью: Не уходи. Останься на ночь. Ты ведь у себя дома.       Я растянулась на маминой кровати. Окна, застекленные с потолка до пола, выходили во двор. Отсюда было лучше видно главный вход в блок, где, словно на ладони, я могла видеть каждого человека кто входил, выходил. Человек в капюшоне все еще кого-то ждал. Взгляд скользнул по картине у изголовия ее кровати, и я инстинктивно сжалась. Неджи был прав — жутковатый выбор для спальни. В темноте, отрубленная голова Иоанна Крестителя казалась настоящей, словно она могла выплысть из картины наяву.       И я вспоминала о том что говорила Сакико, про запах, который раз в неделю доносился из квартиры, словно предупреждение о бедствии. Если мне приспичит ее продать, смогу ли я найти для нее покупателей, с такой-то жуткой легендой?       И вдруг, я почувствовала что-то странное в воздухе. Сначала, отдаленная нота, доносившаяся из-за двери где-то далеко. Она казалась сначала не менее естественной чем спертый пыльный аромат закрытой комнаты, или запах жизнедеятельности — в общежитии к такому быстро привыкаешь и перестаешь обращать внимание. Но этот запах набирал силу, наливаясь в темноте кисло-сладкой разлагающейся густотой. Сначала я думала, что мне все показалось, все это лишь отголоски моих собственных фантазий, появившихся из-за усталости и недосыпа. Но запах не исчезал, а настойчиво прорывался ко мне из-за двери со всей своей отвратительной силой. Пахло ужасно. Даже не пахло, а смердело тухлятиной. Или мертвечиной. В носу больно защипало, и я сжала его руками. Ребра защекотала холодная волна тревоги. Да что же тут происходит?       Я поднялась с кровати, вышла из комнаты, закрыв нос рукой. Но я не узнала больше коридор в котором убралась лишь недавно. По спине разрастался жуткий холодок.       Квартира выглядела заброшенной, покинутой много лет назад, и оставленной догнивать в одиночестве, в пыли, пятнах плесени и морщинах облупившейся штукатурки. Ее антикварная мебель утопала в паутине и сваленных друг на друге мешках прокисшего мусора.       Я повернулась назад, и увидела ее комнату и постель, где я лежала совсем недавно в тусклом свете ламп. Она оказалась в том же разрушенном состоянии. Матрас был изодран, покрыт пылью и плеснью. Передо мной стояло треснутое зеркало. На полу лежали рассыпавшиеся осколки. Из головы Иоанна Крестителя на картине тянулась густая струя крови, которая, выбравшись за пределы холста, стекала по стене вниз. Глаза Саломеи были пересечены полосой, словно, обезумев от ужасного видения, девушка сама выколола их из своих глазниц.       Сердце сжалось от страха, но я убедила себя, что это всего лишь сон. Когда я проснусь, все вернется на свои места. Я шагнула в коридор, и мои босые ноги утонули в липком от грязи ковре. Брезгливо обойдя гору мусора возле узкого прохода в холле, я прошла в гостиную.       Чем дальше я шла, тем сильнее я увязала в этом жутком наваждении. Эту гостиную я перестала узнавать совсем, лишь по признакам, отдаленно напоминавшим мне о том, какой ее видела в последний раз. Диван утопал в мешках мусора. Его обшивка была жутко потерта, кое-где распорота. Картины были покрыты белыми простынями словно призраки. В воздухе витал запах заплесневелого дерева, который исторгался словно ядовитый туман из прокисших вздутых деревянных панелей на стенах.       Мой слух уловил тихое вкрадчивое шипение доносящееся из-за кухонного островка. Там, на столе, заваленном коробками из-под гниющей еды из доставок, сваленных гор чашек с давно скисшими остатками напитков, на покрытой копотью плите горели синим пламенем все четыре конфорки. Я побрезговала касаться голыми руками переключателей, липких от пыли и застывшего масла. Обмотав руку более-менее чистым кухонным полотенцем, тут же отключила их.       Я подняла взгляд, на вытяжку, где когда-то она клеила свои напоминания на стикерах, и увидела, что они заменились на другие: 11 октября, 28 октября, 1 ноября. И сквозь пыльный плотный воздух, я почувствовала что-то неладное. На стене передо мной, там, где полки собирались вместе в узорчатую рамку вокруг портрета, в густой темноте я разглядела картину.       На фиолетовом грозовом фоне, где когда-то сидела в профиль женщина в красной робе, теперь зияла пустота. Казалось, что она сошла с портрета, отлучившись в уборную. Мне стало совсем плохо.       — Проснись, — сказала себе я. — Проснись, сейчас же!       Но сон не прекращался, оставив меня дрожащую и растерянную посреди разложившейся кухни.       В коридоре послышался глухой шелест, чавканье мусорных мешков. Раздался звук открывшейся двери. Я почувствовала, как этот звук тянул меня за собой, и мои ноги сами двинулись ему навстречу, пока не привели меня обратно ко двери в ее комнату. Дверь распахнулась передо мной с тихим надтреснутым скрипом, будто приказывала мне войти. И когда я перешагнула порог, я увидела в отражении зеркала напротив фигуру в красном.       Я не могла пошевелиться, повернуть голову, убежать. Все мое тело сковало от страха. Она оказалась выше, такой огромной и необъятной, словно окутывала всю комнату своим холодным присутствием. И все еще, это было бесспорно, что я ее четко видела в отражении, в мокрой красной накидке, с влажными спутанными волосами из-под которой виднелась белое как у утопленника лицо. Только черты ее лица я не могла рассмотреть. Никак не могла распознать в этом ходячем трупе маму. Я хотела спросить ее, она ли это, но не смогла произнести ни звука. Мое горло оказалось забито чем-то плотным, тошнотворно-горьким.       В отражении зеркала, она молчаливо протянула руку, показав на комод — тот самый комод с бельем, который недавно обыскивали вместе с полицией. Но прежде чем я поняла, что она от меня хотела, пространство передо мной расплылось.       Со вскриком, я села на постель. Громко дыша, оглянулась. Комната была та же что и раньше. Рядом со мной загорелся телефон, показав уведомление: “Ночной перекус: скидки на доставку”. По времени на экране можно было загадывать желание: 22:22. Запах пропал будто я его придумала. Значит, это все-таки был сон, — с облегчением подумала я.       Вот только густой привкус в горле не давал мне покоя. Я провела руками по губам. На дрожащих пальцах осталась вязкая теплая кровь. Но кровотечение уже прекратилось.       Мне хотелось это перевести в шутку, и написала Ли: “Ты прикинь, я провалилась за текстуры и призрака увидела”.       “Ты что курила?” — последовал резонный ответ. И, немного погодя: “Оставь и мне.”       Я вспомнила что мама стояла во сне возле комода с бельем. И хотя мы со старшим инспектором там ничего особенного не нашли, теперь я чувствовала, что осмотрели мы его недостаточно хорошо. А может, он просто не хотел раскрывать свои тайны при чужаках? Она ведь говорила, что у каждой вещи есть душа.       Глупо, но мне стало любопытно. Я подобралась к комоду и открыла его. На этот раз, ящики поддавались легко. Я принялась вынимать их, один за другим, пока от комода не осталась одна пустая прямоугольная рама. Пошарив руками по поверхности, я не смогла найти ничего особенного. Только вот на одном из ящиков, я заметила подозрительную стенку, которая казалась не к месту, словно была сделана из другого материала. Отложив в сторону ее вещи, я надавила на нее, и она легко отошла.       Под ней, сложенные стопками как в кино, лежали связки купюр номиналом в пять тысяч йен. Обшарив другие ящики, я нашла еще больше тайников под фальшпанелями: больше наличных (откуда у нее столько?), пакеты с каким-то белым порошком, несколько коробок патронов.       У меня встали волосы дыбом. В голове зрели предположения каждая хуже предыдущей: она была связана с якудза? Была агентом под прикрытием? Помышляла криминалом? Торговала наркотиками? Оружием? Ками-сама, да что с ней было не так?       “Наверняка она нашла себе покровителя посильнее чем Такахаши.”— говорила Сакико, и похоже, оказалась права. Хотя, наверняка имела в виду покровителей совсем другого рода. —“Неудивительно, что так закончила. Допрыгалась.”       И вот он, мотив для взлома более банальный чем обсессивная любовь. Все в мире только к этому и сводится: деньги, власть любой ценой. Наверное, она так стремилась возвыситься над обстоятельствами, что впуталась в игру, которая оказалась ей не по зубам. А впрочем, почему бы здесь не быть любви, яркой, обсессивной, на грани падения? В конце концов, одно другому не мешает…       В одном из ящиков лежал сверток, обмотанный пупырчатой бумагой. В свертке оказалась обычная помятая коробочка, плотно обмотанная скотчем, словно мама пыталась спрятать содержимое от себя самой. Под скотчем я нашла разорванный почтовый пакет, с обычной наклейкой с адресами. Там я разобрала адрес нашей старой квартиры.       Я опустилась на кровать. Поддавшись любопытству, вскрыла пленку скотча ногтями, и долго пыталась отодрать плотный прозрачный слой. Это оказалось непростой задачей, и мне пришлось сходить на кухню за ножом. Вдруг, на дне раздался холодный треск. Я принялась отдирать куски картона руками, и, заглянув в нее, вдруг я убрала от нее руки. Вот так сюрприз. Я там ожидала бы больше увидеть что угодно, но это?...       На дне лежала знакомая синяя заколка дянь-цуй в форме стрекозы. Я вспомнила ночь фестиваля конца лета два года назад: пустынная пешеходная дорога возле набережной, Ли спал крепким пьяным сном, сваленный возле дороги на траву. Мы с Неджи, охваченные приступом хохота. Фейерверки над Токийским заливом…       — Тут была заколка. Ты сняла? — спросил он меня тогда, показывая на мою прическу. И сколько бы ни старался Ли ее найти на следующий день, сколько я бы не спрашивала потом во всех забегаловках, мимо которых мы прошли, мы так и не отыскали ее.       Я считала ее давно пропавшей, и долго про нее не вспоминала. Мама тоже, казалось, совершенно о ней забыла. Но что она делает здесь? Я почувствовала, что меня охватила дрожь, словно внезапно коснулась чья-то холодная рука с другого света. Под заколкой оказался конверт. На нём была записка, составленная из четырёх фрагментов кандзи, вырезанных из разных рекламных листовок и небрежно наклеенных друг на друга. “Вспомни”. Теперь, это действительно выглядело жутко.       Я бросила взгляд вниз, на улицу, чтобы успокоиться. Возле фонаря все еще сидел на скамейке человек в капюшоне.       Из вскрытого конверта мне на ладонь упала флешка — обыкновенная компактная флешка размером с ноготь, которую можно купить в любом магазине. Я посмеялась: а вот и проклятая кассета. Ее только и ждали. Но на душе мне было совсем не смешно.       Смотреть ли? Зная все городские страшилки, это могло закончится плохо. Но на флешке могло оказаться и послание от мамы, оставленное мне; может, та самая “записка” с объяснениями, которую все искали после того как она умерла. После всего, что я увидела в ее бельевом тайнике, объяснения не помешали бы!       Помявшись, я все же принесла свой ноутбук, села на полу прямо среди сваленных в кучу ящиков с кружевным бельем и пакетами с подозрительным компроматом, вставила флешку в гнездо. 22:35 — показывало мне время в углу экрана.       Перед глазами всплыла папка с одним-единственным видеофайлом. Усмехнулась. Кто говорил про проклятые кассеты? Вот, сейчас открою, на меня вывалится какое-то страшилище!       Но невеселым оказалось это предчувствие. Я взглянула на голову Иоанна Крестителя на картине над кроватью. Стопы снова защипало от фантомных ран, но я себе приказала не думать об этом. Я запустила файл.       На экране проигрывателя было черно, запись зернилась и порой расплывалась. Мне стало казаться, что экран темнеет от света ламп, и я тут же их погасила. Но на записи было все так же темно. Там долго ничего не происходило, и я не понимала, что это? Я увеличила громкость, но смогла различить только чье-то глубокое прерывистое дыхание — человека за камерой.       Как банально…       Камера сдвинулась в сторону, и на зернистом экране я увидела вдали свет фонаря на улице. Сквозь нечеткую запись я разобрала в темноте низкие приземистые блоки домов, узлы проводов высоко над дорогой, исчезающие в темноте. Что-то знакомое, но, одновременно, не совсем. Улица была мне совершенно неизвестна, но мне казалось, что где-то я ее видела раньше. И вдруг, я услышала приглушенный деревянный стук, похожий на цокот, или стук каблуков, но немного другой. Он казался харакетрно деревянным, но слегка приглушенным, как топот копыт. Сменился кадр.       И тогда, я увидела себя.       — Какого черта?

***

      Я увидела себя так близко к камере, что могла услышать звон заколок в моем кармане, увидеть следы стершейся помады на губах. Я ходила по улице одна, раскрасневшаяся от бега, с горящими шальными глазами после выпитого алкоголя. Мой подбородок дернулся вверх, и я стала блуждать по улице, глядя на луну, нетрезво пошатываясь на своих высоких туфлях.       И мне было весело, так весело… так весело, что не заметила человека с камерой в двух шагах от меня… так близко, что лишь поддавшись вперед, он мог бы схватить меня за край рукава…       В горле пересохло. Я почувствовала, как запульсировала жилка под глазом.       Запись прервалась. Видео длилось лишь какие-то полтора минуты, или больше, но смысл оно передавало лучше слов.       “Вспомни”       Кто-то следил за мной тогда. Я вспомнила, как, проснувшись утром, увидела на телефоне уведомления о чуть ли не пятидесяти пропущенных от нее, и я не понимала, чего же она так всполошилась? Звонки приходили один за другим, снова и снова, а я так и не услышала ни один из них. А потом, встретила дома ее саму, строгую с потемневшим то ли от злости, то ли от усталости взглядом, с хворостиной в руках. И ее голос был страшным и срывающимся. Она говорила на полу-вздохе, словно она была на грани срыва: “На скамейку. Сейчас же”.       Нет, не из-за заколки она тогда срывала на мне свою злость, и не из-за глупой ссоры с троицей из Учиха. Она была в панике. Она думала, что со мной случилось что-то ужасное, и наверняка искала меня всю ночь.       В первый ли раз?...       Разум резанула невеселая мысль: если бы Неджи опоздал с появлением еще на несколько мгновений, со мной действительно могло бы произойти что-нибудь плохое. Может, ее просто шантажировали, пугали угрозами убить меня? Сакико говорила, что она многих кинула на деньги. Ее слова больше не казались мне пьяным трепом.       Холодный липкий страх поднимался во мне, заставив вздрогнуть. Рука потянулась к телефону, сжала крепче в ладони. Я взглянула на улицу чтобы успокоиться. Человек в капюшоне все еще сидел под фонарем, один на всей площадке. Только на этот раз он смотрел наверх. Он смотрел на меня.       Я подумала: невозможно. Стекла снаружи тонированы. Но его взгляд все равно настиг меня даже на этой высоте, сквозь зеркальную стену. Я отошла в сторону. Его голова повернулась вслед за мной. Я отошла дальше, и голова, как безвольная марионетка, двинулась снова, как будто он чувствовал где я.       Он глядел с вызовом, как в бессловесном бое: “Посмеешь?”. И тогда, словно желая доказать себе, что это лишь происки моего воображения, я показала ему оберег Ли — совершенно понятный и говорящий сам за себя жест пренебрежения. Мои окна были слишком высоко чтобы я увидела его лицо и реакцию, но вдруг, он двинулся с места, и направился в мой блок. Ко мне?       Но дверь взломана и даже не держалась на замке! Мой дом — моя крепость, черт бы ее побрал...       Я сорвалась с места, выбежала в коридор, судорожно думая, что делать. Увидев комод у стены, помчалась к нему, попыталась сдвинуть его с места. Не без сопротивления он соскользнул с паркета с противным шаркающим звуком. Задребезжали на деревянной поверхности все вазочки и статуэтки, лампы и случайная мелочь в коробочках. Путаясь в длинном подоле халата, и налегая на комод всем весом, я задвинула его вплотную ко входной двери. Пятилитровка с водой свалилась набок с громким пластиковым стуком, изгнанная со своего поста. Похоже, при падении у нее треснула стенка, потому что скоро под ногами я почувствовала как хлынула ледяная вода. Но что если это его не остановит? Если он окажется сильнее?       Я кинулась обратно в комнату, где оставила телефон. На экране появился уже открытый чат. Нашла чат с Неджи. Дрожащими руками, я набила ему короткое сообщение, умоляя его прийти. И лишь отправив, я подумала о другом: надо звонить Сайто-сан. Он протянул мне карточку, только где я ее оставила?       Я стала искать его визитку, наспех обшарив свою визитницу, кошелек, карманы. Бросилась в гостиную, пытаясь вспомнить, куда я ее положила. Остановилась.       “Дура, звони в полицию!” — достучался до меня здравый смысл.       И тогда, словно словно опустившийся занавес в зале, мягко моргнул и потух свет. Тьма окутала меня так быстро, что я не успела даже подумать об этом, словно в мозге сломалась какая-то важная последовательность. Глаза еще не привыкли к темноте, и, кинувшись к выключателю, я больно обо что-то ударилась коленом. Нажала на переключатель. Света не было.       В прихожей раздался звук, громкий, отчетливый. Словно кто-то попытался открыть дверь и нашел досадное препятствие на своем пути. Комод покачнулся, но остался твердо стоять на месте. Еще один громкий и резкий толчок, и я сорвалась с места в поисках другого оружия, попутно пытаясь найти иконку контактов в меню.       Врезалась снова во что-то в темноте. Телефон выпал из рук. Ругнувшись, я припала к полу и принялась его искать, но вместо этого, задев рукой, сильнее закатила его под диван.       Еще раз задребезжал комод. Раздалось грубое шарканье, грохот упавших безделушек. Искать телефон теперь было поздно. Мои глаза еще не полностью привыкли к темноте, но уже различали темные пятна мебели. Достала с подставки еще один нож, и я стала судорожно искать, куда спрятаться. К ней в комнату? Нет, найдут. В гостиной? Здесь негде спрятаться. Голова трещала от ужаса, собственные мысли мне давались сложно, словно прорывались сквозь плотную пелену. Балкон. Там я смогу докричаться до кого-то.       Я плотно задвинула шторы в гостиной, чтобы выиграть себе время. Раздвинула дверь на балкон, меня окатило пронизывающим октябрьским холодом, заставив моментально сжаться.       Вдруг, словно звук разорвавшейся гранаты, всю комнату заполнила мелодия знакомой песни, доносившейся из-под дивана: Вторая зима пришла Твое сердце покинуло меня       Я подавила крик, зажав руками рот. Как плеер включился? Как это возможно? В прихожей на мгновение всё стихло, словно кто-то замер, вслушиваясь, а затем звук ударов раздался снова, теперь уже торопливо, увереннее. Всякий раз, когда я оглядываюсь назад, Я чувствовала тебя там       Я бросилась на балкон и тихо задвинула за собой дверь. В тот же миг музыка прекратилась, словно поглощенная чьим-то голодным ртом.       Холод вонзился в меня уколом тысячи игл. От ночного ветра там, на высоте около семидесяти метров, меня защищала только тонкая ткань халата. Влажные волосы, лежащие на спине показались мне ледяными. Я поежилась . В отражении стекла я увидела себя на фоне неоновых огней Сибуя: я была обрамлена яркими цветами улицы и движением, как покойник среди погребальных венков.       Я тут же юркнула за большую каменную кадку, опускаясь на колени на ледяной кафель. Только холод ножа меня радовал — напоминание о том, что мое положение не безнадежно. Я старалась прислушаться к звукам за стеклом, но шум улицы глушил все вокруг, и я не могла различить ничего, кроме своего собственного дыхания.       У меня было мало времени. Я думала: может, если Неджи увидит сообщение, он придет. Хотя с чего ему прибегать на помощь к бывшей, которая целые сутки драконила его на ровном месте? Может, если сам не придет, то хотя бы полицию вызовет?       Я увидела балкон Ишидзава. Дверь была закрыта, значит, кричать бесполезно. Надо было чем-то привлечь ее внимание. У своих ног я увидела пригорошню мелкого щебня, похоже, упавшего из кадки с цветами. Подобрав один, я метнула камушек к ней на балкон, точно угодив прямо в стекло. Тихо приталиась, надеясь на ответ. Но мгновения текли, и ответа не было. А вдруг их не было дома?       Надеясь на чудо, я взяла еще пару камушков и, стараясь не выглядывать сильно из-за своего убежища, кинула их. Первый, ударившись, отскочил на стекляную перегородку. Второй с громким металлическим лязгом ударился об поручень и полетел с нашего двадцатого этажа вниз. До меня донесся далекий стук внизу. Никто не вышел. Значит, оставалось только ждать и надеяться. Я продрогла: грудь затвердела и ощетинилась под холодной тканью. Влажные волосы прилипли к спине на холодном ветру, и я ощущала, как они леденят кожу сквозь тонкий, все еще влажный шелк. Заткнув ноги подолом халата, я натянула рукава на руки, сжимаясь в комок под пронизывающим ветром. Я дула горячим воздухом на замерзшие пальцы, но не могла остановить дрожь.       Мозг сопротивлялся холоду так яростно, что обрушивал на разум пулевую очередь судорожных мыслей: может, он не подумает искать меня здесь? Хотя, конечно же, подумает. Задвинуть комод к двери и выйти из квартиры — действия взаимоисключающие. Разве что я сорвалась с балкона. Но как он меня нашел? Как увидел с такой высоты, сквозь зеркальное стекло? Человек ли он? Живой ли он? Конечно, человек, если не прыгнул ко мне сразу на стекло и не потянулся ко мне шеей, а пошел через вход. Но как он меня увидел с такой высоты? Как понимал, где я нахожусь? Это Гаара? А может, Дейдара? Может, его уже выпустили из больницы или психушки? Или это совершенно другой человек, пришедший за ее душой? Где он? В какой комнате? А если он найдет компромат в ее комнате? Черт! Чертово зеркальное покрытие! А если Неджи не прочитал сообщение?       Здесь, на высоте, среди звуков дороги, ревущего машинного потока, завывающего ветра и шороха листвы, я осталась одна, окруженная гулом жизни, который, после монотонной вакуумной тишины квартиры обрушился на меня без подготовки, без предупреждения. Все вокруг казалось умиротворяющим, но это умиротворение несло в себе ужасный обман — обещание безопасности, в то время как у меня по дому бродил больной на голову человек.       Я почувствовала ледяную влагу на щеках. Слезы? Я разозлилась: только этого мне не хватало. У меня нож, я справлюсь. Но только в кино люди смело идут навстречу опасностям, кидаясь с ножом. Только там смерть — это бутафория, такая же как муляж оружия, искусственная еда, наполненная пищевой краской вода в бутылке с ядом, и силиконовые отпиленные конечности в боди-хоррорах. Там, стоит герою сделать удар, как нож вонзается в тело как в масло, и в следующем кадре он уже лежит на земле сраженный. Но в реальности, все по-другому. В реальности, поранить живого человека — это значило, со всей решимостью вонзить оружие глубоко, прорезая кожу, ткани, мышцы, и из его тела потечет не искуственная кровь с Таобао, а настоящая, густая и горячая.       Сакура рассказывала мне после ее первой практики вскрытия в морге, что не могла сделать надрез скальпелем на трупе: “Я просто стояла и смотрела. Там была молодая девушка. Профессор сказала, что она уже мертвая, не закричит. Я расплакалась как дура.” Но живой человек… он дышит, у него бьется сердце, чувствует боль, и может даже у него брызнут слезы, когда нож окажется у него в груди. Нужна решимость чтобы пробить эту живую, чувствующую, дышащую крепость. Даже не решимость, а осознанный выбор ударить, убить.       Неджи объяснял, что человеку, как разумному и чувствующему существу больше чем другим живым существам свойственна эмпатия. Даже неживые объекты и явления мы наделяем антропоморфными качествами, стараясь проникнуть в их суть через общие точки соприкосновения, через общий, как нам кажется, опыт. Мы видим пляски диких уток на реке в весну, и увидели в этом ритуал спаривания: ведь мы делаем то же самое. Мы сопереживаем раненной птице, потому что способны понять, каково это — чувствовать боль и как ценно получить в этот момент помощь. Даже порой видим человеческие лица в скалах, коре дерева, в облаках, хотя это только игра разума на ассоциации. Но подобное тянется к подобному, все что близко и понятно привлекает, потому что это безопасно. Но за моей стеной — человек, который зачем-то ломится в мою дверь на ночь глядя, и от которого не знаю, чего ждать.       Смогу ли я убить человека чтобы выжить? Ведь если я не смогу, он может это сделать со мной. Или я тут просто замерзну насмерть. Что лучше?       И вдруг поняла, что все это глупо, и было глупым с самого начала. Я не могла больше сидеть там, бояться неизвестности, и гадать, что происходило за дверью. Выбравшись из-за убежища, я попыталась встать. Ноги не держали, и я упала на четвереньки. Холод плитки подо мной обжёг руки, ноги и колени, и я содрогнулась от порыва ветра, который казался по-зимнему ледяным.       В этот момент улучила движение ручки на двери.       Он нашел меня.       Из последних сил, я понеслась к двери и зацепилась за ручку с моей стороны. Ледяной металл обжег мои ладони. Пальцы едва слушались, и из правой руки так и норовило выскользнуть мое единственное оружие. Человек внутри задергал ручкой, дверь затряслась. Я цеплялась за ручку из последних сил, но быстро ослабевала под жестким напором. Холодно было так, что это уже причиняло боль.       На той стороне двери раздался сильный толчок, и я ощутила, как ее резко рвануло вперед.       Из-под дивана в гостиной доносился знакомый ритм. Судорожное совокупление звуков: нежный трепет гитары, тромбоны с бразильских карнавлов, ритмичные удары каблуков танцоров фламенко и диско семидесятых. Моя любимая песня из “Убить Билла”, под которую я мечтала о том, как колотила бы Неджи по шее палкой Гай-сенсея, теперь казалась мне дьявольской мелодией, под которую танцевали бы только бесы в преисподней. И, черт побери, из всех песен в мире — эта? Если я резок, то пойми — не со зла, Гнев на тебе я срывать не хочу. Просто моя жизнь бывает сложна, Но тебе я вреда не желаю, Ведь я тебя люблю.       Из последних сил я сжала нож и рванула внутрь, целясь острием в черный силуэт передо мной. Он отскочил назад, ловко увернулся в сторону, прочертив скрипящую звуковую дугу на паркете, скрылся в ряби моего расфокусированного взгляда. Его мутная тень мелькнула совсем рядом, справа. Нож норовил выскользнуть из пальцев, поэтому я его поддержала второй рукой, и ринулась вперед на моего взломщика. Лезвие скользнуло мимо него, слегка задев. Он ускользнул в сторону, почти играючи. Одним мимолетным тычком по предплечью, он мягко перенаправил мой удар, и скрылся среди силуэтов мебели.       С улицы, сквозь прорезь балкона, проник и ударил в спину холодный осенний ветер. Холод мешал сосредоточиться, и мои мысли все норовили ускользнуть куда-то далеко. Пальцы перестали слушаться от окоченения. Вдруг, я почувствовала что халат начал раскрываться. Полы воротника предательски распахнулись оголяя вставшую от холода грудь. Густо покраснев, я тут же торопливо дернулась чтобы запахнуться потуже. И тогда, прежде чем я успела защититься, оказалась на полу с занесенными над головой руками.       Но я лишь душа, чьи помыслы чисты;       О, Бог, не дай мне быть непонятым.       Музыка из-под дивана превращала это сопротивление не в борьбу за выживание, а в абсурдную брачную игру. Он нависал надо мной, сжав коленями мои бедра, не давая вырваться. Руки оказались высоко над головой, крепко зафиксированные в захвате. Холод и легкая боль от этого давления сливались во что-то странное. В какое-то непонятное чувство. В смутное наслаждение. Я ослабила пальцы, и нож, который я держала, соскользнул на пол. Он сразу же отбросил его в сторону.       Но то, что происходило внутри меня, было намного сложнее и тревожнее. Это было нелогично, невыносимо странно, совершенно по-дурацки, но — неестественное возбуждение захлестнуло меня, заставляя наливаться неуместным жаром места совсем неположенные. Я попробовала сопротивляться, но моё тело больше не слушалось меня. Он был сильнее, больше, а под его весом я чувствовала себя унизительно слабой. Я шевельнула ногами. Мой подол сбился в беспорядочную массу, и теперь я стала путаться в собственной одежде. Под слабым натяжением пояса, края халата распахнулись сильнее. От соприкосновения голой кожи к холодному паркету я дернулась вверх и невольно прижалась к нему. И осознала то, что лучше бы не знала: у него встало в паху. Его бесстыдство упиралось мне прямо в сгиб бедра, в опасной близости от того места, где горело другое бесстыдство — мое.       Кажется, он это понял. Словно смутившись нашей близости, он резко потянул меня на себя вверх за запястья, крепко сжимая в захвате. С губ сорвался судорожный стон, когда я почувствовала касание обнаженного тела к его одежде. Хуже самой ситуации была только то, какие унизительные сумасбродные мысли поднимались в голове… И музыка из-под дивана перешло в смущающий хрипловатый чувственный полустон:       Ах, как же ты мила,       Ну давай же, не играй со мной, малышка       Он дернулся вбок, увлекая меня за собой. Мои ноги на мгновение освободились, и я попыталась ударить его в пах, но тело снова подвело меня — дрожь, холод и усталость стремительно лишали меня силы. Я услышала его слова, голос, которым пытался перекричать музыку: "Я не причиню тебе вреда, успокойся..."       Его дыхание коснулось моей шеи, и я рефлекторно попыталась укусить его, но резкое натяжение в волосах мне помешало это сделать. Мою голову потянули назад заставив больно выгнуть шею. Я вскрикнула от боли и унижения, и, грязно ругнувшись, еще яроснее попыталась выбраться.       Удачно освободив одну руку, чтобы ударить его по лицу, та сразу же соскользнула в сторону, случайно зацепившись пальцем за резинку на его пучке. Я потянула руку обратно вместе с резинкой и длинным жгутом волос, и, ощутив его в ладонях, больно дернула, как за поводья, мстя за свою поруганную гордость. Сладковатое чувство мимолетной мести накрыло меня, когда он возмущенно зашипел.       — Да посмотри на меня! — разгневанно потребовал взломщик, почти крича мне в ухо. И тогда я замерла с тяжело бьющимся сердцем. Потому что узнала тот голос.       Я открыла глаза, пытаясь разглядеть его лицо сквозь мутную пелену темноты, но его образ продолжал ускользать от меня. Мой уставший мозг упорно заработал, попытался сопоставить факты, прояснить… И ни черта не прояснялось. Техника боя, смутно казавшаяся знакомой. Безопасный, щадящий захват несмотря на неделикатное сопротивление. Словно в далеком сне я вспомнила, что ждала помощи, ведь я сама же и просила.       — Неджи? — спросила я, чувствуя, как мое сердце налилось тяжестью.       Он выдохнул резко, словно в подтверждение моих слов, и я остановила свои попытки сопротивления. Его лицо оставалось в тени, но даже в полной темноте, приглядевшись, я стала узнавать его. Нежная линия подбородка, эта странная, почти женственная мягкость в контурах его губ, когда он смущался, знакомый запах. Как же я сразу не поняла? Конечно же, это был он.       Я перестала бороться, со смущенным извинением отпустила его волосы. Он ослабил хватку, но не выпускал из рук, словно наблюдал за моей реакцией. Можно ли мне доверять?       — Ты…       Я думала, что же ему сказать. Хотела его поблагодарить, но нахлынувшие мысли не давали мне это сделать. Я на него напала с ножом. Я могла его убить. Это уголовное преступление.       — Я… я все объясню…       Он строго смотрел на мое красное виноватое лицо, словно сдерживал гнев. Его рука скользнула между нами, его пальцы на мгновение коснулись меня. Тепло его руки на замерзшей коже казалось невыносимым. Я почувствовала, как он осторожно натянул на меня халат, прикрывая мою наготу.       — Ты продрогла, — ответил он строго, словно уклоняясь от разговора.       — Пожалуйста прости, — тихо выдохнула я, но он меня не слушал. Или не хотел слушать.       Он поднялся, и, потянув меня вслед за собой, усадил меня на диван. Тот показался мне еще холоднее чем пол, и от одного его прикосновения сжалась. Неджи снял с себя пальто и плотно им закутал меня, затем обвязал шарфом мою шею, затянул его на обледеневшие уши. Мои ладони обдало его теплым дыханием, когда он стал растирать мои руки. Теперь, когда я почувствовала себя в безопасности, начала стремительно расслабляться, его образ расплылся снова, растворялся в темноте. Потом пропало и тепло.       С громким стуком закрылась балконная дверь. Я услышала как Неджи засуетился по комнате, словно искал что-то, попробовал включить свет. Он нервничал — нервничал сильно, хотя его гордость не позволяла ему этого показать. Его молчание казалось мне гнетущим, с отголосками всех вопросов которые у него могли появиться от моего странного поведения. А у меня не было сил ему объяснить. Неджи вдруг решительно подошел ко мне, так быстро, что я инстинктивно сжалась под пальто.       — Что ты… — вскрикнула я, испуганно прильнув к спинке дивана. Он резко сдвинул в сторону диван вместе со мной.       Вместо ответа он вложил в мои дрожащие руки телефон, который продолжал по кругу исторгать мой музыкальный плейлист. Покраснев, я сразу же выключила плеер, и комната погрузилась в привычную тишину. На экране всплыло несколько пропущенных звонков от Неджи. Время на часах: 23:30. Я сидела на балконе почти час.       — Неджи… — начала я, но он сразу же перебил.       — Позвони на фронт-деск, пусть вернут электричество, — сухо ответил он.       Я послушалась. Все еще стуча зубами от холода, я просила консьержа включить подачу электричества в квартиру.       — Вы еще не ушли, Такахаши-сан? — удивился старик Танака, услышав мой тихий надтреснутый голос.       Он стал просить прощение, пытаясь объяснить, что думал, что упустил момент когда я ушла, и отключил передачу электричества для экономии. К щекам прилила кровь. Включившийся свет в квартире — все что меня напугало час назад оказалось лишь глупым недопониманием. Я хотела спросить у него больше, но мысли все продолжали ускользать от меня. Не могла думать. Коротко поблагодарив, я отложила телефон и бессильно легла на диван. В тишине я услышала шум воды в ванной, мягкие шаги.       — Возьми меня за шею, — сказал Неджи, наклонившись ко мне ближе. Он хотел взять меня на руки.       — Я сама, — смущенно ответила я, стараясь избежать его взгляд.       Мой ответ от не принял. Он помог мне обхватить его шею, потом просунул руку под ноги, и поднял на руки, вытащив меня из тепла его пальто. Я хотела возмутиться, но это возмущение было бы совершенно неуместным. Воздух переменился, стал горячим, густым и влажным. От контраста холода и тепла, мое тело тревожно сжалось, и я невольно к нему прижалась. Но это приятное тепло скоро пропало. Он осторожно опустил меня на пол в душевой, помог снять с шеи шарф. Звук льющейся воды в ванной здесь звучал оглушающе громко.       Вдруг мои замерзшие уши пронзило зудящей болью, словно от удара крапивой. Эта боль стала появляться везде, на пальцах рук, ног, и распространяться выше по телу. Я зашипела. На меня лилась вода, и она казалась мне ледяной.       — Холодно… — тихо прохрипела я, сжимаясь крепче в своем углу как загнанный зверь.       — Твое тело переохладилось. Ты слишком долго сидела на холоде. Я не могу тебя сразу бросить в горячую воду, иначе, с тобой случится тепловой шок. Твое сердце может этого не выдержать, — стал объяснять мне Неджи. — Ты же не хочешь оказаться в больнице, верно?       Я увидела в темноте как он пододвинул ближе ко мне банный стул, и сел, сложив руки на груди. Такой знакомый и привычный жест, который я не наблюдала уже много лет.       — Можно горячую? — жалобно попросила я.       Неджи поднес руку под струю, проверяя температуру, потом выпрямился обратно, встряхнув влагу.       — Вода не холодная. Это средняя, комнатная температура, — ответил он тогда. — Она тебе холодной кажется, только потому что твое тело не восстановилось. Потерпи, ты скоро согреешься.       Я подумала: какое “потерпи”, холодно! Но вместо этого только кивнула, не в силах что-то ответить. Даже в темноте я продолжала чувствовать на себе его взгляд, страшный, осуждающий.       — Скажи, — сказал он после недолгого молчания. — Что случилось? Что ты там делала?       — Человек на улице. Он стоял там несколько часов, он ломился ко мне, — стала я объяснять. Но стоило мне услышать саму себя, как я поняла, насколько это глупо звучит. Я потупилась.       — К тебе ломился человек, так. А что ты делала на балконе? — его голос стал холоднее. Так он разговаривал только тогда, когда собирался пристыдить.       — Пряталась. Но не в этом дело. Неджи, послушай…       — В такой холод? — прервал он меня. — Ты с ума сошла?       — Больше негде было. Я думала, это хорошая идея.       Он закрыл глаза ладонью, словно это был самый глупый ответ который он услышал в своей жизни. Его тяжелый выдох меня напряг, так же как и молчание.       — А если бы я не прочитал твое сообщение? Что тогда? Ты могла замерзнуть насмерть.       Я думала, в нем что-то изменилось, но люди так просто не меняются. С тех пор как Гай-сенсей назначил его нашим сихином , вторым по старшинству после него самого, Неджи стал принимать на себя слишком много ответственности. Иногда он бывал слегка нудным, в иной раз, от него исходил легкий шлейф духоты. Но настолько душным, я его ещё не видела.       — Мое тело ушло бы на опыты. Оригинально, правда? — уколола я, хрипло усмехнувшись.       Неджи мою шутку не оценил.       — Тен-Тен, это не смешно.       — Кругом одни критики… — я закатила глаза.       Вдруг во всем доме раздался странный звук, похожий на громкий писк. Словно ему в ответ, раздалось гудение банной вытяжки. Ванную осветила яркая вспышка света, вырвав меня из уютной черноты, которая за последний час стала почти родной. Я зажмурилась, закрыла глаза руками, привыкая к свету.       Неджи недовольно кашлянул, и тактично отвернулся от меня полубоком, дав мне немного приватности. В темноте, наша близость казалась совершенно естественной. Уместным был даже мой неприглядный вид в тонком халате. Теперь, при свете, стало заметно, что промокший шелк предательски просвечивал тело. Я сжалась, обхватив руками колени, чтобы скрыться от его взгляда.       Сам он выглядел не лучше. После нашей схватки на полу, его волосы лежали на спине в беспорядке, едва держась на спутанном узле резинки. На нем была обычная домашняя одежда — комплект из темно-серых штанов и худи. С его шеи свисал шарф, который он снял с меня перед тем как отправить под душ. Он выглядел так, словно его разбудили посреди ночи, и он выбежал из дома, не успев даже надеть носки. Удивительно, но он все-таки пришел.       — Ты пришел, — осторожно начала я, пытаясь поблагодарить. Голос дрожал от холода. — На самом деле, я не ожидала.       — Ты сделала пять ошибок в коротком сообщении. Я понял, что все — плохо. Конечно же я пришел.       — Прямо считал? Ненормальный.       — Кто бы говорил? — буркнул он в ответ. Справедливо.       Мне стало теплее, но я все еще не могла избавиться от навязчивого ощущения замерзания. Стены уже покрылись горячей испариной, воздух стал густым как в парилке. Неджи начал стягивать худи через голову. Я прыснула в кулак, когда увидела под ним черную майку с потертым рисунком Сейлор Юпитер.       — Твоя вайфу? — не удержалась я от подкола.       — Это сестры. Честно, — поспешно объяснил он, словно пойманный на краже. Он отвернул от меня красное лицо .       Я хихикнула. Впервые за эти дни я увидела на его лице что-то кроме убийственной строгости.       — Я слышала о том чтобы сестры крали футболки братьев, но вот чтобы наоборот… Действительно, вековые традиции не сотрешь за поколение…       Укоризненно на меня посмотрев, он переключил воду. Вода стала ледяной. Пока я, забившись в угол, причитала о том, что мне холодно, что надо мной совершается ужасное коварство, насилие, абьюз, что я умираю в страшных муках, взывала к Будде, Каннон, Аматерасу, Зевсу, Одину, Деве Марии — Неджи смотрел на меня с выражением, преисполненным удовлетворения.       — Действительно, традиции не так быстро канут в небытие, — кивнул он, с нарочитым хладнокровием наблюдая за моими мучениями. Мне совсем расхотелось смеяться над его футболками. — Ты знаешь что-либо о традициях своей семьи? Я слышал, Такахаши питают особенную склонность к оригинальности вопреки здравому смыслу. Может, ты больше Такахаши чем тебе бы хотелось это признавать?       — Кто бы говорил об оригинальности? Неджи, я не пойму, ты меня сейчас оригинально спасаешь, или оригинально пытаешь? Верни горячую воду!       — А может, тебе полезно побывать и под холодным душем, чтобы вдохновиться на более серьезный разговор? Мне неприятно слышать о том что ты так беспечно относишься к своей жизни.       — Так все ж умрем! — попыталась увернуться я.       — В нашей семье есть еще одна традиция. Знаешь, какая, Тен-Тен? Вовремя останавливаться, — произнес он строго. Но увидев, что я снова стала стучать зубами от холода, он смиловался надо мной, и вернул теплую воду.       Он дал мне согреться, подумать в тишине.       — Так что же все-таки случилось? — спросил он тогда снова.       Я попыталась ему объяснить ему все: про человека у подъезда, про красную тень, мои находки в ящиках из-под белья, про образ который видела Сакико. Чем дольше Неджи слушал, тем сильнее сводились вместе его брови. Он поддался вперед, опершись локтями о колени, сцепил вместе пальцы рук.       — Подожди, — он сделал жест рукой, словно призывал меня к тишине. — Я видел вскрытые ящики — те что в ее комнате, верно? Но как они связаны с человеком внизу? Почему ты решила, что он следит за тобой?       — Ты не слушал! Он сидел там часами, Неджи! Он следил за мной, смотрел прямо на меня! Я двигалась, его голова двигалась за мной…       — Тен-Тен, это невозможно, — он покачал головой. — Окна отражают, снаружи не видно ничего. Расстояние — двадцать этажей, почти семьдесят метров. Как ты могла увидеть, что он смотрел именно на тебя?       — Но ведь мне не могло показаться! — устало вскрикнула я, сама не заметив как резко встала в оборону. — Как тогда объяснить то, что буквально несколько минут позже ко мне ломились в дом?       — А ты уверена, что к тебе ломились вообще?       Его слова ранили меня прямо в сердце. Неужели, он действительно думал, что я это все выдумала? Что позвала его просто так, потому что испугалась собственной тени? Но я все видела, слышала, как стучала входная дверь, ударяясь в комод.       — Нет, Неджи, ты не видел того что видела я! Сайто-сан сказал, что взломщик может вернуться, — не сдавалась я. — Я слышала как он ломился в дом! Он бился в мою дверь, это невозможно спутать!       — Тен-Тен, — спокойно вздохнул он. — Ты говорила, что тот человек вошел с парадного входа? Но перед тем как подняться к тебе, я спрашивал на фронт-деске, если приходил кто-нибудь не из жильцов. Никого подозрительного никто не видел. Консьерж внизу выглядит как человек, который знает свою работу: он просто так чужаков не пропускает. Мне пришлось ему показать твое сообщение чтобы он дал мне пройти, а ведь он сегодня меня видел с тобой.       — Значит, он зашел с другого входа: заднего, пожарного, с парковки. Неважно, с любого другого… Я ведь его слышала.       — Если бы он пришел с пожарного входа, то он бы столкнулся с дверью с кодом. Код знает только старший консьерж.       — Значит, код знал кто-то еще, — не сдавалась я.       — Тен-Тен, твой консьерж думал, что ты ушла, и уже запечатал твою дверь. Когда я пришел, печать на двери была целой. Твой вход был забаррикадирован — мне стоило немалых усилий только чтобы пройти внутрь.       Я хорошо помнила тот стук двери о комод, сильный и настойчивый, будто кто-то пытался пробиться ко мне. Но Танака мог в это время запечатывать дверь. Я представила себе как старый консьерж устанавливает на дверь простую клейкую ленту. Та подрагивает от его касания, ударяясь в установленный за ней комод. И я, потеряв голову от страха, принимаю стук двери за звуки погрома…       Но нет, невозможно. Я ведь слышала все… Я не могла спутать случайный стук за нарочитый, за погром!       — Значит, он прошел раньше и забаррикадировался снова, — я подвинулась ближе, сев рядом с ним на коленях. Неужели, он не понимает ничего?       Меня захлестнул новый прилив ужаса, и я прошептала, обхватив себя руками:       — А если он все еще здесь?!       Неджи повернулся ко мне. В дымной горячей испарине душевой, на его уставшем лице я увидела уродливую рану в опасной близости от глаза. Рана от моего ножа. Она уже начала покрываться коркой.       Осторожно, словно боясь меня спугнуть, он подошел ближе, присев рядом со мной, взял меня за плечи. Вода хлестала его рикошетом холодных капель по лицу, волосам, одежде, но ему это было безразлично. Его руки скользнули вниз, взяли мои ладони в свои, крепко их сжали. Его взгляд, строгий и уставший смягчился когда встретился с моим. И он смотрел на меня так, словно мои слова делали его несчастным.       — Тен-Тен, послушай меня. Я понимаю твою логику. Я тоже так сперва думал. — Он тяжело вздохнул, и начал говорить спокойно, словно отпечатывал каждое слово в мое сознание. — Но когда я искал тебя, то проверил весь дом, каждый угол. Никого кроме нас здесь нет. Поверь мне. На тебя много навалилось в последнее время, ты испытываешь стресс, мало спишь, а теперь и напугана из-за взлома. И я уверен, что напугана ты не без причины. Но твоя нервная система не справляется со стрессом, поэтому, пытаясь тебя защитить, она посылает тебе тревожные сигналы без разбора. Это похоже на сломанную сигнализацию, которая активируется при малейшем подозрительном действии вокруг. Из-за этого ты можешь видеть опасности там, где их нет. Но это уже нездоровое поведение.       У меня не было причин в нем сомневаться. Иронично, он бросил меня, нарушил мое доверие, но мой разум все еще инстинктивно льнул к его доводам. Так же как у меня не было причин усомниться и в словах Сакуры утром, когда я просила ее осмотреть мои ноги, там, где когда-то касалась Ее хворостина. Так же, казалось, говорили все вокруг: “Такахаши сошла с ума”. Она отказалась от куратора дипломной только потому что ей что-то почудилось. Она устроила истерику в коридоре, напугав студентку-второкурсницу. А теперь она видит то, чего нет, и напала с ножом на своего бывшего.       — Значит, никого не было? — спросила я, чувствуя как предательски дрожал мой голос.       — Никого, — заверил он меня.       — И никого здесь нет?       — Только мы. — Его голос звучал как обещание.       Ты ебанулась, Тен. Тебе надо лечиться.

***

      Неджи посмотрел запись три раза.       В первый раз, он смотрел в экран с выражением непонимания, и лишь нахмурился, когда на там появилось мое лицо. Он прокрутил запись обратно, долго в нее вгядывался, словно темные силуэты домов на видео должны были собраться в какой-то шифр. Когда он запустил видео в третий раз, мне наскучило его смотреть.       Я успела переодеться в простой шерстяной чонсам, который нашла у мамы в гардеробе, отжать мокрые волосы полотенцем и сделать нам обоим чай. Когда я вернулась в гостиную, я нашла Неджи сидящим на диване, задумчиво подпирающим щеку. Перед ним, на низком столике лежал мой закрытый компьютер.       — И ты говоришь, там была заколка? Та, которую мы искали? — спросил он, когда я опустила перед ним кружку с горячим чаем.       — Ты же сам её видел. Чего спрашиваешь? — буркнула я.       Он промолчал, и долго ещё стоял в этом же состоянии, будто пытался решить в уме какую-то сложную задачу, которая впервые ему не давалась. Он устало потер глаза двумя пальцами, а ладонь держал у лица как забрало. Так он делал всегда в моменты когда не хотел чтобы его видели. Поэтому, я отвернулась. Подобрала с пола нож, свидетеля нашего странного боя, о котором мы предпочли не говорить; я помыла его и вернула на место.       — Ты уже рассказала инспектору? — заговорил он снова.       — Не успела. А сейчас уже поздно.       Я не знала, как стану объяснять все что нашла в ее шкафу. Компромат — самое подходящее название для этой жуткой находки. Деньги, порошок, патроны. Убийственная тройная комбинация, примерно как меч, зеркало и драгоценный камень , или серебро, крест и святая вода.       Все что нашла, я убрала обратно, предварительно сфотографировав. И теперь, думала, кому отправить первому: Хатаке-сан или инспектору Сайто? О таких вещах сразу же сообщают в полицию, но все ли так просто?       Неджи кивнул, выпрямился. В глаза снова бросилось место на его щеке, где я его полоснула ножом. Рубец закрывал пластырь, который Неджи наклеил будто лишь для того чтобы я лишний раз на него не смотрела. Как ни странно, это подействовало, и я все реже вспоминала о том, что едва не вышибла ему глаз. Это была парадоксальная защита психики, и одновременно, такая примитивная: если не видно, значит, ничего не было.       — Будет лучше если я останусь, — сказал он наконец ровным не терпящим возражений тоном. Так и хотелось ему ответить как провинившийся ученик, которому грозила пятнадцатиминутная планка за нарушение порядка: “не надо, сихин”.       Он отпил чай с видом, словно он уже все решил.       — Зачем?       — Оставлять тебя одну уже было плохой идеей. Мне жаль, что я не уговорил тебя ехать со мной.       Я не понимала, что именно меня задело в его словах. Покровительственный снисходительный ли тон, словно он говорил с ребенком? Моя ли попранная гордость, которая говорила, что ему слишком легко все сходило с рук? Стоило ему прийти на помощь два раза, он уже принимал решения за меня в моем собственном доме.       — Я без тебя прожила два года. Не проживу восьми часов, что-ли? — отчеканила я холодно, стараясь не глядеть на него. И все же украдкой взглянула. Мои слова попали прямо в цель, но Неджи не позволил себе реагировать. Чёртова аристократическая выдержка.       — Проживёшь. Но не в этом дело. Ты сейчас не в том душевном состоянии, когда способна трезво оценивать ситуацию.       — Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?       — Я хочу сказать, что тебе нужен отдых под присмотром человека, которому ты можешь доверять.       — А если я тебе не доверяю? — выпалила я. Слишком быстро, слишком громко. Я повернулась к нему спиной, опершись обеими руками в столешницу.       — Зачем тогда написала мне?       Я не знала что ему сказать. Что он был первым человеком о котором я подумала? Как мне ответить честно на его вопрос когда сама запуталась в этой странной логике? Я привыкла опираться на него, еще с тех пор в детстве, когда Гай-сенсей сказал: что главный над нами Неджи-сихин, ему мы должны доверять как себе. Он был для меня старшим товарищем, примером, партнером, соперником; моим спокойствием, здравым смыслом и опорой — пока мой мир тонул в потопе маминых слез по ночам. Я не упала в отчаяние потому что рядом был Ли. Но не сошла с ума потому что рядом был Неджи.       И он стал настолько близок что почти потеряла себя в нем, утонула, отдалась ему так как умела — полноценно, без остатка. Со всей силой моей восторженной, наивной любви, которой не нужны были причины для оправдания своего существования, и которая могла бы обойтись и без взаимности, без надежд и обещаний. Но Неджи претендовал на большее. Он внедрил в меня идею о “нас” как о целом, об утопии в счастье, в которое мама верила меньше чем в неподкупность японского суда. И уехал без объяснений.       Стыдно, ужасно и разочаровывающе: я не была готова с ним расставаться. И я знала, что это мгновение настанет, я предчувствовала, что разговор не закончится там, на лестничной клетке, но готова ли я была к нему? Я должна была внести ясность, должна была сделать выбор между гордостью и необходимостью видеть его, между честностью и горько-сладкой отсрочкой. И видят боги, я не хотела больше раниться о собственную злость, но и не желала выбирать ничего. И это была слабость.       — Старый рефлекс. Модель поведения, которая себя изжила. Так я думала, — ответила я, опустив голову. Я поклялась, что больше не буду глупой, и не стану по нему плакать. Но на столешницу все капали мои предательские слезы.       Я услышала его шаги, все ближе, ближе. Сердце сжалось от страха, потому что только не при нем, только бы сохранить гордость… Но он коснулся моих плеч, развернул меня лицом к себе, и я поддалась, совсем не сопротивляясь. Подняла на него взгляд, встретилась с его. И я позволила течь своим слезам почти злобно, оставив гордость словно сбросив одежду: ну, смотри, смотри, как я плавлюсь, как ломаюсь, упивайся своей властью, забирай её себе…       Я увидела его лицо — загоревшее от чужого солнца, обострившееся в скулах, в контурах челюсти. Я узнавала черты того Неджи, который открывался мне когда-то: на остановке электрички, куда он провожал меня после свиданий, среди темных углов университетских архивов где я у него вырывала в тишине поцелуи, в тусклых пятнах ламп лав-мотелей, где он заглушал своим шепотом оскорбительно-пошлые стоны за стеной, чтобы они не стали частью нас. Он поджимал и прикусывал губы, когда смущался, и взгляд его становился как у застигнутой врасплох птицы.       И тогда, вдруг понадеявшись, что получу ответ, который бы восполнил мою пустоту, я спросила:       — Почему ты уехал?       Он закрыл глаза, словно получил пощечину.       — По семейным делам. Так нужно было.       — Почему не сказал?       — Я не мог.       Как удобно.       — Я не верю тебе.       — Я знаю. Но я не могу сказать больше.       Он признавался так, словно не чувствовал своей вины. Или чувствовал, но она была слишком невыносима? Мы замолчали, глядя друг на друга. Я пыталась понять, что в его голове. Он отвечал взглядом, тёмным, задумчивым.       — Я не хотел причинять тебе боль. Я поступил подло, и я это знаю. — Он это знает… — И я раскаиваюсь. — Он раскаивается… — Не было ни дня в котором я бы не скучал за тобой.       — Но…?       — Но если бы у меня был выбор пережить жизнь заново, я бы уехал снова.       Честно. Вопрос, зачем он так со мной, теперь не имел смысла. Я спросила, и он ответил так как мог только он. Честно, даже если этот ответ разорвал мне сердце. Но слова, которые, казалось, должны были нести в себе оттенок мстительного злорадства, он произнес почти покорно, с болезненной нежностью, словно признавался в грехе под присягой. Он хотел что-то сказать ещё, но я не смогла выдержать это мгновение:       — Это была не боль, Неджи, — сказала я. — Не боль — а мука. Я скучала по тебе, ты был мне нужен. Но я справилась, я собрала себя обратно. Это испытание я прошла. Но если бы у меня был выбор пережить жизнь заново, я бы не стала доверять тебе снова.       Это был намеренный укол, и я попала. Он опустил взгляд, но тут же посмотрел снова, осторожно и изучающе, как если бы касался моего лица рукой.       — У меня действительно нет шансов вернуть твое доверие?       Он взял мои ладони, я не стала их отвергать. Его шершавые пальцы двигались вверх по моим рукам, по спине, сжали мой затылок у шеи. И все внутри меня отзывались на его прикосновения как от электрического разряда, все тянулось к нему со сладостной дрожью. Я хотела отстраниться от него, убрать руки, но к чему это жеманство? Я хотела быть честна, и решила выдержать эту честность до конца. И правда была в том, что я хотела чтобы он касался. Я хотела чтобы он не прекращал.       — Я все еще люблю тебя, Неджи. Но я не раздаю больше вторых шансов. Это — все.       Он приблизился, его лоб коснулся моего, и мы долго так сидели в полуобъятии. Он взял моё лицо в ладони, я прильнула руками к его плечам, как будто коснулась далекого воспоминания. Сначала испугалась собственного жеста — поведения которое противоречило моим собственным словам. Но в моей груди билось живое оскорбленное сердце, которое все еще к нему стремилось, как в открытую ловушку. И я послала все к черту. И логику, и злой внутренний голос, твердящий, что все это неправильно, и противоречия. К черту все.       — Я перед тобой в долгу, и хочу его выполнить. Позволь мне остаться сегодня. Не доверяй мне, если не хочешь. Просто дай мне позаботится о тебе пока ты уязвима, — говорил он, но не понимал. Ни черта. Он не знал, что эти слова делали со мной. Или знал, но говорил намеренно?       — Зачем? — Зачем ты это делаешь? Зачем ты снова меня толкаешь к себе?       — Думай об этом как о проявлении порядочности. Ты бы сделала так же.       Сильные слова — он всегда умел убеждать. Я кивнула. Но спать с ним в одном доме, зная, что он рядом, что остался только из одного чувства долга? Хватит ли у меня сердца чтобы вместить эту проклятую благодарность?       Я вспомнила нашу борьбу меньше часа назад, эту короткую волнующую близость. Он все равно пришел когда я попросила. Я его ранила, а он хочет со мной остаться. Я его прогоняла. И надеялась, что он не послушается.       Его дыхание жгло мое лицо. Я подняла руку к его щеке, где под пластырем прятался рубец который я оставила ему. Резко сдернула его.       Неджи смотрел на меня настороженно.       — Что ты делаешь?       Это была не тонкая рана от хирургического скальпеля, аккуратная и прямая, которая не оставляет следов. Его рана была грубой, неравномерной и уродливой. Ему следовало бы быть в травмпункте, но вместо этого, он был рядом со мной.       — У меня перед тобой тоже есть долг, — прошептала я. Потянувшись к воротнику, чонсама, я стала расстегивать пуговицы.       Его взгляд стал строгим, почти жёстким, когда он остановил мои руки. Неджи мягко сжал мои запястья, но я не стала останавливаться. Пуговица на груди выскользнула из узла, и разворот платья откинулся вперед как изодранный лоскут.       — Тен-Тен, не надо, — его голос отозвался с глухим осуждением. Казалось, он был оскорблен. Оскорбился вместо меня, потому что у меня не было гордости.       Но я знала, что мы все будем идти по кругу, как по лабиринту, наблюдая за тем как желание переходит в голод, а неутоленный голод — в ненависть, пока из наших прошлых чувств не останется ничего. Я ему не писала два года, и жила на границе прошлого и настоящего, отвергая — но не до конца, держась на дистанции — но не до конца.       — Я не могу тебя простить. Но хочу быть с тобой честной. Я тебя все еще хочу, и наверное, ты это знаешь. Думаю, один последний раз я заслуживаю.       Он отпустил мои руки, отступил назад, как будто хотел убежать. Но что-то его остановило, и он не отвернулся. Это был Неджи, который всегда поступал по правилам, для которого честь всегда была выше чувств. Но он не мог отвернуться, хотя бы из гордости. Отвернуться для него — равносильно неуважению. И, черт побери, я любила его за это.       — Это будет последний раз. Больше такой возможности я не дам. Решай, Неджи. Я отстегнула последнюю пуговицу на бедре. Платье бесшумно соскользнуло с меня, и я осталась перед ним в одном белье. Груди, не стесненные лифчиком, сжались в прохладе комнаты.       — Зачем ты это делаешь? — строго спросил он, как будто произнес нежный упрек. В его серых глазах отразилось упрямство, как в моменты когда он боролся с собой, перед тем как сдаться.       Неджи смотрел мне в глаза, чтобы не смотреть ниже. Даже теперь он придерживался рамок приличия. Я выдержала его взгляд со всем смирением которое нашла в себе.       — Хочу закончить то что не смогла два года назад. Хочу сделать это честно, сохранив уважение к тебе, — говорила я, тяжело дыша от смутного возбуждения, от собственной смелости. Оттого что делала то, что мне казалось раньше пошлым, порочным — и вот теперь я стояла перед ним, бесстыдно предлагая себя. Оттого, что нуждалась в нем как в воздухе.       — Это мой выбор. Думай об этом как о моей благодарности, — голос дрогнул. — Прошу тебя.       Он приблизился медленно, с этим его сосредоточенным сдержанным взглядом. Мышцы под футболкой напряглись, будто скрученные спазмом, и его грудь судорожно поднималась, сотрясаясь от ударов, когда он коснулся моего лица. Я чувствовала эти удары — они распространялись по его телу, как эхо его пульса в руках, на ладонях. Его пальцы дрожали на моих горячих влажных щеках, стирая соленый след слез, и скользнули ниже, к шее, осторожно касаясь каждого изгиба. Он задержался на плече, словно запоминая каждую черту моего тела. Опустился ниже, задев краем пальца кончик набухшего соска. Я порывисто вздохнула, вздрогнув словно от удара током.       И он смотрел на меня, не узнавая, не веря, что видел меня такой. Но знал ли он меня до сих пор, настоящую? Не ту Тен-Тен которая бежала от своих чувств, выдавая одно желание за другое, и принимая чужие принципы за свои? И я думала: пускай смотрит, пускай узнает меня, пускай ненавидит потом, если ему станет противно, пускает считает такой же шлюхой как считали и мою мать. Всё-таки, вторая половина у меня от нее: все это звериное и варварское, ведь я тоже умела чертовски долго терпеть.       И в ответ на мой дерзкий бесстыжий взгляд, он стал смотреть с робкой трогательной нежностью, будто прощал мне и его шрам на щеке, и дерзость в коридоре. И два года горделивого молчания. И меня саму, такую падшую до распутства Тен-Тен. Сломленную до безумия и слабости Тен-Тен.       И, едва я успела что-то сообразить, его губы вжались в мой приоткрытый рот. Он целовал меня осторожно, нежно сминая губы, будто боялся меня сломать, испугать. Его губы на моих — почти как полуночная фантазия, до боли знакомое, смутный сон. Я коснулась его языком — настоящий ли он? Придумала ли я его, в этот момент, с этими трепетными руками на моей спине, со вкусом его губ, еще сохранившем тепло чая, слегка солоноватые, обветренные?       Я коснулась его лица руками, провела языком по губам, и в ответ он приник своим, смелее, глубже. Обхватила руками его плечи, погружаясь дрожащими пальцами в волосы, твердые и густые. Я потеряла голову в нем. Потерялась совсем, утонула в нем как в ловушке.       — Я скучал, — шептал он мне на ухо, отрываясь от моих губ лишь чтобы покрыть поцелуями щеки, лоб, мое мягкое уязвимое место, где начиналось ухо. Я откинула голову назад, и тяжелые влажные волосы обожгли холодом голую спину. Он вжался лицом в сгиб шеи, и задержался там, потираясь и ласкаясь об меня. И я прильнув головой к его макушке, вдыхала запах его волос, словно всю жизнь и не дышала совсем.       Он отпрянул, поцеловал меня снова, и потянул меня вслед за собой. Я шла за ним в гостиную как сомнамбула, едва понимая что со мной. Не следила больше за тем, что делала. Смутно только чувствовала: его рука сжимала мою талию, чтобы я не упала, его руки на мне, когда опускал на низкий столик перед диваном. Он прижимал к моим разгоряченным щекам похолодевшие руки. Его футболка показалась нам неуместной, и она улетела куда-то за пределы взгляда. Ноутбук подо мной незаметно был отправлен на диван. Я хотела потянутся к его штанам, где уже давно твердел член, но он остановил мои руки, поцеловал пальцы, запястья, медленно опустил их на свои плечи.       — У меня нет ничего с собой, поэтому, у меня только одна попытка. Я хочу её растянуть. Не спеши, — его горячее дыхание обожгли мою щеку. — Расслабься, закрой глаза…       Я послушалась. Где были его руки я ощущала только смутно. Мимолетное движение кончиков пальцев по коже, на которое тело отзывалось тысячью мурашек, сменилось неожиданно мягкой лаской языка. От ключиц до груди, от груди, до моих самых нежных мест на животе, на бедрах, на коленях, тянулась его мучительная ласка, словно вспоминал те места, которые едва ли надеялся увидеть снова. Я совсем успела позабыть, как же мучительно нежно он владел языком, хотя и прекрасно помнила, как он его тренировал на мне когда-то. И в омуте трепетного блаженства я не заметила, как его руки скользнули по бедрам, стягивая с меня белье, и ниже, вглубь, запутываясь пальцами в кудрях жестких волос внизу, скользя между горячими влажными складками. Он едва задел пальцами набухший клитор, и я дернулась от резкого прилива наслаждения, к которму совсем не была готова.       — Если кончишь раньше чем войдешь в меня, я тебя убью, — простонала я свой несправедливый упрек. И кому я это говорила? Ему? Себе?       Он вернулся ко мне, взяв мою голову в изгибе своего локтя. Растянул губы в этой по-женски трепетной улыбке, которая так сводила меня с ума, шепча в ответ:       — Постарайся сделать так, чтобы я не кончил раньше чем войду в тебя, — шептал он мне, целуя. И, заглядывая в его горящие желанием глаза, я стала вспоминать, словно в полубреду, что он не был холодным в моменты, когда держал меня так — словно гучжэн, настраивая мое тело под свои пальцы, наблюдая за моим то смущенным то измученным от ласк лицом. Он слушал мое прерывистое дыхание и тихие приглушенные стоны как музыку, поощряя мое наслаждение поцелуями. Или вырывал их у меня как награду. И в эти моменты я его мучительно любила.       — Иди ко мне, — звала его я, и мои руки снова потянулись к его естеству, и он снова их поймал, обвил вокруг своей шеи, и я досадливо сжала его волосы, не в силах справиться с этим медленным мучением.       — Только один раз, помнишь? Не торопись, — говорил он, с нежной грустью в голосе, словно уже смирился с судьбой.       Я, бессердечная, отмерила ему счастье только в один вечер, а он не упрекал меня. И вместо этого ласкал как никогда раньше, словно только этим высказывал свой кроткий мучительной протест. Или это был ритуал прощания? Он говорил “один раз” — и смотрел на меня с такой заботой в затуманенных желанием глазах, что казалось, этот момент был для него почти священным. Я смотрела на него, изучала тоже, и он казался теперь человеком, стоящем у обрыва, который готовился сорваться в пропасть. Но по дороге к ней наслаждался каждым мгновением.       Я просила его войти в меня, и он, словно дразня, вошёл только двумя пальцами. Я выразила тихим всхлипом свое возмущение, и он лишь нежно укусил мою грудь, наклонившись надо мной, выпустив на меня каскад своих мягких волос. Я думала, неужели, он сам не чувствовал, насколько это мучительно томиться в ожидании, изнывая от позывной боли? Или он пытался растянуть этот момент, даже если бы ради этого пришлось сдерживать себя? Я схватила его за запястье, и сжала так крепко, что он сразу же прекратил движение внизу.       — Что-то не так? — спросил он. Я только покачала головой, лукаво улыбаясь.       Он не понял что я задумала. Воспользовавшись замешательством, я обхватила его ногами, и оттолкнулась со всей силой от стола. Он рухнул на пол, потеряв равновесие, и потянул меня вслед за собой. Оказаться сверху казалось мне волнующе непривычным. Как и чувствовать в себе эту дерзкую смелость, которая взялась невесть откуда — и хотела ее попробовать на вкус. Я наблюдала за борьбой удивления и сдержанного удовольствия в его взгляде, и одного этого хватило чтобы забиться в экстазе. Самодовольно. Упиваясь собственной беззастенчивостью, которую наблюдала в отражении его глаз.       Я целовала шрам на его щеке, любовно зная, что еще долго будет вспоминатьэту ночь, каждый раз глядя в зеркало. Я целовала его губы, намеренно кусая — чтобы он еще долго не смог отделаться от этого укуса. Смутно вспоминала, что мне нравилось это ощущение нежной дрожащей кожи между зубами, в сочетании со вкусом его губ. Я спускалась ниже, вспоминая языком шрамы его старых ран от тренировок, которые уже не сойдут никогда. И на плече я нашла свежую перевязь на ране, которую он получил только вчера от удара осколком стекла. Оставила поцелуй и на ней. И тут же укусила кожу рядом.       Он посмеивался надо мной:       — Неужели, так нравится кусаться? — Он погладил меня по лицу, и я тут же прикусила большой палец, который так сильно стремился пробраться между моих губ. А на них почувствовала мягкий солоноватый привкус — мой собственный.       — Да, нравится. — Отвечала дерзко, словно ударив наотмашь.       Нравится кусать тебя одного. Потому что все еще больно.       Глядя ему в глаза, я сжала зубы сильнее, словно проверяла его, насколько же далеко он даст мне зайти.       — Тен-Тен, больно, — и на его красивом лице пролегла тень сопротивления. Но я только злорадно улыбнулась. Больно, значит? Верно. Почувствуй — как же больно было тебя терять!       “А мне больнее…”       Я высвободила лицо из его руки, избежала его попытки схватить меня за затылок, притянуть к себе. Нет, сегодня все будет не по-твоему. Идя к своей пропасти, ты будешь думать обо мне. И, падая, вспоминать обо мне одной. Потому что, черт возьми, я имею на это право — хоть на один кусок его души.       Я вжалась сильнее бедрами в его возбужденный член под штанами, сорвав с его губ тихий стон. И его лицо приняло покорное выражение, почти робкое. Это мне понравилось тоже.       Его штаны стали совершенно неуместны, и я беззастенчиво от них избавилась, попробовала его на вкус, скользнув губами по члену — нежно, смелее, совсем дерзко. Укусила. Его лицо, едва разглядившись от удовольствия, подернулось тревогой, и он смотрел на меня с негодованием, почти злобно:       — Что ты делаешь?       Он хотел притянуть меня к себе, и уже запустил для этого пальцы в мои волосы но я увернулась снова. Он попытался перевернуть меня, подмять обратно под себя, и я снова перехватила его руки, прижала к полу, нависнув над ним, едва дыша.       Восстанавливала момент перед глазами, чтобы вспомнить потом: мои дрожащие руки на его запястьях, влажные волосы, прилипшие к такой же влажной спине, кольца его волос рассыпанных по полу, его лицо в тени моего собственного. Его взгляд, в котором всеми гранями переливались чувства, которым он едва ли давал волю: сомнение, желание, печаль. И немой вопрос: чего я хотела? Но я сама не знала. Хотела ли любить его ещё один раз, сгореть дотла в этих чувствах? Хотела ли уничтожить, обрушив на него всю свою боль которую пережила, пока собирала себя заново? Искусать до крови и затрахать до потери пульса?       Я прошептала:       — Ты мог этого не заметить, Неджи, но я стала очень эгоистичной. Самовлюбленной жуткой эгоисткой.       Прямо как она.       Он улыбнулся. По-доброму, совсем ласково, как будто мои слова не открыли для него ничего нового. И нежность в уголках его губ пронзила меня снова, словно окатив холодной водой.       — И чего ты хочешь? — его голос ласкал меня не хуже его собственных рук.       Я хотела многого. Очень многого. И как все уместить в одно слово, когда голова не думала больше? Не мыслила логически. Не могла. Когда слов было так бесконечно мало?       — Ты не дала мне тогда договорить, — тихо сказал он.       Неджи освободил свои руки, помог мне упереться моими руками в его грудь. А потом стал творить этими своими руками что-то невероятное внизу, скользя головкой члена у моего входа.       — Если бы у меня был выбор пережить жизнь заново, я бы уехал снова. Но… — он помолчал, дав мне задержаться в этом моменте. И я застыла, чувствуя, как все противоречия внутри меня сошлись в одном желании — примитивном и старом мир.       —... сначала я уговорил бы тебя поехать со мной.       Я увидела как на сгибе его шеи запульсировала жилка, и словно ей в ответ, содрогнулось мое собственное сердце с невыносимой болезненной горечью. И горько-сладкая боль заполнила участки моей бедной ампутированной души, где когда-то было место для него. Потому что как он мог быть таким ласковым и безжалостным одновременно?       — Что ты на это скажешь?       Тяжелый стук раздавался в груди: “Посмеешь? Посмеешь? Посмеешь?” — сгореть в последний раз?       Вместо ответа, лишь переместила его ладони себе на бедра.       И я закрыла глаза.