Абсолютные вершины

**** Часто ли я думала о том, что живу? Что мгновения настоящего, мои чувства, мои ощущения, мои мысли - все они являются частью одного полотна, которое называют явью, происходят по-настоящему? Я привыкла считать, что настоящая жизнь начинается вместе с утренним пробуждением, когда вся абсурдность ночных сновидений стиралась из воспоминаний — или, скорее, иссыхало как капля воды на раскаленном асфальте, с восходом разума. И когда реальность, отделенная от снов глухой стеной забвения, становится абсолютной — такой же как и абсолютная вера в то, что ничего кроме этой реальности не существует и не может существовать — тогда я больше не требовала от нее доказательств, не пыталась убеждать себя в том что за этой стеной может быть что-то еще. Я жила. Я живу. Я есть. В той яви, в которой я оказалась, открыв глаза утром, не было места размышлениям о том, в своей ли яви я, в чужой ли? В своем ли теле я, в чужом ли? Пока воспоминания прошлого дня давали мне подсказки о том, что случилось до того как я закрыла глаза, я жила, дышала верой что жизнь течет в давно очерченном русле. А порой, мне хватало и слепой веры, что все нормально, хватало машинальных действий, которые давали мне осознание действительности: учёба, дом, друзья. Говорят, так сновидцы начинают отличать себя во сне от реальности: во сне нет воспоминаний. Во сне, мы оказываемся в мире идей, первородном бульоне из воспоминаний, случайных мыслей, забытых эмоций, забытых лиц, в котором нет причин и следствий, в котором все течет по закону одного лишь импульса. Во сне нет самосознания, одна стихия. Мы оказываемся в виртуальном мире, принимая правила игры как данность, пока в голову не проскользнет случайная идея, разрушающая всю иллюзию: кто я? Как я здесь оказалась? Когда я просыпаюсь по утрам, выходя из тюрьмы своего подсознания, не попадаю ли я в очередную тюрьму, на следующий уровень сна?  Тогда, перед сном я вдруг содрогалась от внезапных вопросов: что значит — быть? Быть собой? Чувствовать мир? Как отличать верное от ложного, действительность от иллюзий?  Я помню, однажды Ли спросил меня после пробежки вдвоем, которое мы стали совершать все чаще после того как уехал Неджи: — А тебе раньше не казалось, будто все вокруг не настоящее? Он спросил это так же естественно, будто забыл расписание электрички, или список литературы к семинару. Он замедлился, дав мне себя обогнать, сказал что-то про погоду, что-то про зеленые кусты, что-то про бой из фильма про боевые искусства, который я переслала ему накануне. И вдруг — это.  — Что ты имеешь в виду? — устало спросила я.  — Ну, ты бежишь, а дорога — не та, хотя кажется той же как и вчера. И дерево то же, и озеро, но я узнаю его по-другому.  — Но у тебя ведь другое настроение чем вчера. И другие мысли, эмоции. Конечно же эта дорога будет казаться тебе другой. Это нормально. — Да я про другое. Так-то я знаю и сам. А вот… когда ты бежишь, чувствуешь ли ты эту дорогу по-настоящему?  — Что на тебя нашло сегодня? — улыбнулась я снисходительно. Ли никогда не задавался философскими вопросами. Ему все эти материи казались очевидными, простыми как ясный день.  — Я просто вдруг понял, что эта дорога со мной произошла по-настоящему. И я почувствовал ее тоже — по-настоящему. Но это настоящее — не то. В этом настоящем есть что-то неправильное, как будто оно обманывает. Но я не пойму почему.  — А до этого оно тебя не обманывало? — осторожно спросила.  — Нет, до этого ее словно не существовало. Она была никакой. Или нет, раньше была.  Он замедлился, остановился, и я последовала его примеру. И когда я на него взглянула, он вдруг посмотрел на свои перевязанные бинтами руки, сжал их в кулаки. Потом, вдруг посмотрел на меня. И его взгляд из-под шапки отросших за два месяца волос, показался таким озадаченным, словно увидел впервые за долгое время, и теперь сравнивал два изображения меня, из обманчивого настоящего и того что запомнил сам, в то самое “давно”, которое он хотел видеть. И тогда, его взгляд показался мне таким грустным, что внутри заныло, словно от трепета тонкой острой струны. Просто реальность, та реальность из “настоящего” была не той что мы хотели видеть. Потому что раньше на этой дороге нас было трое.  Но была и другая явь, та, которая ждала меня год спустя, в деревне, в старом доме с тонкими стенами.  Я помнила, что удивилась той тишине, в которую погрузился наш дом. С тех пор как мы приехали туда, она совсем его не покидала, то погруженная в работу, то в мысли, то в ее странном задумчивом настроении, когда подолгу сидела на крыльце, глядя то на тополиную аллею, то на рисовые поля за задним двором. Иногда, я даже думала, что она ждала кого-то, но никто к нам за пару дней так и не явился.  И в тот день, вернувшись из деревни после езды на велосипеде, я не нашла ее нигде. В полной тишине лежали ее вещи, книги, погруженные в темную грозовую дремоту. И в таком же беспорядке остались на столе ее карты Таро, хотя она всегда относилась к ним с особым почтением. За окном я слышала лишь звонкую дробь дождя об черепичную крышу и раскаты грома.  Я помнила, как робко зашла тогда в ее комнату. В темноте, контуры скудной обстановки поймали глухую серость неба, холодный квадрат серого света падал на ее футон из-за полуоткрытой сёдзи (1), ведущий на крыльцо. Стеклянные окна на крыльце тоже не были задвинуты, и дождь прорвался внутрь, наводняя татами (2) в ее комнате. За окном, в самую середину рисового поля ударила молния, словно в него выстрелила длинная безобразная стрела. На мгновение, дом озарился ярким белым светом, и тут же погрузился в темноту.  И тогда, я увидела ее. Сначала — лишь пятно тени за тонкой бумажной перегородкой, появившуюся в свете молнии. Я вышла на крыльцо, тихо ее позвав. Но она не ответила мне. Я увидела ее фигуру, закутанную в длинную красную накидку. Тонкие полупрозрачные рукава, сдутые ветром, свесились с края крыльца, промокшие и потемневшие от влаги, как две кровавые полосы. В кольце ее согнутых в позе лотоса ног, словно тростник, согнувшийся под тяжестью собственного соцветия, опрокинулась набок пипа. Ветер переменился, и поток дождя наклонился, всей своей стихийной яростью обрушившись на нее, а она так и продолжала сидеть неподвижно и безразличная ко всему. Я подбежала к ней. Ливневый шквал обрушился мне на спину, окатив не по-летнему холодным потоком дождя, но я почти не ощущала этого. В сознание врезалась лишь одна мысль, тревожно накрывшая меня: не бывает так, чтобы человек просто так засыпал под ливнем. И все еще надеясь на какое-то чудо или ошибку мироздания, до конца отказываясь верить, принимать одно простое логическое объяснение, единственно верное, я все еще звала ее, трясла за плечи, и все равно ждала ответ, слово, или мимолетный отвлеченный жест. Но она не двигалась и не проронила ни слова. Ее бледная тонкая рука лежала рядом, словно соскользнула с грифа вниз, на колено. Волосы падали на ее сутулые плечи, влажные и спутанные, закрывая ее застывшую на губах улыбку.  Я не помню, когда догадалась проверить ее пульс, сделала ли я это сразу, или сначала затащила ее внутрь? В темноте, я пыталась выискать это место на запястье, где бьется жилка, но мои руки дрожали слишком сильно, я не чувствовала ничего кроме ударов собственного пульса.  Я подняла ее на руки как смогла, и кажется, споткнулась несколько раз — ее рукава волочились по полу, и я, совсем не видя ничего под ногами, ударилась пальцами о что-то большое и твердое словно камень, лежащее у задвижки сёдзи. Не помню. Но я не могла ее оставить там, под дождем, и не могла даже подумать о том, чтобы волочить ее по полу как тушу убитого зверя. Я занесла ее внутрь, уложила на футон… или это все-таки было раньше?... На низком столике возле футона, обычно заваленном книгами и свечами, сейчас хаотично разбросанными по полу, будто их кто-то смахнул одним движением руки, лежали пустые белые пластиковые банки из-под диазепама. Внутри все похолодело, словно все нутро подернулось коркой льда. Сжавшееся в испуге сердце отбило один громкий удар, и больше я уже не чувствовала ничего. Я вспомнила, что со мной не было телефона, и я побежала в гостиную его искать. Три раза пыталась избавиться от экрана блокировки, а в голове одна мысль: полиция или скорая? Набрала скорую. Нет ответа. Попробовала снова. Сброс. Вернулась к ней, сжала ее запястье, мои пальцы снова стали метаться, ища пульс. Ничего. Или я просто плохо искала? Набрала другой номер, первый попавшийся. Номер Сакуры. Сброс.  Только тогда, когда раздражение стало закипать во мне, я увидела значок — нет сети.  Молния ударила снова, обрушившись на наш двор, но я не думала о ней. Нет сети, а ближайшие соседи живут только в двадцати километрах.  Я должна была ей помочь. Последняя мысль, перед тем как разум отключился совсем — схватить велосипед, умчаться в деревню, как есть, под ливнем, и я устремились вон из дома. Я должна была успеть, но что-то внутри мне горько нашептывало, что все уже бесполезно. Поздно.  Не знаю, как я смогла добраться тогда до деревни. Говорят, в что в ситуациях жизни и смерти, под действием адреналина, люди способны на то, что в обычной жизни едва бы хватило сил. Я не думала тогда ни о чем. Моей единственной целью стала деревня, моей миссией — вернуться с помощью как можно скорее. Велосипед увяз в грязи в начале дороги, и я его бросила как бесполезную обузу, там, на тополинной аллее, и побежала сама. Когда приехала скорая, мне нужно было вернуться в старый дом, но я не могла сделать ни шага. Медсестра помогла мне дойти до машины, держа за локоть. Мы тронулись. Скоро, в свете фар я узнала свой увязший в грязи велосипед, который сбросила раньше. А ливень все не прекращался. Вокруг было темно как ночью, за густой стеной дождя мы едва могли разглядеть дорогу. Молния сотрясла грозовую серость, расколов небо надвое. И тогда, тени тополиных деревьев вдоль дороги, согнувшихся под давлением ветра, снова захлестали нас черно-белыми полосами, и рассеивались как уползающие в испуге змеи. Перед моими глазами все чернело, белело, чернело снова; и мое лицо в отражении боковых зеркал, бледное, безразличное, облепленное мокрыми прядями волос, словно прозрачное посиневшее лицо утопца который таращился со дна реки, казалось мне таким знакомым, что я бы могла это принять за короткий взгляд в будущее. Даже тонкая стена между явью и сном истончилась настолько, что моя реальность стала казаться мне полумифической — сотканной из событий, которые невозможны по сути, но всплывающие из моей памяти, живые и неопровержимые. Словно в мифах древних времен, задокументированных как исторические хроники, где летописец утверждал о том что боги и полубоги ходили по земле, творя историю, как будто видел это собственными глазами; словно в спутанных воспоминаниях трехлетнего ребенка, который верит… нет — не верит, а живет в реальности где под его кроватью прячется монстр, а в мамином саду живут феи; так и я тогда оказалась выброшенной в мир, где реальность истончилась до состояния прозрачного занавеса. За ним на меня глядело черное словно ночью небо, серые очертания тополей, и первородная хтоническая пустота, в которой должен был родиться мир. А в центре этого мифа — два лица. Одно — в отражении зеркал в полицейской машины, и второе, обращенное остекленевшим взглядом в потолок, где я видела его в последний раз. Лицо, на которое я потом не могла заставить смотреть, а однажды взглянув, ужаснулась тому, насколько оно реальное, знакомое и одновременно не настоящее. Странно. Я не чувствовала боль тогда. Я не чувствовала страха, или горя — наверное, я тогда вообще мало что могла испытать. Мне задавали вопросы, я машинально отвечала. Большинство лиц и слов стерлись из памяти. Я помню ярко-красный свет мигалки на машине скорой помощи, чей рассеянный свет проникал сквозь открытые двери, рассеивался сквозь бумажные окна, заполняя нашу гостиную. В этом свете покинутый, опустевший дом казался бездушными декорациями к криминальному сериалу, словно здесь никогда не жили, не любили, не были счастливы. Словно его таким и построили, с чугунными чашами, со стекающими со стола свечами, с грудой книг вокруг стола, с разбросанными ветром картами таро по полу. Теперь они не имели отношения ни к кому и ни к чему, пустые как треснутая яичная скорлупа. Я помню резкий запах гнили и затхлости (3), который ударил в ноздри, как только я отодвинула дверь сильнее. Запах, перебивающий аромат благовоний, полевых трав, ее духов и терпкий концентрированный запах влаги, поднявшийся от дождя. Я удивилась тогда — откуда он взялся? И тогда, меня, еще не успевшую войти, потянули назад, приказали сидеть на крыльце. Медсестра тревожно крикнула остальным чтобы держали горючее подальше от дома. И тогда, водитель, который только собирался закурить, испуганно ругнувшись, стал звонить в газовую службу и полицию. С крыльца, меня пересадили в машину скорой помощи. Позже, посадили в полицейскую машину. Я долго сидела в прострации, пытаясь отогреться, лишь только наблюдая за действиями людей вокруг меня, но почти не понимая их смысла, думая лишь о том, чтобы они успели, чтобы скорее ее проверили. В красно-синих пятнах мигалок смешались все лица тех людей, которые говорили со мной, все голоса. А после я все-таки вспомнила, хотя и слишком долго в моем вязком заторможенном сознании соединялись обрывки образов часовой давности. Я собиралась готовить тогда чай, поставила воду на плиту. Это было так глупо, так чудовищно глупо… но я забыла выключить газовую плиту.  **** На место меня повез Неджи. Он коротко сказал, что поедем на его машине, а я была слишком рассеяна чтобы сообразить что ответить. Осознавать что-либо я начала только когда оказалась на на переднем сидении, посреди вялого автомобильного потока где-то рядом с мостом Н. Я вжалась в кресло, теребила торчащий заусенец на пальце. Ярко-желтый свет фар распадался на блики в густой дымке тумана, и мое внимание падало в этот свет как в омут — в обволакивающее жёлтое забвение. Говорить не хотелось, но меня и не просили. Неджи не проронил ни слова с тех пор как мы отправились. Сначала, я хотела что-то сказать, чтобы успокоить эту неловкость, вставшую между нами еще с того спора на лестнице. Я думала: надо задать вопрос. Вот прекрасное начало: как у сестер дела? Когда сдал на права? Откуда авто? Ни один из них не вышел из моего горла, и я продолжала молчать, приковав взгляд к окну. Ли сразу поехал с нами как только узнал что меня сорвали с лекций. Мне казалось, что поехал он только ради того, чтобы собраться вместе. А куда — неважно. В машину он сел совершенно счастливым человеком, а счастливые люди вопросов не задают. Мы вместе? Вместе. Сидим? Сидим. Едем? Едем. Какие еще вопросы здесь нужны? Но когда мы втроем оказались в такой близости друг к другу, что это казалось почти нереальным, ожившим фрагментом из давнего прошлого, который каким-то образом стал явью, так резко сгустилась тишина между нами, что от одного этого осознания стало неловко. Ли тогда стал теребить на пальцах перевязь, раздирая бинты на нити, и нетерпеливо стучать пяткой как заведенный. Неджи смотрел вперед, на застывший автомобильный поток, отвлеченно стуча пальцем по рулю. По его лицу я не смогла ничего прочесть, и только свет от автомобильного потока глухо отражался в его серых глазах. Вот так мы все сидели там, в салоне машины, втроем, и будто что-то ждали друг от друга, и сами не понимали, чего именно. Вместе? Вместе. И одновременно — порознь.  — Перестань, пожалуйста, — попросила я Ли, впервые за четверть часа нарушив молчание. Услышать в этой тишине собственный голос стало странно, словно неуместное пятно на белой стене.  — Что перестать? В окне заднего вида поймала его растерянный взгляд, и смутилась сама. Ну вот опять.  — Стучать. Голова болит.  И словно бы я внесла какую-то ясность, и он с растерянной улыбкой стал извиняться, объяснять что-то, а я все не могла перестать видеть растерянность на его лице. — Ты чего такой? — Какой?  — Как будто боишься меня.  — Да нет вроде. О, а скажи, — он, подвинулся поближе, прислонившись лицом к краю моего кресла. — А что там в коридоре случилось? С кем ты это… того…  Я растерялась: — Чего? — Ну, подралась.  — Я не дралась.  — А… Ну ладно. Он замолчал, поникнув лицом, будто глубоко разочаровался. Я уставилась злобно в окно, подперев ладонью красную от негодования щеку. Чтоб я подралась! Еще чего выдумает! — Эй, Тен, — Ли дернул меня за край свитера.  — Чего? — пробурчала я.  — А… а кто кого? — Не понимаю… — Ну, победил кто?  — Да не дралась я!  Ли задумчиво опустил лицо на свои сомкнутые ладони. — Ты что, не веришь? — удивилась я.  — Да нет, верю. Просто странно это все.  — Ничего странного. Столкнулись с Мацури-сан, поговорили. Немного друг-друга не поняли, начали спорить. А потом разошлись как в море корабли.  — Какая Мацури-сан? Ты о какой из них? — Та, которая с нами на методологию к Куренай ходит.  — Не помню такую.  — Низкая, светлые волосы, гиковатый вид, ногти белые. Сидит одна. Ну, Мацури-сан! Он покачал головой. А я устало развалилась в кресле: уже не знала, как ему объяснить. Ее фамилию я никак не могла вспомнить.  — Ну ладно… — сдался он. — Но только запомни, если к тебе пристанут всякие, ты только скажи… — Не пристают ко мне и не всякие и никакие. И вообще, я могу за себя постоять! — Действительно? — иронично отозвался Неджи, не отводя взгляда от дороги. Он не смотрел на меня, но мне казалось, что он тихо надо мной посмеивался. А я надулась: припоминать мне случай с Гаарой это удар ниже пояса. Как же он не понимает: это вообще другое! — Хочешь, научу одному приему? — сказал Ли. — Ты хорошо знаешь печати против злых духов, но на людей они редко когда работают.  — И что же?  — Я тебе другому оберегу научу — оберегу от идиотов. Выставь любую руку.  — Куда, вперед? Как в ударе? — Нет, распуши пальцы веером, как будто кольцом хвастаешься.  Неджи с интересом присмотрелся к нам, остановившись у перекрестка, когда светофор загорелся красным. Я покачала головой, усмехнувшись про себя, но послушно подняла руку. — Вот, так. А теперь загни большой палец. Потом мизинец и безымянный. Я сказал безымянный, а не указательный. А его, впрочем тоже можешь согнуть…  Поняв, к чему он клонит, я тут же сжала пальцы в кулак и спрятала руку. Ли умилительно посмеялся. — Ли, ну что за пошлость? Откуда ты этого набрался? — смущенно пробормотала я. Я ведь всегда думала, что он возвысился над нами всеми настолько, что осознался, постиг дзен, улетел на небеса и внезапно демонстрирует такое… грехопадение. Гай его этому научил что ли?  — Нет, не Гай-сенсей. Этот прием мне показал Наруто, — простодушно ответил Ли.  — И впрямь действенный оберег, — усмехнулся Неджи. Ведь покажешь такое Гааре, и все проблемы решены, на метр не сунется. Действует лучше любого перцового баллончика. Спасибо, друг… — Один совет тебе дам, — продолжил он. — Мацури-сан впечатлительна, и может говорить, не думая ни о своих словах, ни о последствиях. Она сама не дает себе отчета в том, что делает, и из-за этого, может вводить в заблуждение и себя и других. Что бы она не сказала тебе — не воспринимай всерьез. А лучше, вообще с ней не говори.  Я задумалась: Неджи едва вернулся, а уже так легко мог говорить о Мацури-сан. Он-то откуда такие выводы сделал? — А если ее в заложниках держат, и она пытается мне об этом сказать, мне ей что, совсем не верить?  — буркнула я.  — У тебя есть причины так думать? — устало вздохнул Неджи. — Нет.  — Зачем ты так сказала?  — Я все еще не понимаю, что это за Мацури-сан, — растерянно отозвался Ли.  — Я тебе ее покажу завтра, — устало ответила я, чтобы прогнать неловкость.  Я вспомнила ее надменный взгляд, и то, с каким дерзостным удовольствием она мне давала себя расспрашивать, чтобы потом лишь сильнее запутать недомолвками, словно ей нравилось себе казаться той кто все знает и видит. И ее слова: “Да вы смеетесь надо мной!”, “Все видели”, “Спросите у Наруто-куна”. Все — это кто? И с чего бы Наруто знать кто маме лилии под портретом оставляет?  — А что там Наруто? Что у него там вообще происходит? — вдруг подумалось мне спросить. С тех пор как вернулась к нормальной жизни, мне все еще не удалось спокойно поговорить с друзьями. Зачеты, долги по работам, новые проекты выросли между нами как бетонные стены, и чем дольше они держали нас порознь, тем сильнее росло мое смущение: друзья ли мы еще? А нормально ли то, что я вспомнила о Наруто только когда мне понадобилось о нем вспомнить? Снова заболела голова.  — Работу ищет, — протянул Ли.  — Опять? Он вроде недавно хвастался, что сидит с детьми какой-то актрисы. Что ему за час платили как за две зарплаты.  — Он говорил, что на него пожаловались и выставили за дверь.  — А что случилось? — удивилась я.  Ответил Неджи: — Дети начали изъясняться словами, которые им еще рано знать. Не говоря о том, что до этого они мало что говорили. Вот родители посчитали, что его присутствие имеет дурное влияние. — А ты откуда знаешь такие подробности? — спросил Ли.  — Это были мои дальние родственники.  — А, ясно. Это ты его рекомендовал? — Да, я.  Как восторженно-вдохновенно загорелись глаза Ли, узнав, какой же Неджи хороший, какой великодушный, какой щедрый. Я буркнула: — Ну, что сказать: бы его к детям на пушечный залп не пустила… — Я предпочитаю доверять своим друзьям, — с мягким нажимом ответил Неджи. Он перевел взгляд на меня. Его лицо разгладилось, стало приобретать черты дипломатичного дружелюбия, как он иногда делал, пытаясь сохранить лицо, когда услышал небывалую гадость, или совершенную глупость. — А ты?  Я сложила перед его насмешливым лицом оберег от идиотов.  Больше мы не говорили ни о чем. Неджи сосредоточенно следил за движением на дороге, скользя вдумчивым и напряженным взглядом от одного зеркала к другому, почти не поворачивая головы. Я откинулась на сидение, закатав получше в рукава похолодевшие ладони. Еще тогда, в коридоре, когда Мито-сан сказала о том, что мне надо явиться на вызов, я не полностью осознавала свои чувства. Неджи тогда разжал ладони с перил, отпустил меня еще красную от злости и смущения, разбираться с проблемой более насущной. Я принялась собираться, торопливо вспоминая расписание поездов и проездные маршруты, и досадовала на то, что совершенно забыла как ехать к ее новой квартире. Но теперь, в салоне машины, оказавшейся посреди дорожного потока в желто-красно-белой суете, когда в рождающихся сумерках еще ярче замелькали перед глазами неоновые билборды, фонари, свет стремительно проносящихся поездов на мосту, в моей памяти, стало всплывать другое воспоминание. Серая безликая комната, напоминающая стальную коробку. Жесткий холодный табурет, который даже спустя десятки часов сидения не согрелся, не вобрал в себя ни капли тепла. К горлу подкатывал кашель, и от сухости в помещении мне казалось, что совсем нечем дышать. Я не сомкнула глаз ни разу с тех самых пор как вышла из полицейской машины, и устала так сильно, что не могла больше ни думать, ни говорить. Порой, мой разум норовил ускользнуть в сон, но меня сразу же расталкивали, будили. Тусклым болезненно-синим светом горела лампочка, и казалось что вся комната подернулась какой-то темной мутной пеленой, словно неудачный затемненный фильтр на и без того темной фотографии. Иногда, эта лампочка начинала мигать как в эпилептических конвульсиях, и тогда моим уставшим глазам становилось совсем плохо. В моей памяти начали стираться минуты, часы, и для меня не было особой разницы между двумя бесцветными мгновениями, пока я была там. Я не знала, который час, и сколько дней прошло, видела только лица сменяющих друг друга следователей, как маски, с которыми этот утомительный разговор начинался снова и снова.  — Это не продлится долго, — уверяла меня одна из женщин-следователей, с добрым голосом, когда допрос начинался, а я, доверчивая и готовая ко всему, думала, что скоро все наладится.  — Мы вас ни в чем не виним. Мы здесь чтобы помочь, — говорил мне позже кто-то другой, молодой и худощавый. А я не могла тогда взять в толк, что от меня эти люди хотят? И в голове стало закрадываться недоброе подозрение, что свидетелей в эту комнату не вызывают. И мысли мои, словно загустевшая патока, текли медленно, долго, как и вопросы которые сыпались со всех сторон, сначала понятные и легкие, потом путанные, странные. Тогда, я впервые почувствовала голод.  — Такахаши-сан, вы должны вспомнить. Это очень важно. — И снова новый человек, другое лицо. Но я уже не запомнила его черт, этот человек не пробыл со мной долго.  И я действительно делала над собой усилия, закрывая глаза и опустив голову в свои ладони, вспомнить, роняла ли я её тогда, когда внесла в дом, или нет? Я споткнулась, ударилась — это помню. А роняла ли ее?...  Но я не могла вспомнить, как бы не старалась, не могла. В голове засела тупая боль, мой разум норовил уйти в сон, но меня снова будили, подсовывая воду и, кажется, энергетики. — Такахаши-сан, вы сами себе делаете хуже. Вы же понимаете, что никто просто так не забывает выключить конфорку, — говорил другой человек, потянувшись через стол ближе ко мне. И я, давно потерявшая гордость, которая рассыпалась словно карточный домик, не знала больше что с собой делать. Впервые, это случилось, когда из “Такахаши-сан” я стала “Тен-Тен-чан”, а из сдержанного “вы” и придвинув стул так близко, что я больше не знала куда еще отодвинуться, со мной сахарно-мягким голосом стали  говорить на “ты”, как с ребенком, или со дворовой кошкой. Я снова провалилась в сон, но меня вернули в чувство, шлепая по щекам. Я попыталась было возмутиться, отодвинуться, избавиться от тех рук, которые так своевольно трогали меня за лицо без разрешения. Но я не могла понять, не могла сообразить хоть слово или придумать аргумент, почему со мной так нельзя — я слишком устала чтобы думать. И слишком была голодна чтобы вспомнить о своем достоинстве.  Потом, меня покинула и смелость, когда, я заявила, что ничего больше не скажу пока не увижу адвоката, раздался громкий хлопок об стол. Мое сердце с горьким всхлипом упало в пятки. Реальность ли это? Может ли это быть реальностью? — Женщина, ты издеваешься надо мной? Ты что, не знала что у твоей собственной матери страховка в тридцать миллионов? Никто в здравом уме в это не поверит, — кричал позже другой человек, нервно заикаясь от злости, и несколько раз судорожно скомкав последние два слова в бесформенную массу. Я помню, что лицо у него было таким красным, что я подумала о злой маске с ужасающей зубастой улыбкой, как у демона из театра кабуки. Сколько времени прошло с того момента, как этот человек зашел? Я уже не понимала ничего. В голове стоял гул от осознания, что все теряет смысл. Что я едва пыталась понять, что на самом деле произошло с ней, и едва мне удалось осознать, что ее все-таки больше нет. Но тем людям что допрашивали меня, все казалось ясным как божий день. Женщина, ни с того ни с сего отравившаяся диазепамом, случайно забытая газовая конфорка, предгрозовая погода, снятый с крыши громоотвод. И я, так удобно оказавшаяся вне дома, когда грянула гроза с молниями. Тогда, словно проснувшись ото сна, мое сознание перенеслось из мгновения, когда я вернулась счастливая после велосипедной прогулки по деревне, в другую вселенную, где существовала Тен-Тен-убийца собственной матери, Тен-Тен, которая стремилась заполучить материнское страховое пособие, сначала накачав ее смертельной дозой успокоительных, а после, зачем-то решившая то ли ее удушить угарным газом, то ли избавится от тела, создав естественный взрыв. И моим соучастником был сам громовержец Райдзин, не иначе… Мой живот скрутило от тяжести, голова ныла. Тела я больше не чувствовала совсем, меня трясло то ли от страха то ли от холода. Действительно, там было очень холодно. И я не могла взять в толк, как же остальные этого не чувствовали? Громко стучало сердце под взмокшей футболкой. И я, охваченная стыдом за собственный страх и бессилие, тихо плакала, думая, что я больше не выйду из этой комнаты, что останусь там навсегда. Но моих дознавателей не смягчили ни мои слезы, ни мои уверения. — Хватит уже играть в эти игры, и заливаться слезами крокодиловыми, — заговорил один из них, и его угрозы раздавались в моей голове пулевой очередью оглущающих выстрелов. — Ты на виселицу хочешь? (4) Этого добиваешься? Ты дело это проиграешь. Есть свидетели, улики не оспорит ни один адвокат. А когда мы найдем все доказательства, будет поздно.  В комнате осталось всего двое человек. Остальные куда-то ушли. Первого я запомнила лучше всех. Его и человека, который работал с ним в паре. Он возвышался надо мной, закрывая своей макушкой свет лампы, квадратный и плотный. У него была тяжелая челюсть, и странная манера шевелить губами так, словно он обгладывал что-то (не меня ли?). Его щеку и бровь рассекал тонкий рваный шрам, который, казалось, был с ним уже не первый год. Но когда я взглянула ему в глаза, то столкнулась с глухой холодной стеной, словно, если бы у него и была душа, он совсем о ней позабыл, спрятав ее в самом дальнем ящике.  — Ну, что смотришь? Не надо мне этот жалобный взгляд побитой собаки! Судей ты этим не задобришь… Тогда, подобравшись ближе, со мной заговорил его напарник: — Мы не хотим тебе зла. И совсем не хотим твоей смерти. Ты еще такая молодая, — его снисходительный шепот зазвучал ближе, липкий холод его ладони пронзил меня, когда он притронулся к моему плечу, а я сидела, устало глядя перед белым листом бумаги, уже отчаявшись проснуться из этого кошмара. В голове раздавался страшный шепот: ты отсюда больше не выйдешь. Ты. Отсюда. Не. Выйдешь. — Может, присяжные смягчатся, и не дойдет до пожизненного. Его слова вонзились в меня словно клешни:  “смерть”, “пожизненное”. И слабое угасающее сопротивление, почти задушенное и закопанное, которое все еще, умирая, пыталось найти в этом смысл, сказало мне: да быть этого не может… Она не может быть мертва. Я не могла ее убить. Это кошмар, я просто сплю, я должна проснуться… — Признайся. Напиши признание. Правда принесет тебе покой. Ты не знаешь, что писать, Тен-Тен-чан? Не волнуйся, мы подскажем. В моей ладони оказалась ручка, и мои пальцы нетвердо ее сжали. Мне начали диктовать слова, и сначала мне с трудом удалось что-либо услышать. Голос второго стал казаться тише, мягче, и скоро зазвучал почти интимно, как ласковый шепот незнакомца в переполненной комнате, когда одно созвучие слов завораживает так сильно, что уже не почувствовать, как он второй рукой крепче затягивает удавку на шее.  И я, прислушиваясь, попыталась вывести на бумаге иероглиф. Чернила неохотно выдавливались. Ручка все норовила выскользнуть из ослабленных дрожащих пальцев, словно сопротивлялась словам, которые я выводила: “Я, Такахаши Тен-Тен, настоящим признаю свою вину в причинении смерти Такахаши Мэй Ли…” Я вывела иероглифы ее имени, и эта фраза загорелась на моей подкорке клеймом. Я вспомнила как она сжимала свои ладони вокруг моего лица, вытирая слезы, в тот день, когда Неджи сказал, что уйдет навсегда. Я долго плакала на ее коленях, крича, что не стану ему писать, ни слова ему не скажу больше. И ее слова: “Верно, Сяо Тьян, все верно. Поделом ему, пускай жалеет.” Вспомнила вечер в фестиваль конца лета два года назад, когда, радуясь тому, что наконец-то дала себя одеть в ее маньчжурскую робу, она развернула на столе всю свою коллекцию дянь-цуй и принялась вкалывать заколки в мои волосы: “Юкату ты еще надеть успеешь, и скромной будешь потом, когда замуж выйдешь. А пока, будь нескромной — мозоль всем глаза так чтобы и во сне не забыли. Не забывай, японка ты только наполовину. Остальное — от меня”. Она улыбнулась тогда с лукавым прищуром. “...причинении смерти Такахаши Мэй Ли…” — и острие ручки скользнуло по бумаге словно нож по венам; и моя душа, раненная и кровоточащая, еще не успевшая как следует осознать, что ее нет, оплакать ее как следует, вдруг, вспомнила, что говорили мы не о бездушном трупе, а о Ней. Ручка снова выпала из дрожащих холодных рук. Полицейский со шрамом закатил глаза. Его напарник нежно потрепал меня по плечу: — Все хорошо, продолжай. “В день инциндента я спровоцировала…” И его голос, уступчивый мягкий голос, казалось, больше не доносился рядом, а звучал внутри моей собственной головы: “все будет хорошо”. “Все будет хорошо” — и исчезало в моей голове ее задумчивое лицо, в те моменты, когда она склонялась с маркером над книгой, шепча что-то по французски. — Не останавливайся, пиши. Вот так… — и сопротивление, почти затихшее, зашевелилось вновь с новым осознанием. Я ничего не сделала, но пишу признание в ее убийстве. Они оба — не только они, но все здесь — заговорили меня, пытаясь заглушить мои собственные мысли. И у них это получилось. Гнев охватил меня.  — Нет, — шепнула я сквозь слезы, сжимая в кулак полупустой лист с проклятым текстом. Первый подвинулся ко мне с яростной гримасой. — Ты играешь с огнем, ты понимаешь это? — Я этого не делала, — попыталась сказать тверже, прогоняя жалкое выражение с лица. Второй, растерянно посмотрел на мою руку. На мгновение, его деланное дружелюбие померкло. Но сразу же он надел обратно свою маску, растянув слегка дрогнувшие от раздражения губы в понимающей ухмылке. Его рука на моем плече сжалась крепче в хищнической злобной хватке. С острым шарканием его стул подвинулся ближе (хотя куда еще ближе?), прижавшись почти вплотную. — Тен-Тен-чан, ты подводишь нас. Мы ведь, всего лишь… — его голос с нежной укоризной прозвучал близко к уху. Мою щеку обожгло теплое дыхание с запахом мятной жвачки. Он небрежно тронул мои спутанные волосы, убирая их за плечо, по-хозяйски заботливо, словно отломил от комнатного растения засохшие листья, —... хотим облегчить твой приговор. Но ты сама загоняешь себя в угол. Я сглотнула. Вязкая мокрота покатилась вниз по сухому горлу. Хотелось пить так сильно, но я не смогла себя заставить произнести ни слова чтобы попросить воды. Боль от голода разрасталась в желудке словно рана. Голова тяжелела от марева спутанных мыслей. Но вдруг, среди них я ухватилась за злое, отчаянное чувство, как, наверное, бывает у зверей в голодную зиму, когда спустя много дней бесплодного брождения по лесу, готовы вступить в бой с опасным хищником, лишь бы не сгинуть. А я была так голодна…  — Я не ваша дочь чтобы обращаться ко мне панибратски. Уберите руку, — сказала я, чувствуя, как неповоротлив мой иссушенный язык, как хрипло звучит мой собственный голос. Я сказала себе не плакать, но слезы продолжали литься по моим щекам. Полицейский со шрамом ударил по столу. Как взрыв раздался этот хлопок. Отвергнутая ручка подпрыгнула на столе, и с глухим стуком упала вниз, словно заявив, что не желала больше участвовать в этом фарсе. Я вздрогнула от неожиданности, мои пульсирующие виски забились сильнее. Я спрятала трясущиеся руки под стол. Пальцы нащупали новый заусенец, и я вцепилась в него ногтями как в спасательный круг. Что сделал бы Неджи? Что бы он им сказал? Наверное, он бы совсем не оказался в таком положении. — Ты дура, или притворяешься? Да тебе крышка! Капут!  Я уставилась в дверь судорожным упрямым взглядом. Его напарник так и не убрал руки с моего плеча. — Я все еще не видела моего адвоката. И я просила убрать руку, — повторила я. Но сказала жалко, дрожа. Почему же я такая жалкая?... Полицейский со шрамом замахнулся, и мне казалось, что на этот раз он ударит меня, несмотря на протоколы, запрещавшие насилие. Впрочем, они и так нарушили достаточно протоколов. Одним больше, одним меньше, какая разница?… Я вытянулась в струнку, готовая вытерпеть один удар, а в голове только пронеслась одна-единственная мысль: “Неджи, что мне делать?” И вдруг, распахнулась дверь. Спустя столько времени, в этой комнате на мгновение ворвался свет, белый и чистый. Я зажмурила глаза, не привыкшая к такому сильному свету, и стоило мне их открыть вновь, увидела, что в комнату вошли трое человек. Одного из них я узнала: это один из дознавателей, допрашивавших меня вечность назад, когда я все еще была глупа, наивна, и похоже, верила в чудо. Его как и нескольких других молодых следователей давно удалили из комнаты, не помню, почему. Второй был в полицейской форме — высокий плечистый мужчина с редкой бородкой. А третий, высокий в черном выглаженном костюме, с белыми несуразными волосами и натянутой на нижнюю часть лица повязке, словно маска палача, поприветствовал меня, помахав рукой. С моего плеча наконец-то сняли руку. Человек со шрамом отсутпил от меня, выпрямился, спрятав ладони в карманы. Беловолосый в костюме заговорил, скулы под его маской добродушно встрепенулись, словно он улыбался. Я старалась не смотреть на него: улыбка, казавшаяся мне такой странной и бессердечной в этих обстоятельствах не вызывала во мне ничего кроме тревожного ожидания.  — Здравствуй. Похоже, я вовремя. Страх сковал меня так, что я не смогла даже заставить себя склонить голову в приветственном жесте. Но он махнул рукой. — Не стоит формальностей. Будем знакомы, я Хатаке Какаши, твой адвокат. И новости у меня чудесные: ты свободна.  Мое сердце горько скакануло в груди. Гул мыслей ужалил мой разум: это ведь не может быть правдой, они так же делали раньше. Новое испытание, опять? Новые дознаватели? Все начнется сначала? Нет, я так больше не могу. Я умру здесь, я никогда отсюда не выйду…  Он обратился к моим опешившим дознавателям, сказал им что-то. Они стали перед ним объясняться, почему я не могла видеться с адвокатом. Уже не помню, что они ему сказали, но человек в маске не был доволен ответом.  Словно в тумане, я услышала его слова:  — Вы задержали моего клиента без предъявления официальных обвинений, держали ее здесь почти двое суток, голодом заморили. Вы знаете, что это незаконно? Двое суток? Что? Сколько?... — Мы предоставили доказательства ее непричастности. Еще два часа назад, нас уведомили, что она фигурирует в деле в качестве свидетеля, а ее все еще держат здесь? На каком основании? — Произошла небольшая задержка, Хатаке-сан, — попытался вмешаться человек с бородкой, который вошел вместе с ним. — Надо было прояснить некоторые детали… — Ваш сотрудник, если я не ошибаюсь, только что хотел ее ударить. Это вы так проясняете детали? Вы понимаете, что ее семья весь отдел затаскает по судам, если они об этом узнают?  Семья? Какая семья? Полицейский со шрамом сказал: — Она не шла на сотрудничество… Мы всего лишь… Хотим облегчить твой приговор… Кровь сильнее стучала в висках. Мне хотелось радоваться, действительно хотелось. Но что-то было не так, и я все не могла понять причину этого чувства. И когда человек, назвавшийся моим адвокатом — Хатаке — подошел ближе я соскочила со стула, попятилась назад. Голова стала тяжелой, ноги словно налились свинцом, дрожащие и неподатливые. Я покачнулась, но удержалась на ногах. Хатаке удивленно моргнул.  — Нет, не приближайтесь ко мне, — прошептала я. — Вы хотите, чтобы я призналась? Хорошо, признаюсь: я ее убила! Я! Я задушила ее! Задушила шнуром, или чем там еще? Потом пыталась взорвать дом! Хотела получить деньги по страховке! Вы это хотели услышать?! Это?! Он поднял передо мной обе руки, словно дрессировщик перед бешеным конем. В глазах стало мутно, и на какое-то мгновение мне показалось, что весь мир расплылся, словно вдруг погрузился под воду. Хатаке распался на несколько образов, словно в треснувшем зеркале. Распались на фрагменты и люди вокруг: полицейский со шрамом, подернувшись мелкой рябью словно отражение на поверхности реки, откололся на три отдельные квадратные головы. Хатаке шагнул ко мне, заговорил мягко и уступчиво: — Такахаши-сан, вы ведь знаете… И словно потревоженный ил со дна реки, в унисон ему зазвучали другие голоса, отовсюду и ниоткуда сразу. Я оглянулась испуганно, но не видела того рта который бы это произносил: Ты играешь с огнем! — … что это не так. Вам не нужно… Хватит лгать! — …ничего говорить. Я дернулась назад. Его слова прозвучали как далекое эхо, и тут же потонули в море других голосов: — Все хорошо. Я пришел чтобы отвезти вас… Тебя повесят! Этого хочешь? — … домой. Все обвинения сняты.  Тебе крышка! Я двинулась назад. Сил больше не было. Их слишком много. В голове загудело еще сильнее, жар растекся по стянутым от засохших слез щекам и липкой взмокшей шее. Хатаке приблизился еще, краем глаза он взглянул на скомканный лист бумаги, оставленный на столе. Перевел взгляд на меня снова. Что-то недоброе сверкнуло в его глазах, и я, испугавшись сильнее, крикнула: — Не верю… не верю, не верю, и мне все равно! Сажайте меня, дайте пожизненное, вешайте, мне все равно! Только оставьте меня в покое! Пожалуйста, оставьте меня в покое! Один из детективов приблизился: — Вам нужно выпить воды, — сказал тем же мягким вкрадчивым голосом который подбирался ближе, как и рука несколько мгновений назад, которая оказывалась то на плече, то на руке, то бог еще знает где.  — Тен-Тен-чан, ты подводишь нас, — говорил он, и словно удавка его слова стягивались вокруг горла. Я отшатнулась от него, а мир вокруг закружился, поплыл. Мне стало совершенно плохо, и налившаяся тяжелым жаром голова стала тянуть меня вниз. Я едва не упала, но вдруг моя спина прислонилась к стене. Хатаке, остановился, и решил сменить тактику. Он знаком сказал следователям отойти в сторону, к двери, потом заговорил снова, но на этот раз другим голосом, дипломатично-отстраненным. Он подошел ближе, его голова закрыла собой свет лампочки. Тень упала на его глаза, и казалось, он смотрел на меня с мертвенным безразличием: — Хорошо, мы оставим вас в покое. Я не приближусь к вам больше. Предлагаю вам сделку. — Голова с трудом переваривала его слова: сделку? Тревога поднималась во мне, ведь я понимала, что это за сделка. — Вы поставите печать на одном документе, и я отвезу вас поесть. Вы ведь голодны, верно? Но я почти не слышала его, не могла найти в себе силы соединить его слова в единый смысл. Одна лишь мысль захлестнула меня: Надо бежать. Я вспомнила ее снова. Вспомнила ее хаотичную варварскую ярость. Когда, охваченная своим страшным порывом, которым словно пыталась наказать кого-то, мир, или себя, она порой вонзалась стеклянным взглядом в стену и вдруг, сорвавшись с места с безумным криком, пыталась влететь в нее головой. Все, лишь бы не чувствовать больше этой злости, лишь бы наконец внести ясность в этот хаос. Я всегда оказывалась рядом тогда, чтобы остановить до проклятого столкновения, оттянуть ее назад, держа в объятиях, пока этот порыв не потухнет совсем. В голове заныла тупая боль: ну не будь же такой жалкой, сделай же, сделай же что-нибудь! Хатаке смотрел на меня долго и вдумчиво, ожидая моего ответа. Сильнее запульсировала кровь в жилах, налившись таким жаром, словно по венам заструилось чистейшее пламя. Я тревожно оглянулась. Внутри словно тикающая бомба звучало мое сердце: прости меня, прости меня, прости меня, Ли, прости меня, Неджи, прости меня… Я сорвалась с места, борясь с собственным бессилием, и мои размякшие ноги, словно нащупав во мне источник силы для последнего рывка, понеслись навстречу стене. — Нет, стой! — крик Хатаке раздался словно выстрел.  Но уже было все равно. Стена приближалась, мое спасительное забвение было так близко, что осталось лишь перенести один удар. Но прежде чем моя голова столкнулась с ней, пара рук обвилась вокруг моих плеч, потянула назад, и я очутилась на земле, скованной в захвате. Я закашлялась, почувствовав как рывком вышел воздух из легких. Я попыталась освободиться, но слабость стремительно овладела мной. В последний раз заморгала лампочка, а потом стало темно.   Зажмурилась. По моему лицу скользнул свет от фар проезжающей машины. Я дернулась, не понимая, где нахожусь, и почувствовала как внезапно впился в мои ключицы ремень безопасности. Сквозь сон ко мне прорывался стук тикающего поворотника, и словно ему в унисон билось и мое сердце. Чья-то рука дотронулась до меня, взяв под локоть, и я, вздрогнув всем телом, вскрикнула. — Эй, спокойно! — В темноте узнала я голос Ли.  Я открыла глаза, и увидела своего друга. Он резко отодвинулся вглубь заднего сидения с застывшей на лице тревогой и поднял руки так, чтобы я видела. — Чего кричишь? Мое сердце забилось сильнее, с раздражающим стуком запульсировала жилка под глазом. Я оглянулась. Мы остановились на просторной крытой парковке, в месте которое я не знала. Неджи молчаливо смотрел на меня, словно пытался прочесть мои мысли по выражению лица.  — Я… — все слова высохли в горле, вялость из сна все еще продолжала довлеть надо мной. Накатила жажда. Мысли тяжелым свинцом отозвались в голове, и я откинулась на сидение. Все тело прошибло холодной дрожью. — Снилось всякое. Мы где? — попыталась я перевести разговор поскорее, пока Ли не принялся расспрашивать. — Мы приехали, — ответил Неджи, заглушив мотор.  Я принялась искать в сумке бутылку с водой. Руки дрожали. Казалось, в машине не хватало воздуха, и от горячей духоты колко коснулся вязаный свитер моей взмокшей спины.  — Спасибо что проводили, — сказала я. — И тебе спасибо, Неджи. Это было очень…уместно. — Ты уже от нас избавиться хочешь? Мы с тобой.  — Зачем? — удивленно шепнула я.  — Разговоры с полицией довольно утомительны. Вдруг понадобится помощь? — А я просто хату твою хочу посмотреть, — простодушно улыбнулся Ли. — Зачем? — Интересно.  — А если там будет труп? — выпалила я. — Закопаем, — пожал Ли плечами.  — Ты что, гробовщик? — Уже нет. Но я все еще умею устранять досадные проблемы. — Боюсь спрашивать, что это были за проблемы, — пробормотал Неджи, подозрительно скосив на него глаза.  Я сдалась: — Ладно, пойдем.  Мы вышли, и я вдохнула прохладный осенний воздух, а вместе с выдохом, выветрились воспоминания из отяжелевшей после сна головы. Было всего лишь начало октября, а вечерами уже чувствовалось свежее дыхание скорой изморози. Еще не темнело, но небо уже приняло тот холодный предсумеречный вид, когда скорое пришествие темноты уже угадывалось в сгустившихся тенях и тусклеющем дневном свете. Хотя в Сибуе я бывала с подругами, и не раз, существовали здесь и такие места, куда я не заходила никогда. В районе, в котором она жила последние два года, я бывала редко, и ориентировалась здесь совсем плохо. Она из-за этого досадовала. Говорила, что зря я не хочу приходить в отчий дом, ведь там мы жили когда-то очень давно, когда папа был жив. А она называла эти времена как-то трагически-высокопарно: "когда мы еще были счастливы". Я порой злилась на эту ее ностальгичность, словно мы потом совсем счастливы не были… Но возможно, она была права. Я не помнила себя в два года. Отца я не помнила тоже. Поэтому, мне было трудно себе представить, что все-таки для нее значит — быть счастливой. Эта квартира, была частью нашего спорного наследства, из-за которого она не могла ни есть, ни спать. Она ее отсудила два года назад, спустя несколько месяцев, после того как уехал Неджи. Для нее эта победа была невероятным событием, а я так и не успела порадоваться ее долгожданному триумфу. Тогда мои мысли были заняты совсем другим. Не почувствовала я ничего даже потом, когда я впервые перешла порог отчего дома. Ничего не екнуло внутри, ни за что не цеплялся мой взгляд, как бы не напрягала я свою память и сердце. Потом, она поменяла мебель, перекрасила стены, убрала старые вещи. Мою детскую, куда она меня впервые зазвала лукавым нежным взглядом, с ностальгичным увлечением показывая мне мои старые игрушки, превратила в гостевую комнату, и теперь у меня осталось еще меньше шансов вспомнить, как мы здесь жили.  Просторный холл вокруг напоминал больше фойе элитного бизнес-центра: мраморные полы, потолки высоко поднимались над головой, создавая много открытого пространства, окна казавшиеся отдельной стеклянной стеной, открывали вид на вечерний город. Мягкие кожаные диваны, потерявшиеся среди живых растений и ваз с цветами, казались достаточно уединенными и уютными, деревянные стеллажи с книгами и приземистые журнальные столики тянулись вдоль стен. В воздухе витал мягкий неназойливый древесный аромат. Ли озирался вокруг с восторгом, словно ребенок, впервые оказавшийся в музее: — Вот же здорово! Даже зал для отдыха есть! — Да, похоже на то, — рассеянно ответила я, краснея. Зная, что он жил в общежитии с тараканами, которая стоила ему две трети его зарплаты, мне стало совсем неловко.  — А качалка есть? — Не знаю.  — Это мрамор? — с горящими глазами охнул он, любуясь отполированным до блеска полом, словно силился увидеть в нем собственное отражение.  — Не проверяла.  — Даже ступать по нему жалко… А нам точно не надо разуваться? — Нет, не надо. Неджи ничему не удивлялся, и ничего его не цепляло. Выросший в доме своего дяди, главы клана Хьюга, который вел родословню со времен Нара-дзидай, или Хэйян-дзидай (5), он привык к роскоши с детства, воспринимая ее как должное. Как часть себя. Из нас троих, он вписывался в это окружение лучше всего, с его спокойной естественной элегантностью и отточенными манерами. Пожилой консьерж встретил меня на стойке регистрации. Он раскланялся передо мной с деловой улыбкой, в которой уже проступали признаки усталости. Восторг Ли усилился: здесь есть даже стойка регистрации и целый живой консьерж! Тот поклонился, в короткой неторопливой манере сказал, что полицейские давно ждут на этаже, и что он раздал электричество ее квартиру.  — Благодарю, Танака-сан, — торопливо поклонилась я.  Выйдя из лифта, я направилась вглубь коридора. Ее квартира находилась на десятом этаже, в самом его конце. У полуоткрытой двери я услышала щелчки камер и негромкие, приглушенные голоса людей, стоявших в коридоре. — Вы точно больше не видели ничего подозрительного? — услышала я, когда подошла ближе.  — Нет ничего. Дома я не ночевала. Когда вернулась утром, я не обратила внимание. Одна из соседок, опираясь плечом о дверной проем лениво что-то говорила человеку в форме, хотя это выглядело так, словно полицейский отчитывался перед ней: — Может, заметили что-то странное? — Странное? — Вещи не на месте, странные звуки?  — Услышать звуки из квартиры рядом? С таким-то ремонтом? Нет. Если я закрою дверь перед вами и закричу — вы и не услышите.  — Понятно.  “Никто в здравом уме в этом не поверит”.  Я застыла. Все звуки потонули в густой коридорной тишине. Мое сердце болезненно колотилось.  Знакомый тон. И манера речи, как у того, с допроса несколько месяцев назад. Только голос другой, моложе и выше, вибрировал на тенорных тональностях. Тот голос, который я помню, был совсем другим: жестким и требовательным, с отпечатком раздраженной усталости: "Ты врешь, Тен-Тен-чан. Сама же знаешь, что врешь. И оставь эти свои штуки. Что "нет"? Не хочешь, значит, по-хорошему?” — … Тен, ты слышишь? Я почувствовала, что Ли тряс меня за плечи. Он что-то пытался говорить мне, а я все не понимала, что.  — Извини, что ты спрашивал?  “Ты на виселицу хочешь? Этого добиваешься?” Мне казалось, что освящение в коридоре становилось слабее, приобретало желтоватую неоновую синеву. Новые краски расползлись перед моим взглядом как в мутной воде. Я заморгала, и увидела перед собой пару черных холодных и пустых как дыра глаз, подернутые тенью. И тень эта все росла, росла передо мной, пока не накрыла меня полностью, пока я не исчезла совсем в ее черноте.  — … слышишь?...  Я снова почувствовала слабый толчок. Я вспомнила, что меня что-то спросили. Хотела ответить, ничего не приходило в голову. Что же спрашивали? Да, про пепельницу. Твердое у задвижки, перевернутое набок. Зеленая, цвета малахита, полупустая, окурков не было.  К горлу подступил вязкий ком.  — Ты о чем? — донеслось до меня. Я моргнула, и туман передо мной рассеялся. Я разобрала голос Ли. Я заморгала, и увидела перед собой его обеспокоенное лицо. Он все пытался заглянуть в мои глаза. —  Ты себя странно ведешь. Может, воды дать? Я тронула руками свое взмокшее лицо, оттерла пот. Передо мной раскинулся длинный коридор этажа с рядами дверей, расположенных друг напротив друга. Но голоса из прошлого еще раздавались в моей голове, четкие, словно наяву. Я сомкнула глаза, прогоняя наваждение. Заставила себя успокоиться. Все уже давно закончилось. Адвокат сказал, что больше меня с этим вопросом не побеспокоят. И только сердце продолжало отбивать удары в груди, как заведенные часы, и все тикало, тикало...  — Ничего… так… устала. Прости, — сказала я, заставляя голос подчиниться, звучать уверенно. Услышав меня, Ли заволновался сильнее. В груди остро кольнуло. Больно.  Словно издалека, до меня доносился голос Неджи.  — Пойдем, — услышала я его, — Чем скорее закончишь, тем лучше.  Его ровный равнодушный голос подействовал на меня удивительно успокаивающе.  — Да.  Полицейский в коридоре представился младшим инспектором. Его фамилию я забыла сразу же. Потом, я к нему обращалась только по званию, а он не поправлял меня. На вид, он был слегка старше нас, с нейтральным лицом, по которому сложно было бы что-либо прочесть. Говорил он быстро, путаной речью в которой в неожиданной гармонии причудливо слилсь формальная канцелярщина и сленг нижайшего пошиба. Я чувствовала что едва успевала уследить за его речью и порой сбивалась о совершенно неуместные фамильярности. Еще один полицейский, низкий мужчина слегка за сорок, подтянутый и худощавый, вышел из-за двери пожарного выхода. Еще один… сколько их будет еще? Я ожидала толпу, которая бы приходила, сменяя друг друга, но этого не случилось. В этот раз, полицейских было только двое. В неторопливой манере он поклонился: — Такахаши-сан, очень рад. Будем знакомы: старший инспектор Сайто. Вижу, с вами пришли друзья. Очень хорошо.  Повисла секундная тишина. Казалось, я должна была что-то сказать, а мне все никак не приходило в голову, почему инспектор на меня так внимательно смотрел. Он еще что-то сказал, и, прежде чем я успела его услышать, зачем-то кивнула, так и не разобрав, с чем соглашалась. И вдруг, я поняла, я не поклонилась. Совсем не поклонилась. И я до сих пор не сказала ни слова.  — Представь нас, — услышала я сквозь панику спокойный шепот Неджи. Я поняла, что пауза затянулась непозволительно долго. Что, если они посчитают меня подозрительной? Я совсем забыла, что он говорил и хотела переспросить его, но не смогла произнести ни слова, бессильно глядя в пол.  — Вы не против представить своих друзей? — учтиво спросил старший инспектор, уже мягче. Мое сердце бессильно дернулось в груди.  — Да, я… мои друзья…, — суетливо проговорила я, чувствуя, как наливаются кровью щеки. Я спрятала за спину дрожащие потные руки. — Это Ли. Это — Хьюга Неджи. Мы учимся вместе.  Неджи сдержанно полконился.  — Рок Ли. Мы братья, — гордо представился Ли, радостно отвесив поклон.  — Братья? Да ладно, прям все трое? — скептически спросил младший инспектор.  — Так точно!  — У вас матери разные? Или отцы? Неджи окатил его холодным взглядом: это что еще за вольности? Но молодой инспектор, казалось, совсем этого не заметил.  — Нет, мы названные… Вышло так… — поспешила развеять я недоумение инспектора старшего и насмешливость инспектора младшего. Почему же он так смеется? Что в этом смешного? — Да. Мы познавали юность с тех самых давних пор, как пришли к нашему учителю. Он показал нам… — принялся вспоминать Ли, но сразу же замолчал, заметив настойчивый, полный сдержанного укора взгляд Неджи.  Инспектор Сайто на мгновение опешил, наверное размышляя, стоит ли задавать уточняющие вопросы о наших, несомненно, высоких отношениях, и глядел на нас троих.  — Вот оно что, братья по оружию, — предложил инспектор Сайто. — Братья по юности, — добавил Ли с энтузиазмом, и я бросила на него смущенный взгляд. Ну уж про юность мог бы промолчать… Он посмотрел на нас с натянутой улыбкой, и прекратил этот бессмысленный разговор: — Пожалуйста, Такахаши-сан, это ваши владения. Расскажите, что здесь произошло.   Я вспомнила, что мы все еще стояли в дверях, и, смутившись, поспешила всех пригласить в дом.  Замок был полностью сломан, и дверь поддалась вперед, едва я ее подтолкнула. Нас встретил затхлый гнилостный запах, в котором витал аромат ее духов, почти совсем выветрившийся, но все еще отчетливо заявляющий о том, что это место — ее. Угасающий свет вечернего города пробивался сквозь узкую полоску между плотными занавесками. Я включила свет, и черные силуэты в темноте обратились в засохшие комнатные растения, лампы, высокие вазы и громоздкую деревянную мебель в стиле цинской империи. Я проводила всех в большую и просторную кухню, совмещенную с гостиной, которую мама когда-то превратила в свое рабочее место. Большой кухонный остров — широкая столешница с плитой, раковиной и шкафами для хранения посреди комнаты, она никогда не использовала по назначению. Он был покрыт книгами, блокнотами, диаграммами и стопками отсканированных работ, чашек разной степени наполненности, расположенных в творческом беспорядке. Она терпеть не могла готовить. И ненавидела грязную посуду. Но все ее рабочее место неизменно оказывалось заваленным чашками с чаем, кофе, цикорием, комбуча, еще каким-то имбирным варевом. Казалось, она оставила свое рабочее место лишь на пару минут, чтобы купить кофе, или забрать почту, и скоро вот-вот должна была вернуться. И все ее книги, чашки, работы и схемы до сих пор ждали только ее, покрываясь пылью и гнилью, но неизменно на своем месте, надеясь однажды снова оказаться полезными. Стены были покрыты темными деревяными панелями, формирующие геометрические узоры, а на них, между акварельными пейзажами и репродукциями Такедзи Фудзисима и Эдварда Мунка, располагалась галерея ее дипломов и моих. Ее — за конференции и международные проекты, мои — за соревнования.  Казалось, весь ее дом напрягся, когда я переступила порог, налился напряжением, ожиданием… и тут же разочарованно выдохнул. Потому что вместо нее, пришла я.  Неприятный запах начинал действовать мне на нервы. Я хотела открыть окна, но инспектор Сайто остановил меня, сказав, что не стоит пока ничего менять.  — Простите… тут не убрано… — начала я раскланиваться. Огромный ком застыл в горле, больно ползая по глотке, когда я выпрямилась. — Я только узнала. Про это. Меня вызвали из… из института.  — Вы здесь не живете, — удивился инспектор Сайто.  — Да.  — Почему? Хороший район, удобный транспорт. И, полагаю, это не арендованный дом, а частная собственность?  Я кивнула. Попыталась сглотнуть ком, но он все равно всплывал обратно, как резиновый мяч на поверхности воды. Черт… Он прошел мимо кухонной вытяжки, на краю которой, словно на портативном календаре, висели самоклеющиеся стикеры с датами: 21 июля, 2 августа, 5 августа, 26 сентября, 4 октября. Приглядевшись к чему-то на поверхности столешницы, он вытащил из кармана пачку маленьких самоклеящихся закладок, и приклеил одну с краю. Младший инспектор тут же приблизился с фотоаппаратом. Приглядевшись я увидела что по запыленному столу тянулась светлая дорожка, словно кто-то его касался. Тут же инспектор Сайто окинул взглядом мамину стену славы, и одобрительно кивнул, словно впечатлился. Я заметила, что глаза у него добрые, и сам смотрел на меня и на моих друзей с особенной спокойной проницательностью, которая появляется у людей уже много всего повидавших, и, как следствие, которым многие вещи давно стали безразличны. Но не настолько безразличны, чтобы относиться к миру с презрением, или не замечать его. Нет. Скорее, достаточно безразличны, чтобы не принимать близко к сердцу разочарования, когда мир открывал себя с неприятных сторон. У бабушки был такой взгляд иногда, когда сидела в задумчивости глядя на падающую листву за окном. И еще у Гай-сенсея, когда переставал кривляться, и у старика Сарутоби… Что-то в его взгляде меня успокаивало, и теперь, когда он заговорил со мной, зажим в горле, который я стала чувствовать еще с порога, меня наконец оставил.  — Не каждый может себе позволить недвижимость в этом городе: многие копят десятилетиями, а то и поколениями. Вы завидная невеста, Такахаши-сан. Почему не пользуйтесь удачей?  — Другие приоритеты, — тихо проговорила я.  — Вот оно как. Что же это? Учеба? Карьера? — Всему есть свое время. Так говорил Гай-сенсей.  — … но самое лучшее время для юности — здесь и сейчас, — поправил меня Ли. — Что, прямо при свидетелях удачей пользоваться?  — попыталась улыбнуться я, чтобы не показаться странной.  — Что же, верно. Всему свое время, — заключил инспектор Сайто. — В конце-концов, замуж всегда успеете.  — Да, уж, с такой-то хатой одна не останешься, — тихо пробормотал про себя молодой инспектор, присев на корточки чтобы сфотографировать что-то под журнальным столиком.  Его слова кольнули меня, но я притворилась, что ничего не услышала. Даже Ли, прощающий всем любое пренебрежение к себе, взглянул на него с удивлением.  — Это… было грубо, — смущенно шепнул он мне, но я схватила крепко его руку, надеясь, что он не решит это повторить громко. Я действительно не хотела сцен с полицией. Вдруг, его слова расценят как неуважение? За это ведь наказывают? Наверное, должны наказывать… Потом скажут, что не шли на сотрудничество… И словно со дна бездны до меня донеслись голоса: “... Задержка… Она не шла на сотрудничество…” Я моргнула. Кажется, закружилась голова.  Но, к моему ужасу, Неджи его тоже услышал, и не смог удержаться от комментариев: — Не ожидал услышать такую бестактность от вас, инспектор, — его голос выражал сдержанное недоумение. Я замерла, сильнее стиснув руку Ли: нет, пожалуйста, не зли его, не надо… — особенно по отношению к тем, кого вы призваны защищать. Я привык считать, что люди с вашими полномочиями более сдержаны в присутствии старших по званию.  Улыбка сползла с лица инспектора, и он растерянно оглянулся на нас с Ли. Я думала, он встанет, выпрямится, станет идти в наступление, но этого не случилось. Вместо этого он неловко улыбнулся и потер широкой пятерней взъерошенные волосы: — Опять лажанул, да? Виноват, Такахаши-сан. Язык без костей, думаю быстро, говорю много — беда у меня такая, — проговорил он скороговоркой. Он кинвул несколько раз, изображая полупоклон, преследуемый жестким взглядом супервизора. Кажется, Неджи был доволен его ответом. Я лишь слабо покачала головой: — Все в порядке.  Инспектор Сайто повернулся ко мне, словно пытаясь поскорее сгладить конфликт. — Надо составить опись пропавших вещей. Займетесь? — он поглядел на меня мягко, почти ласково. — Не беспокойтесь ни о чем. Это просто формальность, много времени не займет. И этот тон мне тоже был знаком.  "Тен-Тен-чан, мы это уже проходили много раз. Давайте будем честны — честность принесет тебе покой. Что на самом деле произошло?" Вязкая тяжесть прилила к голове.  — Такахаши-сан? — услышала я его недоуменный голос.  Я не знала, почему мое сердце билось так сильно, правда, не знала. Почему перед глазами снова расплывалось пространство, словно расколотое надвое — не знала. И казалось, меня затянет в этот омут — что меня уже затягивает, что я уже падаю и под ногами так черно, что не видно пола, не видно ничего. Воздух оказался вязким, тяжелым, и еще этот запах ее духов, в этой пыльной духоте ставший невыносимо-тошнотворным…  “Ну не будь же такой жалкой, сделай же! Сделай же что-нибудь!” — что-то крикнуло внутри меня.  — Тен, мне больно, — робко произнес Ли. И я, очнувшись, поняла, что слишком сильно вцепилась в его руку, ногтями впившись в его кожу как испуганная кошка.  Резко отодвинувшись, я смущенно извинилась, и, еще что-то сказав, поспешила уйти в другую комнату.  Инспектор Сайто, словно поняв мое состояние, коротко приказал младшему инспектору развернуть инструменты, и, отойдя с ним подальше, принялся тихо в чем-то его упрекать. Я, закрыла за собой дверь, привалилась к стене, уронила лицо в ладони. В голове — острое жужжание, под глазом снова болезненно запульсировала жилка.  Я не хотела ни о чем думать, не хотела вспоминать. Но эти воспоминания вылезали из-за двери, куда я их заперла, настойчиво просясь наружу и перекрикивая рассудок. Адвокат Хатаке сказал, что больше меня не побеспокоят — это факт. Меня больше не обвиняют ни в чем — это тоже факт. Я теперь не одна, значит, в безопасности — уж Ли в обиду меня не даст. Но в чем же тогда дело?  Я глубоко задышала, как научил Гай-сенсей: четыре секунды на вдох, восемь — на выдох. Воздух был застоявшимся, густым от пыли и запахов, но, закрыв глаза, я себе представила, что нахожусь на крыльце дома в летний вечер, когда начинали стрекотать кузнечики в рисовом поле. Из прохладного воздуха уже выветрилась дневная духота, оставив лишь остроту влажной почвы и сладковатый запах полевых цветов. А еще — доносящийся из гостиной аромат шалфея, тлеющего в медной чаше. Иногда эти пучки, которые она покупала, плохо загорались, и тогда, приходилось долго держать над ними спичку, потом раздувать пламя, пока наконец не раздастся запах дыма. Вдох — и свежесть полевых цветов, и шум вечернего ветра в кронах тополей входили в мои легкие. Выдох — и разгорались сильнее узорчатые искры на иссхохших стеблях. Вот так, дыши… И тогда тяжесть отлила от головы, мои мысли превратились в длинную последовательную нить. Да, так лучше…Я убрала руки от лица, и картинка перед глазами восстановилась в полной целостности. Теперь, мой взгляд смотрел в темноту, на очертания ее комнаты.  Пахло ею. Везде. И так явно, словно в окуренном ладаном храме. Кроме ее запаха был еще один, не такой пахучий, но отчетливо выдающий чужака в ее владениях — древесный и дымный. Мужской парфюм.  За окном стрелой пронесся оранжевый свет от фар, отптечатавшись на стенах. Яркий луч света отразился в настольном зеркале, распался на маленькие огоньки, озарившие стеклянные баночки ее духов, в малахитовые шкатулки, и свечи. Большая небрежно заправленная кровать со сваленными на нее грудой вещей, прикроватная тумбочка с растекшимися восковыми свечами и раскрытый шкаф зажглись в темноте, словно с них сдернули черное покрывало. На стуле возле зеркального столика, висело забытое красное платье, словно его сбросили туда лишь секунду назад. В новой вспышке света я увидела большую картину, висящую над изголовьем. На ней Саломея с ужасом смотрела на отрубленную голову Иоанна Крестителя, окруженную ореолом яркого света. Она тянула к ней руку с такой обреченной покорностью, словно ее тело одновременно поддавалось и сопротивлялось какому-то ужасному порыву (6). И Ее строгий удивленный взгляд, сверкнувший во мгновенном оранжевом свете из-за белого плеча: “Я же просила стучать. Я могла быть не одетой.” — Почему сидишь в темноте? — услышала я.  Раздался щелчок переключателя и комната залилась светом. Никого в темноте не было. Лишь в углу между окнами, в высоком зеркале, я увидела свое бледное отражение.  Я коротко взглянула на Неджи, прислонившегося рядом к дверному косяку, опустила взгляд. Он не спрашивал, что со мной, не требовал объяснений. Вместо миллиона слов он мне молча протянул бутылку воды. Почти забыла эту его привычку.  — Спасибо, — слабо улыбнулась я, сделав несколько глотков. Мне действительно полегчало.  — Почему не включила свет? — снова спросил он.  — Задумалась. Здесь жутко, — призналась я, сама не зная зачем.  Я взглянула на него. Он казался мне скованнее обычного. Он избегал смотреть по сторонам, стараясь не нарушить уединение маминой комнаты, и его взгляд метался между зеркальным столиком, постелью и шкафом, будто пытался остановиться на чем-то безопасном. Возможно, дело было в этой комнате. Для него мама всегда была профессором Такахаши, а сейчас он внезапно оказался среди ее личных вещей — слишком близко, слишком интимно. Мама ненавидела гостей, боясь вторжения в собственную душу, а Неджи сторонился любой близости. Он пришел сюда, чтобы поддержать меня, но казалось, что сама обстановка давила на него, вытесняла. Тогда, его внимание остановилось на картине — Саломея и голова Иоанна Крестителя. Он насупился, сощурил глаза, погрузившись в раздумья. — Понимаю. Мне тоже не по себе. — Он кивнул на картину. — Гюстав Моро? — Похоже на то. — И этого он знает. Откуда он столько всего знает? — Любопытный выбор для спальни.  — Почему? — Я бы не смог заснуть с ней над головой. Что-то в ней есть… угнетающее.  — Картина как картина. — Я пожала плечами.  За спиной раздались шаги молодого инспектора. Мы оба замолчали и отодвинулись друг от друга. Он коротко объяснил, что хочет сфотографировать комнату до того как мы начнем что-либо двигать и касаться мебели. Мы дали ему сделать свое дело, и ждали у двери, пока тот помечал закладками и фотографировал все поверхности. — Странный какой-то взломщик. — услышала я голос Ли, доносящийся с другой комнаты. — Трогал всякое, двигал что под руку попадется. Покурил на балконе. Даже на диване полежал. Как у себя дома ходил. Мы с Неджи направились в гостинную. На кожаной обивке дивана, ставшей почти серой от слоя пыли, отчетливо виднелось яркое пятно, словно его потерли, либо на нем долго лежали. Неджи заинтересованно поглядел на шкафы с длинными резными ножками. Там, словно на витринах в музее, лежали пестрые китайские вазы, статуэтки, и прочие любопытные сувениры, которые привозили ей коллеги из-за моря, коллекционные издания авторов, которые она любила: Джейн Остин, Кикути Кан, Сомерсет Моэм.  — Самонадеянно, — вдруг сказал он. Он кивнул нам, подзывая посмотреть. Мы с Ли приблизились. Рядом с одной из закладок Сайто-сан, словно глупая шутка, или дерзкая издевка, на пыльной поверхности тумбочки было нарисовано маленькое сердце.Я оглянулась. Инспектор Сайто что-то фотографировал в коридоре. В яркой вспышке камеры я вдруг заметила на полу то, что нельзя было разглядеть при обычном свете. В пыли на полу, на пересечении наших следов, виднелся совершенно необычный отпечаток ноги. Войдя в квартиру, я не просила никого разуваться, и наши следы оставили на пыльной поверхности отпечатки подошвы наших ботинок. Однако рядом виднелись другие следы — отпечаток голой ступни, словно взломщик снял обувь перед входом. — Похоже, он снял обувь, — заметила я. Почему-то это показалось мне милым. — Неожиданная вежливость для того кто вломился в чужую собственность, — озадаченно ответил Неджи. — Вы тоже заметили? — спокойно сказал Сайто-сан, не отрывая взгляда от следа в пыли. — Да, поведение действительно уникальное.  Больше он ничего не сказал, погрузившись в работу.  Младший инспектор вышел, отметив, что могу пройти и начать осмотр. Я тут же направилась к ней в комнату, где находились ее тайники. Коллекция дянь-цуй, которую она особо берегла, золотые украшения, подаренные отцом, трижды отданные в ломбард и трижды выкупленные, остались на месте в своем тайнике под кроватной рамой. Фамильные церемониальные катаны Такахаши, я нашла в тайнике над шкафом, вместе с кипой свернутых в невзрачные тряпицы купюр, спрятанных на всякий случай. Коллекция шелковых кимоно, платьев и маньчжурских роб была аккуратно упакована и закрыта на своем месте, в деревянном ящике под кроватью. На месте оказались ее коллекционная обувь и сумки, духи, все ее украшения. Ничего не забрал… Я не знала что и думать. Сердце, нарисованное в пыли на тумбочке теперь казалось совсем неуместным. К чему была эта издевка? Перед кем этот человек красовался? Я задумалась. Вышла из комнаты, стала рассматривать внимательнее квартиру, обошла ванну, гостевую, тщательнее проверила кухню, выворачивая все ящики, но не нашла ничего кроме слоя пыли и грязные следы на полу. Я склонилась на пол, посмотрела на этот след, помеченный одной из закладок. Я пыталась разглядеть этот слепок пыли получше, приглядеться: но стопа оказалась ни большой, ни маленькой. Средней. Если это был мужчина, то нога у него явно небольшая. А знак в форме сердца на тумбочке все продолжал попадаться мне на глаза. Сколько бы я не обходила квартиру, где бы я не находилась, мой взгляд все равно устремлялся к нему, а он следил за мной со своего угла. Что это? Насмешка? Сообщение? Демонстрация силы? Или это был просто пранкер, который взломал квартиру смеха ради, полежал на диване, и ушел? — А может, он это нарисовал случайно? Ну, знаете, как когда задумался над чем-то, начиркал, не глядя, и забыл? — думал Ли вслух, ломая голову не меньше чем я.   — Или, это полтергейст? Как я понимаю, хозяйка квартиры уже откинулась? — ответил младший инспектор с задорной улыбкой. Он держал в руках пластиковые пакеты, с образцами ткани от дивана, подушки, от недокуренной сигареты, найденной на балконе.  — Больше похоже на акт кокетливого вандализма. Но это не делает его действия более осмысленными,  — небрежно отозвался Неджи, привалившись к двери. Казалось, что он уже заскучал. — Он мог просто прийти поесть из холодильника, — невинно пожал плечами Ли. Увидев, что на него недоверчиво скосили взгляды, добавил: — А что? Мы ведь рассматриваем все версии.  Я чувствовала нарастающую усталость. Больше всего на свете, хотелось закончить с осмотром, прибраться тут и пойти домой.  — Может, это был ухажер, который решил ее вспомнить после смерти? Говорят, бывших симпов не бывает, а она, вижу, была ничего такая, — сказал младший инспектор, подмигнув мне. Это был… комплимент? — И, кстати говоря, друзья у нее тоже интересные.  Я обернулась. Он разглядывал ее фотографию на стене: она, в красном чонсаме в стиле семидесятых, узком как лезвие стилета, под руку с каким-то модным художником с короткими красными волосами, с лицом будто надменным и с видом абсолютной непохожести на всех вокруг. Я его узнала. Пол-года назад, где-то в новостях мелькало его имя и фотография. Он строил мудреные арт-инсталляции за миллионы в Акихабаре. Словом, декадент. Кажется, мама очень хотела меня ему представить, уже не помню зачем.  — Да, бывали.  У нее всегда были интересные знакомые. Она казалась магнитом для особенных людей. Кажется, ей когда-то предлагали работать в одном модельном агенстве. За один кастинг, она головкоружительно быстро завязала пару знакомств, которые и открыли ей дорогу в мир местной богемы. Ее знакомые навевали на меня странные чувства: они были непохожи на других, странно одетые, с волосами, выкрашенные во все цвета радуги, либо превратившие собственное тело в живой холст. Спустя время, я случайно узнавала, либо что у одного из них успешный бизнес в Киото, либо гипер-популярный стримерский канал, либо контракты: с модельными агентствами за границей, со звукозаписывающими фирмами, с художественными галереями. Мне было интересно: хоть один из них работал на какой-нибудь заурядной работе. В Убере, например, или в Ракутене? Сама я не общалась ни с кем ее знакомых, хотя она пыталась меня представить им на одном из вечеров, надеясь приобщить к своему кругу. Это ей так и не удалось. Такая жизнь была не для меня. — О, это — тот который с кукухой съехал? — удивился младший инспектор, окликнув супервизора. Он стоял перед другой фотографией: все такая же прекрасная царственная Она, с покровительственным взглядом, в строгом черном по-мужски скроенном костюме, рядом с худощавым мужчиной с длинными выбеленными до желтизны волосами, острыми скулами и впалыми щеками. Одет он был в таком же черном костюме, словно они нарочно сговорились прийти в одинаковом наряде. Странно, я никогда не видела эту фотографию, хотя была уверена, что видела все.  Младший инспектор взглянул на супервизора, словно ждал подтверждения: — Он же, верно?  Инспектор Сайто отвечать не стал, насупив брови. Каждый, увидев это угрожающее движение бровей, понял, что лучше бы придержать язык. Но его младший напарник, казалось, совсем не увидел его жест.  — Он? Сошел с ума? — удивилась я, когда до меня дошли его слова. — Этот человек с ума сошел? — А ведь действительно он. Его еще в мае в стационар положили. Про него у нас все в участке легенды всякие рассказывали. Отбитый на всю голову, — продолжал он, словно говоря сам с собой. — Да, Такахаши-сан, удивительные у вас знакомые…  Я не стала возражать, что знакомый это не мой. Но и удивляться тоже не стала. Она говорила, что искусство требует многих жертв, и рассудок порой бывает одним из них. Она к этому всегда относилась с пониманием, и даже с некоторой долей сочувствия.  Ли подошел поближе чтобы посмотреть на фотографию: — На сумасшедшего не похож. Вроде, вменяемый. Хотя чтобы набить себе ладонь, наверное, нервы надо иметь стальные… — И его глаза сразу загорелись от восхищения. — Круто… Я пригляделась. В самом деле, на ладони мужчины я увидела татуировки. Совершенно странные татуировки: по рту на каждой ладони, но во всей композиции я не заметила ни намека на лицо, которому этот рот принадлежал. На одной ладони — рот, осклабившийся в плотоядной улыбке, на второй ладони — вызывающе выкативший язык. И вместе с самым главным ртом — настоящим, тем, что на лице, высокомерно приоткрытым, и с его ухмыляющейся рукой, облизывающейся рукой — мужчина казался каким-то чудовищем с тремя головами. — А что с ним стало? — я обернулась к младшему инспектору.  Нас прервал Сайто, решивший, что мы совсем отвлеклись от дела. Под его насупленным взглядом, его напарник замолчал снова. Тогда, он обратился ко мне: — Вы заметили какие-то пропажи из вещей? — Нет, все на месте, — ответила я.  — Драгоценности, какие-то тайники с деньгами? Я покачала головой.  — А техника? Компьютер, телефон? — спрашивал инспектор Сайто.  — Все у нашего адвоката, — я помнила, что Хатаке-сан писал мне месяц назад, что забрал из участка конфискованную в загородном доме технику. Я должна была их забрать давно, но так и не успела.  — Столько усилий впустую, и даже ничего не украл, — качал головой Ли, подперев щеку рукой. Мне казалось, он чем-то озадачился. И Неджи тоже долго молчал, о чем-то задумавшись.  Старший инспектор настаивал: — Взломщик, может, ничего и не украл, но он мог что-то искать: что-то, что могло принадлежать ей. Или, например, ему самому. Может, счета, расписки, бумаги? Более личные записи?  — Она не хранила такое дома. Но в любом случае, даже если бы что-либо украли, мне бы это вряд ли что-то сказало. Она меня совсем не посвящала в свои дела… — Подумайте хорошо: что госпожа Такахаши могла бы пожелать скрыть? — Если она желала что-то скрыть, значит она это делала очень хорошо. Сайто-сан, мне действительно ничего не приходит в голову.  Вдруг, младший инспектор издал ироничный смешок: — А вы проверьте шкаф с бельем, Такахаши-сан. Все-ль трусы на месте? Я вспыхнула как спичка до самых ушей. Неджи кашлянул, словно подавился чем-то. Ли казался краснее статуэтки огненного дракона на полке возле которой он стоял. Неужели, он это сказал вслух? Его супервизор поглядел на него с укоризной, и тот сразу же унял свою ироничную улыбку. Понял, что снова ляпнул что-то неуместное. — Я хотел сказать, что взломщик мог предпочесть забрать и что-то более личное. Сейчас такое — не редкость. Извращенцев много, понимаете? — поспешил себя исправить младший инспектор.  Я думала: Извращенцев… Так открыто говорить об этом! Кто этого парня воспитывал? И да будь их хоть пол-миллиона, не хочу я копаться в ее белье! — В действительности, я мало что знаю о ее… личных вещах. Мы, конечно, были близки, но… не настолько… — смущенно лепетала я.  — И тем не менее, нам это может помочь определить мотивы преступника. Такахаши-сан, может вы… — Инспектор Сайто попытался подобрать более деликатное выражение, но, так и не преуспев, описал в воздухе неоднозначный жест рукой.  Повисла напряженная тишина.  — Пойду пройдусь, — пробормотал Неджи. Следом за ним вышел Ли, словно только и ждал подходящего момента для этого.  Комната стала пустеть, но я все не могла собраться с мыслями. Младший инспектор терпеливо ждал, не сводя с меня глаз, словно выискивал новый повод для насмешки. Этот выжидательный взгляд начинал действовать мне на нервы. Его оскорбительные замечания я больше не собиралась терпеть.  — Сайто-сан, — произнесла я. От смущения язык заплетался, и я не знала как правильно сказать то что у меня было в уме, чтобы моя просьба не прозвучала неприлично. — Если это возможно, я бы хотела… чтобы больше никого не было… Но если ваше присуствие обязательно… Старший инспектор понял мое замешательство. Он забрал у напарника фотоаппарат, отправил его обыскать балкон.  Инспектор ушел, но тяжелое чувство осталось. Я колебалась открывать ее ящик с бельем. Никогда не могла бы подумать, что дойдет до такого. Она свою территорию оберегала так ревностно, что  не позволяла даже звать подруг в гости. Все в этой квартире дышало ею, все здесь выдавало ее душу красноречивее любых слов. А теперь, я выворачивала ее белье перед незнакомцами. И чувствовала себя как предательница.  Я резко открыла ящик, и тот дернулся наверх, словно смущенно подпрыгнувшая девушка в бане, застигнутая врасплох. Ряды лифчиков лежала так же, как и в последний раз, когда их положили. Инспектор сделал снимок, позволил закрыть. С той же неловкостью, ящик вошел обратно на место, и, словно дернувшись из моих рук, издал громкий возмущенный хлопок. Ничего особенного нас не ожидало и в следующих ящиках. Все ее белье лежало нетронутым на месте, в полном порядке, без следов чужого присутствия, насколько это я могла увидеть. Каждый ящик отвечал на мое вторжение с оскорбленным шипением, заедая, когда пыталась их открыть, и быстро захлопывались обратно, словно сам его дух ругался на меня на чем свет стоял. Я ласково погладила шкаф, чтобы он не злился на меня, но моя ладонь тут же больно укололась о торчащую щепку.  — Полагаю, взломщик не взял личных вещей, — сказал инспектор, поднимаясь. Он казался задумчивым.  — Да, похоже на то, — сказала я с облегченным вздохом, что это закончилось. — Но тогда я действительно не понимаю, если он ничего не украл и не забрал в качестве трофея, то к чему это все? Все следы на мебели, тот рисунок?… — Действительно странно, — говорил он, задумчиво.  — А камеры снаружи что-то засняли? — Посмотрим как только получим записи, — заверил меня инспектор, но по пролегшим теням в его морщинам, я поняла, что он мало что надеется там найти.  Я поднялась с пола, хотела было выйти, но его вопрос остановил меня:  — Такахаши-сан, я понимаю, что задам вам очень неделикатный вопрос, особенно после тех обстоятельств в июле. Но может, вы догадываетесь, кто бы это мог быть? — Простите?  — Может, вы знаете кого-то кто был бы способен на взлом? Может, ваша мать говорила о ком-нибудь, кто мог бы быть способным на спонтанные импульсивные действия? Я покачала головой. Не знаю, о какой спонтанности и импульсивности говорил инспектор. Те люди, которые мне были известны, были либо слишком погружены в работу, либо слишком поглощены собой. Инспектор продолжил: — Может, вы попытаетесь вспомнить события двадцать первого июля? Говорила ли она с кем-то? Ждала ли кого-то?  Словно удар обухом по голове прозвучали его слова. В памяти снова пронеслись картинки, словно фрагменты немого кино: стена дождя, молния над рисовым полем, ее фигура на заднем дворе под ливневым шквалом, словно скошенный колос.  “На виселицу хочешь?” Я обхватила себя руками.  — Как это может быть связано? — резко выпалила я.  — Инциндент случился двадцать первого июля. Ее сорокодевятидневный период закончился восьмого сентября. Сегодня восьмое октября — ровно месяц спустя. И вдруг происходит взлом в ее доме. Осведомленность старшего инспектора действительно впечатляла. Вероятно, успел пробить наши с мамой данные по базе.  — Это может быть и совпадением, — настороженно ответила я, стараясь не тревожиться сильнее от его слов. Я пока не понимала, к чему он ведет, но эта последовательность уже меня настораживала. Идея о легкомысленном шутнике, который пришел поесть из чужого холодильника мне нравилась намного больше.   — А может и не быть. Такахаши-сан, вы не думаете, что это наталкивает на определенные мысли? — Простите, Сайто-сан, но на что вы намекаете? — решила я спросить напрямую, предчувствуя, что мне совсем не понравится ответ.  — Как я и говорил, мы рассматриваем все варианты, — сказал он, понизив голос. — Но согласно тому что мы увидели, человек проник в квартиру, ничего не украл, не взял ничего из ее личных вещей, и, похоже, ничего не искал. Он не ходил по всему дому: побывал только в гостиной и в ее комнате. Покурил, полежал на диване, оставил символ в пыли… — То сердце? — вспомнила я. Сама не могла понять, почему этот безобидный символ настолько меня злил.  — Именно. Он явно имел какую-то привязанность к этому месту. Или к человеку, который здесь жил. Это необычно, но, похоже этот человек пребывал в глубоком эмоциональном состоянии. Может, в горе, или, в ностальгии.  — Вы думаете, он… ностальгировал?  Я коснулась своей взмокшей шеи. Не хотелось в это верить. Хотелось бы думать, что это всего лишь нелепое совпадение: ведь кому придет в голову взломать ночью дом из чувства утраты? Но казалось, инспектор имел основания так полагать. Похоже, за свою жизнь он много всего повидал.  — Возможно. Но это только мои первые догадки.  — Вы утверждаете, что это кто-то из ее знакомых? — Взгляд инспектора стал строгим и настойчивым, словно он предлагал мне попробовать угадать снова. Мне стало совсем нехорошо. — Наших общих знакомых?  — Такахаши-сан, я ничего не утверждаю. И я действительно не хочу вас пугать, особенно после того, что вы уже пережили. И тем не менее... — он поднял фотоаппарат, и, пролистав несколько фотографий, подозвал меня ближе.  На экране я увидела изображение дверного замка в максимальном приближении. Плоское металлическое кольцо вокруг отверстия было изрезано глубокими конвульсивными царапинами. Замковое отверстие тоже было покрыто рваными вмятинами словно кто-то пытался вскрыть квартиру в полной темноте, или безуспешно пытался совладать собой. — Что это значит? — спросила я в недоумении.  Инспектор показал мне следующую фотографию, на этот раз — замкового отверстия, еще более приближенного. В свете вспышки фотоаппарата, я увидела плоский кусок металла, зажатый в глубине отверстия. В мою душу словно вцепились когтями: — Сайто-сан, это — ключ? — Точнее, фрагмент ключа. Взломщик попытался открыть, или, наоборот, запереть дверь ключом, но встретил сопротивление механизма, приложил слишком много силы. В итоге, часть ключа осталась в замке. — объяснил он спокойно глядя в мои испуганные глаза. — Как вы поняли, у человека, который проведал вашу квартиру ночью, мог быть собственный экземпляр ключей.  Я молчала. Казалось, инспектор долго ждал моего ответа. Его лицо потемнело, когда он заговорил: — Такахаши-сан, вы ведь понимаете, что экземпляры ключей не раздают просто так тем людям, которые не являются членами семьи? Я хотела сказать ему, что это невозможно. Она ненавидела, когда чужие люди бывали на ее территории. И все же… она была красива, еще молода, ее характер требовал восхищения и любви. Почему она не могла привести домой кого-то? Она не говорила со мной о мужчинах, и никогда не представляла мне никого с кем бы сблизилась. Я даже подумала однажды, что она не решалась на второе замужество только из-за меня. Но вскоре поняла, что она была слишком свободолюбива для семейной жизни. Готовка, домашнее хозяйство, роль примерной жены — это все было не ее.  — Значит, он действительно имел отношение к ней… — Я сцепила руки на груди. Кому бы она могла дать ключи? Если у нее и были отношения с мужчинами, то она их не афишировала. — Она не говорила об этом. — Может, у вас есть подозрение, с кем она могла бы иметь… близкую связь? — Вы имеете в виду, встречалась ли она с кем-то? Нет, она не делилась со мной таким.   — Может, вы замечали, чтобы какие-то знакомые мужчины, проявляли к ней более близкий…интерес? — Инспектор действительно пытался всеми силами говорить деликатно. Но разговор этот становился все более и более неловким. Я никогда не знала об ее интимной жизни, и считала это правильным. Должны ведь быть какие-то границы для откровений…  — А женщины? Инспектор смутился. Кажется, я слишком сильно покраснела. Я покачала головой.  Немного подумав, он спросил: — Такахаши-сан, а ваши собственные ключи у вас с собой? Я почувствовала, как снова начинается неугомонная пульсация под глазом. Не понимаю, почему меня это так сильно взволновало. Разговоры о ее белье, о ее партнерах… партнершах даже… и еще этот человек, который вломился на ее территорию без разрешения…  Абсурд какой-то… — Нет, я не пользовалась ими с тех пор как получила. Спрятаны где-то дома, уже забыла, где...  Сайто-сан кивнул. На мгновение, на его лице застыло выражение задумчивой покорности. И вдруг он взглянул в мои глаза: — В любом случае, Такахаши-сан, вы должны понимать: действия этого человека, выбор даты, оставленные знаки, говорят о его психической нестабильности. Возможно, это проявление мании или обсессии. Ваша мать могла стать объектом его болезненной привязанности. А проникновение в её дом было, скорее всего, попыткой вновь ощутить связь с прошлым, словно он пытается воссоединиться с ней — пусть даже символически. И простите, что я говорю об этом до экспертизы, но я должен вас предупредить. Есть еще одно обстоятельство, которое тревожит меня особенно.  — Какое? — Ваше с покойной внешнее сходство, Такахаши-сан. Для здорового человека, испытывающий чувство утраты, одно ваше с ней сходство уже может вызвать волну эмоций, а для человека нестабильного, ваша близость может стать сильным эмоциональным триггером. Если этот человек был действительно одержим, он может попытаться спроецировать свои чувства на вас, будь это нежность или фрустрация. Либо — и то и другое одновременно.  “Чем больше вы боитесь, тем яростнее нападаете. Вы правда похожи на мать.” Я вспомнила запах ее духов в темном кабинете. Налившийся яростью затравленный взгляд в тусклом пятне света. Сомкнувшаяся вокруг моей шеи холодная ладонь. И судорожный шепот прорывался из моей памяти: “У тебя нет власти надо мной!” И в ее комнате все еще витал чужеродный запах, дымный, древесный, совсем не характерный для ее вкуса. Не похожий даже на женский аромат. Мужчина в ее доме? Она терпеть не могла к себе водить кого бы то ни было, но все-таки, у этого человека был ключ. Ключ, который он мог получить только от нее…  “Она не может не знать насколько это мерзко…” Мерзко — что? Что же здесь такого мерзкого, Мацури? О чем ты хотела мне сказать? “Вы правда похожи на мать,” — снова заговорила со мной память словами Гаары. Мог ли это быть он? У нее было много знакомых со странностями, но, все-таки, среди них никто меня еще не пытался придушить в ее кабинете. Но ключ… Следы на полу… Его ли это следы? Ни разу не обратила внимание на его ноги.  Вдруг, я поняла, что инспектор внимательно смотрел на меня. — Почему вы так думаете? — тут же спросила я, пытаясь скрыть замешательство. — Опять же, это только мои догадки, — слабо улыбнулся он, кажется, пытаясь подбодрить меня. Этот человек был слишком проницателен. — Но человеческая душа — потемки. Что же говорить о душе психически нестабильного человека? Мы не знаем, что у него действительно в голове, и чего он может добиваться. Возможно, это в самом деле совпадение, и над вами просто разыграли нелепую шутку. Это уже покажет экспертиза. Однако ради вашей же безопасности лучше отнестись к этому инциденту более серьезно.  — Вы думаете, он может вернуться? — Не исключено.  — Он может причинить мне вред? — И это тоже не исключено. Этот взлом — уже явное нарушение границ. Но если он еще и совершен под действием сильных эмоций, навязчивых мыслей или сверхценных идей, никто не может даже предположить к чему это может привести. Такие люди могут быть непредсказуемы. Может, все-таки у вас появились какие-то догадки? Вы, кажется, призадумались.  Я вспомнила Гаару, его полубезумный взгляд вчера в темноте в приступе помешательства. Потом, вспомнила его виноватое, покорное смущение, когда он пытался мне помочь в момент прояснения. Он это или не он? А может, я все выдумываю? — Нет, — твердо ответила я.  **** Два часа спустя, младший инспектор и Сайто-сан собрали свои инструменты. Мне дали разрешение прибраться здесь, и это стало первой хорошей новостью за весь день.  Младший инспектор, отвесив мне поверхностный поклон, отправился первым, взвалив на плечо сумку с инструментами. Сайто-сан в своей спокойной и умиротворенной манере, посоветовал поскорее сменить замки, обновить систему безопасности. После, он протянул мне свою карточку с номером телефона, чтобы я звонила если я вспомню что-то еще.  Он взглянул на меня мягко и, стараясь не испугать, серьезно сказал: — Имейте в виду, Такакаши-сан, этот человек может быть опасен. Будьте осторожны, держитесь поближе к друзьям. Не ходите одной, особенно ночью. И обязательно звоните.  Я поклонилась. — Спасибо что позаботились обо мне.  Он попрощался поклоном. Инспектор был добр ко мне, но я все равно почувствовала себя лучше, когда он ушел.  Консьерж вызвался мне помочь найти мастера для замены замков. Он должен был прийти только на следующее утро, и это обстоятельство снова разочаровало меня. Одна мысль о том, чтобы оставить ее квартиру незапертой, и позволить ворам устроить из нее проходной двор мне претила. Но остаться там?... Остаться одной со всеми ее вещами, ее запахами, воспоминаниями, с дверью, которая не запиралась, и с тем дерзким рисунком на пыльной тумбочке?  — Если не хотите оставаться, я могу ее запечатать, и приглядывать за ней пока не придет мастер, — предложил консьерж Танака. Я сомневалась, что клейкая лента могла бы остановить воров, но это было лучше чем ничего.  — Да, — вздохнула я, — да, я бы так хотела.  — Я могу начать опечатывать дверь? — Нет, пока не нужно. Сначала я приберусь. Потом спущусь вниз и сообщу, когда уйду. Он понимающе кивнул, затем откланялся и ушел тоже. Самое страшное оказалось позади. Легкая слабость раздалась в моем теле волнами, словно круги на воде.  В гостинной, Ли с блаженной улыбкой свалился на диван, раскинув длинные ноги куда только смог. Выглядел он так, словно выиграл в лотерею.  — Ты же сейчас соберешь всю пыль за два месяца! — охнула я. — Да какая пыль? Только посмотри на это! Что ты видишь? — спросил он, раскинув руки в стороны и сияя как новая лампочка.  — Диван — да еще такой, по которому только пылесос и плачет.  Я хотела устроиться рядом, но его ноги раскинулись по всему дивану. Он попытался убрать их, закинув на спинку, но они угрожающе повисли прямо над моей головой, будто вот-вот соскользнут и стукнут меня по шее. Я с ворчливым вздохом устало соскочила, недовольно скривив лицо. — Нет, падаван мой, это знак того, что удалась жизнь твоя. Тебя горячо поздравляю я! — Спасибо, — бесцветно ответила я.  — Ты скоро сюда переедешь? — Сейчас мне совсем не до этого. К тому же, в права собственности я еще не вступила. — Права собственности — это разве проблема? Ключи же есть… то есть, будут. Была обычной студенткой, стала богатой наследницей с квартирой в элитном районе. Скоро будем от нее отгонять назойливых женихов, да, Неджи? — посмеялся Ли. Неджи, казалось, его энтузиазм совсем не разделял. — Не думаю, что переезжать сюда — это хорошая идея, учитывая что здесь ходил посторонний человек, с непонятными намерениями. — Неджи высказал весьма разумную мысль, но Ли, казалось, совершенно его не слушал.  — И ванна! — продрожал восторгаться тот. — Ты ванну видела? Да я о такой даже не мечтал. Дашь полежать?  — Отмой ее, и лежи на здоровье, — сказала я устало, отпускаясь на край дивана.  За окном уже давно сгустилась ночь, и начали загораться огни. Из окон открывался вид на парк и на центральный перекресток. Так странно теперь было смотреть на эту площадь, где я столько раз гуляла с друзьями, под этим новым углом. Словно я вышла за пределы, возвысилась, смотрела на всех со своей высоты, невидимая. Только в этом пейзже были оттенки грусти. Никак не могла понять, почему.  — Ты не выглядишь счастливой, — заметил Неджи. Он стоял, оперевшись к стене, словно избегая случайно задеть какую-либо вещь чтобы не испачкаться. — Она мне досталась слишком дорогой ценой. Какое тут счастье? — пробормотала я.  Я сделала глубокий вдох, и поняла, что дышать здесь совершенно нечем. Тогда, я открыла окно на балконе, впуская свежий воздух. Мой взгляд снова упал на тумбочку. Нарисованное в пыли сердце, словно насмешка, смотрела на меня, и я рывком ее стерла ладонью, будто влепила пощечину.  — Если ее налоговая заберет, я и слезинки не пророню, — зло произнесла я, сама не понимая, зачем.  — В самом деле? — вскинул бровь Неджи.  — Эй-эй, не говори так! И с чего вообще такой настрой? — воскликнул Ли, приподнимаясь на локтях.  — Все сложно, Ли... Мама сражалась за эту квартиру. Да и не только за нее — за все отцовское наследство. Очень долго сражалась. Она потратила на это почти двадцать лет, судилась и проигрывала, проигрывала и судилась, снова и снова.  — И что? Не понимаю все равно. В чем проблема?  Я сама не вникала в это дело: оно началось так давно, что казалось, мы были неразлучными частями одного тела, вросшими друг в друга и не имеющими представления, как жить без друг друга. Когда я достаточно подросла, чтобы что-то понять, я попыталась изучить мамины бумаги, но вскоре бросила это занятие, так и не разобрав ни слова. — Эта тема была под запретом у нас: она не говорила ни о чем и делала вид, что ничего не происходило. Я только слышала, что ее брак с отцом посчитали нелегитимным. Они поженились в Китае по обрядам ее племени. Сначала у них не было документов, а потом они появились, и началась бумажная волокита. Без разрешения клана они не смогли легализовать свой брак здесь. В Китае моя мама — полноправная Такахаши, а здесь — обыкновенная… — я не смогла заставить себя произнести слово “любовница”, хотя ее называли намного хуже, не стесняясь ни ее, ни меня. Впрочем, для Такахаши все, что касалось мамы было недостаточным и стыдным. В первую очередь, она была не японкой. Во вторых — ее не выбирала вдовствующая госпожа Такахаши, которая до сих пор жива и здравствует, когда моя мать два месяца гнила в могиле. Потом, наверное, появилось еще больше причин обоюдной ненависти, ведь мама совершенно не умела глотать обиды.  “Хочешь мира, готовься к войне” — говорила она.  — Я не помню, чтобы твой отец был женат на ком-то другом. — Он и не был. Вдовствующая Такахаши предпочла, чтобы он умер холостым, лишь бы маму не признавать невесткой.  — Да уж. Неудивительно, что она ничего не говорила, — потупился Ли, словно постыдился собственных вопросов. Казалось, его что-то беспокоило. За те несколько лет в детстве, что мы прожили под одной крышей, пока мама была в нужде, мы едва ли о чем-либо догадывались и едва что-то понимали. Что нам было до забот наших родителей? Теперь, он смотрел на меня, словно в его голове начал складываться давно забытый паззл. Он хотел промолчать сначала, но, решившись, спросил так аккуратно, как только смог:  — Значит, и тебя тоже?… Ты считаешься… Казалось, он стеснялся даже произносить свои догадки. А я давно перестала этого стыдиться.  — Незаконнорожденной? Верно.  Удивительно, теперь, когда я это произнесла вслух, мне стало легче. Еще никому и никогда я об этом не рассказывала, иногда, боясь признаваться даже себе самой. Я не жила в тех кругах, где мне приходилось бы прятать лицо, стыдясь своего происхождения. Но и открывать это друзьям, признаваться, говорить об этом спустя столько лет, казалось мне настолько неловким и странным, словно я долго скрывала о себе ужасную тайну, о которой молчать было недопустимо.  — Но в конце-концов, она все-таки победила. Теперь это — твое. Ты заслужила.  — Действительно? — из груди вырвалась горькая усмешка.  Я вспоминала все эти года. Папа умер когда мне было два. Мне говорили, что еще полгода после похорон все было спокойно. Потом пять лет мы жили в общежитии, пока она учила язык и догоняяла школьное образование, которе не получила у себя в деревне. Мы мотались по ее старым знакомым, жили там, где принимали. Мать Ли была добра к нам, и она приютила нас на какое-то время, хотя сама еле сводила концы с концами. Вдруг у мамы появились какие-то деньги, и мы смогли снять свою квартиру. Бабушка причитала, что это плохие деньги, стыдные, и долго ворчала, когда мама, вернувшись домой, запиралась надолго в комнате, не включая свет.Я помнила, что когда она начинала судиться, она была настолько злая что я старалась не попадаться на ей на глаза. Злость сменилась отчаянием, тихими всхлипами по ночам, когда ей казалось, что я не слышу. И она все плакала, плакала, долго плакала, и вдруг однажды стала спокойной. Это спокойствие меня пугало больше всего. Так продолжалось столько лет, что не счесть.  — Победила, ну да. Она получила компенсацию за свои унижения лишь спустя полжизни. А потом её просто не стало. И что дальше? Ради чего всё это было? — Ради тебя, — сказал Неджи, строго глядя на меня. Голос его дрогнул, словно поверхность воды подернулась мелкой рябью. Вдруг, он осекся, поникший, хмурый, как будто сам не понял, что на него нашло. Иногда, его растерянность выглядела именно так: все его лицо цепенело и сжималось, будто сковало тонким слоем льда, и он смотрел перед собой зло, почти страшно, как перед нападением. Странное ощущение накатило на меня. Он промолчал пару мгновений, переводя дыхание, словно задумался о чем-то своем, болезненном.  — На ее месте, я бы сделал то же самое. И, уверен, что ты — тоже.  — Мне это не нужно. Я ничего из этого не просила. — Это нужно было ей. Знание, ради чего стоит сражаться, жить, терпеть унижения и все равно вставать на ноги. Ты видишь только темную сторону ее борьбы, ту, которая ранила ее, но не видишь всего остального. Возможно, для нее эта борьба стала чем-то большим, попыткой возвысится над обстоятельствами. Но не сдалась она только благодаря тебе. Задумайся над этим.  — Ты считаешь меня неблагодарной, — сказала я наконец.  — Нет, это не так.  Я замолчала, не зная больше что сказать, и о чем спорить. От его слов в груди налилась тяжесть, и в ней оказалось столько оттенков, что я так и не смогла до конца понять, что чувствую. Я злилась, была благодарна, и одновременно смущалась за свою благодарность. Я не хотела его видеть, но продолжала цепляться за его фигуру краем взгляда. И упрямо отталкивала от себя его слова, хотя знала, что он прав. Он снова был прав и я понятия не имела что с этим делать.  Я отвела взгляд на ночной город за окном, незаметно смахнув подступившие слезы. Неджи больше ничего не сказал. Ли, приподнявшись с дивана, ласково потрепал мою ладонь, и я, не удержавшись, ответила ему тем же жестом. Он тоже молчал. Сколько дней прошло с её похорон, а я так и не задумалась о том, что чувствовал он. Мы все были друг другу не чужими людьми, но, взглянув на Ли, я увидела только спокойное, философское принятие. Удивительно было видеть такое задумчивое, почти смиренное выражение на его лице, когда он смотрел на тот же вид из окна. Он всегда казался неугомонным комком эмоций и реакций, настолько неконтролируемых, что это порой выглядело как сумасшествие. Но сейчас он был спокоен. Грустная, глубокая задумчивость словно туманная завеса опустилась на его взгляд. Кажется, эта обстановка на него давила тоже.  Но вдруг, он оживился, и его туманная задумчивость рассеялась: — В любом случае, мне надо уже идти. Скоро начинается смена.  — Снова работаешь ночью? — спросил Неджи. — Ага. В прошлый раз куратор мне не поверил, что я развёз двести заказов за два часа. Вот я ему и докажу! — широко улыбнулся Ли. Он был одним из тех людей, который отчаянно любил работать.  — На дорогах и так достаточно напастей. Пойдем, провожу.  — Тоже уходишь? — засуетилась я.  — Надо забрать кузин с занятий, — ответил Неджи.  Я не смогла удержаться от укола: — Смотри-ка, ты их больше не называешь “госпожами”. Ваши предки в гробу еще не перевернулись? — Жизнь переменчива, — невозмутимо ответил он. — Ты здесь убирать остаешься? Могу позже за тобой заехать, отвезти домой.  Ли оживился, словно вспомнил что-то важное: — Да, точно! Не надо одной ночью ходить. Кто знает, что это за тип к тебе вломился? Может, это какой-то сталкер? Если страшно станет, то пиши, я прилечу. — Я что, Убер не могу вызвать? И не надо никуда летать, а то глядишь, воздушную тревогу из-за тебя поднимут! — возмутилась я, надеясь не дожить до того момента, когда друзья начнуть срываться с работы чтобы спасать меня от выдуманных чудищ (7).  — Он может быть опасным.  — А я ему твой оберег от идиотов покажу, и он поймет, что со мной нельзя связываться, — загадочно улыбнулась я, выталкивая Ли за дверь. Неджи нахмурился. Наверное, думал что я слишком легкомысленна. Остановившись в дверях, он долго смотрел куда-то в сторону словно желал что-то сказать, но не решался. И спустя секунды неловкого молчания, когда он все-таки решил взглянуть мне в глаза, я почувствовала, что он беспокоился.  — Пожалуйста, будь осторожна. Береги себя.  — Мы же не навсегда прощаемся, чего ты? — попыталась я улыбнуться, но сердце екнуло так сильно, что я поспешила отвести глаза. — Не беспокойся за меня. Иди.  Я смотрела в спины удаляющихся друзей, пока они не скрылись за дверями лифта. Ли что-то говорил Неджи, игриво щурясь, а тот отводил взгляд то смущенно, то с сердитым недоумением на лице.  Я осталась одна в тишине. ___________________ (1) Японские раздвижные двери-стены-окна-межкомнатные перегородки-и что еще придумает ваша фантазия, разделяющая пространство в традиционном японском доме, а иногда и в квартирах обыкновенных.  (2) Я уверена на все сто процентов, что мой читатель хорошо знает что такое татами, просто вопрос, который задал один мой знакомый, который читал эту часть меня озадачил совершенно. Он ведь был уверен, что так называется только поле для боевых искусств и, мягко говоря, очень удивился. Но в этом фрагменте имеется виду плетеная циновка, которым покрывается пол в традиционном японском доме. Где-то я даже видела эту плетеную штучку (ну позвольте мне назвать ее штучкой, ну пожалуйста) в портативном варианте. Было интересно.  (3) При утечке газа, в помещении, особенно закрытом, может стоять едкий запах. Газ, который используется в быту, сам по себе не имеет яркого запаха. Но в него добавляют специальные запахи чтобы можно было сразу обнаружить утечку газа. Гугл утверждает, что обычно это запах тухлых яиц. А вы думали, вы читали фанфик про то как двое упертых ишаков симпуют друг друга? Мы ещё образовываемся. Приносим пользу обществу :D (4) Здесь ребята сильно преувеличили. В Японии, высшую меру наказания дают только за массовые убийства, убийства с особой жестокостью, терроризм. Мне пора повышать рейтинг фика, вы не считаете? Ваш автор в замешательстве теперь. Блин, я просто хотела написать текст про то как Тен-Тен и Неджи весело любятся, ну черт побери...  (5) Японские исторические периоды Нара (710—794 г) и Хэйян (794—1185 г).  (6) Имеется в виду картина Гюстава Моро, “Явление”.  (7) Ну, что сказать. Начинаем отсчитывать время.