Я больше не выдержу лжи

      — Заскучал?       Антон поднял голову и увидел, как в комнату для допросов вернулись двое полицейских. Арсений, не дождавшись ответа на свой вопрос, взял стул из другого угла помещения, поставил его в двух метрах от парня и сел. Андрей, совершенно не выражая никаких эмоций, занял место у стены за спиной лейтенанта.       Лишь на секунду кинув взгляд на капитана, Антон полностью переключает внимание на Попова. Смотрит на мужчину в приглаженной рубашке, с его легкой небритостью и чертовски голубыми глазами, которые смотрят так, что на щеках почти ощущаются нежные поглаживания. И от этого его вида у Шаста аж скулы сводит да в висках стучит. Он видит: тепло во взгляде обманчивое.       Арс упирается локтями в колени, складывает руки в замок и мягко, почти нежно, спрашивает:       — Скажи, ты так и планируешь утверждать, что не насиловал пятнадцатилетнюю Дарью Гоголь? — И чуть наклоняет голову. Его тон доверительный, приятный, едва ли не тот, к которому Антон привык.       Но парень чуть вскидывает подбородок, поправляет руки за спиной, потому что наручники натирают, и уверенно произносит:       — Да, бл*ть. Потому что я этого не делал, — он презрительно дергает носом. — Отпустите меня.       Арсений улыбается, качает головой и выравнивается на стуле.       — Антош, — пропевает мужчина, — ты не выйдешь отсюда, пока не признаешь вину. Нам нужна подпись.       Глаза полицейского логичным образом краснеют. Попов, до последнего удерживая зрительный контакт с допрашиваемым, встает со своего места, берет какие-то бумаги у Стрыкановского — почему-то все это выглядит так естественно, будто повторяется уже в сотый раз — ставит еще один стул посередине и кладет на него документ. Затем, вновь установив контакт с Шастуном, достает из кармана на груди ручку и укладывает ее поверх заявления.       Антон переводит глаза на текст и выхватывает первые слова документа: “Соглашение о признании вины”.              …Отцу такое же давали?              — Я не стану брать на себя чужую вину, — голос парня твердеет, проскальзывают агрессивные нотки. Внутри все клокочет от злости и осознания того, скольким людям пришлось пройти через подобное. И тогда это не были ни спектакли, ни операции. Сотням, да нет, тысячам рассчитывать было не на что. Шаст достаточно начитался про пытки, про допросы и насилие над подозреваемыми. Швабры в задних проходах, удушение, иглы под ногтями. “Сесть на бутылку” стало просто шуткой у народа. Но Антон знает ее происхождение. И его ненависть берет, да такая, что себя сдерживать приходится. Он сплевывает под ноги Попову и продолжает:       — Даже не надейся на это, е*анат. Разговаривать с тобой не буду. И старший братец, к которому ты пошел жаловаться, не поможет, — они буравят друг друга обжигающе ледяным взглядом. — Я. Требую. Адвоката.       Арс откидывается на спинку и усмехается про себя: вот она — сторона Антона, с которой ему никогда не приходилось встречаться. Разве что с ее блеклыми силуэтами в самом начале их знакомства. Но тогда ко всему примешивалась их связь, которая, хоть они и пытались это контролировать, создавала особую химию между ними. Теперь же Шастун закопал ее так глубоко, что не добраться, не услышать, не почувствовать. Из него дымом жидкого азота валит умертвляющий холод. Смесь дерзости, злости и бесстрашия. Детектив в одно мгновение подлетает к Антону, кладет руку на спинку стула и наклоняется к его лицу.       — Ты бы не забывался, золотце, — теперь в глазах презрение, в голосе желчь. — Чем фамильярнее ты со мной общаешься — тем жестче я становлюсь. Лучше не зли, — Арсений выравнивается, засовывает руки в карманы, ставит ботинок между колен Антона и со всей дури толкает стул назад. Шастун еле успевает привстать, чтобы не свалиться, сделать шаг назад, оглянуться и снова сесть на чудом не перевернувшийся стул, потому что устойчивого равновесия ему так и не удалось найти. Он растерянно смотрит на заносчивое лицо лейтенанта. — Знаешь, зачем этот, как ты выразился, “старший братец”, здесь нужен? Чтобы следить за тем, чтобы я не убил тебя, — красный. — Не забывайся. Ты никто, — красный. — Думаешь, я это с потолка взял? Думаешь, говорю это всем? Не-ет. Я знаю твою жизнь от корки до корки, — красный, — она у меня на бумаге. Знаю и про твоего папашу. Украл деньги лучшего друга, набухался от счастья и разъе*ался нах*й на машине, так? — Голубые. — Думаешь, я поверю, что сын такого конченого урода чист? — Голубые. — Еще…                     

***

             — …чего.       Серега припарковался, убрал руки с руля и откинулся в водительском кресле. Его взгляд пробежался по отражению в зеркале заднего вида. Антон и Арсений сидели сзади. Оба пытались скрыть свое волнение, только, если у Арса это неплохо получалось, то Шастун уж больно выразительно сжимал руку лейтенанта в своей.       Попов погладил большим пальцем внешнюю сторону ладони парня и чуть склонил голову, не переставая через зеркало пилить глазами Матвиенко.       — Серег, ну по-братски, — вновь принялся уговаривать коллегу Арс, — ну подожди нас недолго на улице.       Машина полицейских стояла уже прямо у входа в семьдесят второе отделение. Неудивительно, что Сережа отказывался от очередных выкидонов своего напарника. Он почему-то был уверен, что тому в голову просто пришла какая-нибудь очередная, дурацкая, неважная идея. А создавать странный инцидент перед входом в место, где планируется проведение крайне непростой операции, по мнению Сергея, идея максимально ущербная.       Шаст, откровенно говоря, тоже не понял задумки автора. Из-за мягких движений на его руке и особой интонации в голосе детектива в мозгу Антона начали разрастаться почему-то весьма неприличные фантазии на тему того, что хочет сделать Арсений. До того потные от страха ладошки вдруг вспотели вторым слоем, но уже по диаметрально противоположной причине. Окна-то в машине затонированные…       — Бл*ть, Арс, ну ты шутишь? Сейчас?       — Серег, это важно. Пожалуйста.       Шаст покосился на Арсения: его глаза были голубыми. Похоже, речь шла действительно о чем-то важном и серьезном. Матвиенко цокнул, недовольно пробурчал что-то себе под нос и вышел из машины, звучно напоследок хлопнув дверью.       — Ес, — прошептал Арсений и улыбнулся. Затем откинулся на спинку заднего сиденья, прикрыл глаза и шумно выдохнул. Руку Шаста мужчина при этом не выпускал, продолжая медленно поглаживать. В воздухе повисла продолжительная пауза. Антон смотрел на Попова и ждал, когда тот объяснит, чего добивался, выгнав Сережу на улицу.       Арс приоткрыл один глаз, взглянул на своего молодого человека и снова закрыл.       — Выдохни, — сказал он, увидев немой вопрос в глазах Шастуна. — Ничего особенного. Просто выдохни, — и умолк.       Шаст хотел что-то еще спросить, но не стал. Последовав примеру детектива, откинул голову на спинку сидения и закрыл глаза. Он полностью сосредоточился на касаниях на своей руке, желая закрепить эти ощущения на коже, под кожей и в груди. Он услышал, как зашуршала одежда Попова, и вскоре почувствовал, как полицейский прижимается к его плечу. Носом мужчина скользнул к ключице, а оттуда к мочке уха. Антон, не открывая глаз, повернулся к нему навстречу, желая быть ближе, касаться сильнее, чувствовать больше.       — Шаст, — раздалось низкое у уха, — я хочу, чтобы, сидя в комнате допроса или где-то еще, куда нас поведет Стрыкановский, — Попов гладил кончиком носа тонкую кожу на шее, тыкался, словно котенок, — хочу, чтоб под прессингом двух профессиональных дознавателей, ты не забывал, кто ты есть. А еще кто ты для меня, и как я к тебе на самом деле отношусь.       Зарождающееся спокойствие Антона на этих словах поплыло, будто шоколад на солнце. Он сглотнул. Арс нагнетал. Парню хотелось верить, что осознанно, а не потому что нервничал сам.       К счастью, Антон оказывается прав в своих догадках. Попов делает это специально. Ведь, пока Шасту кажется, что он поборол свое волнение, смог расслабиться, на самом деле он просто отвлекал себя. Защита ли это? Да, но тончайшая. Арсений хочет для него большего. И он знает, как этого добиться.       Мужчина льнет все ближе к парню, кладет свободную руку на его шею и тычется уже не носом, а губами, осыпая шею невинными поцелуями. Его цель достать страх, дать Антону его почувствовать, а затем убрать ассоциацию этого чувства с чем-то плохим, добавить новых приятных ощущений к типичному набору ассоциаций. Чтобы больше не хотелось скрываться от страха. Антон не прерывает его, наоборот, подначивающее зарывается рукой в волосы мужчины, дышит все глубже. Вот только заигрываться им сейчас тоже нельзя, оба это понимают. Потому в какой-то момент Арсений останавливается, возвращается носом к уху и мягко шепчет:       — Ты, — сглатывает, — не мог бы повернуться ко мне спиной, пожалуйста?       Шаст кивает, потому что говорить несколько трудновато и разворачивается, сведя кисти вместе. Умница. Догадался. Попов аккуратно берет руки Антона в свои и достает наручники из кармана. Надевая их, он осыпает все теми же нежными поцелуями затылок парня. Каждое касание стоит ему одного пропущенного удара сердца. Черт возьми, как же Антона крутит от коктейля из противоположных друг другу чувств.        Спустя пару минут по стеклу машины постучал Матвиенко, и парни поняли, что их подгоняют.       Попов развернул Антона к себе, приблизился к его лицу и пару секунд просто молча смотрел в глаза напротив. Бегал глазами по лицу, а затем положил руки на скулы парня и коснулся своим лбом его. Парни прикрыли веки. Антон погружается в этот ураган внутри почти на минуту, чтобы затем сглотнуть нахлынувшие чувства, сделать их своим продолжением.       — Покажи мне, на что ты способен, — Шастун открывает глаза, встречается с глазами Попова. Улыбается хитро так, будто бросая вызов. И здесь-то у обоих тумблер и переключается.       — Все будет хорошо, — улыбается, вызов принимая. — Даже не…                     

***

      

      — …сомневайся, — ровным голосом шепчет Арсений. — Тебе никто не поверит.       А Антону пох*р. Его не торкает. Они заранее обсудили, какие темы Попову можно зацепить во время раскрутки, а какие нет. Оксана — его единственное табу. Все остальное — расходный материал. И Арсений хорошо работает, слова и интонации так подбирает, что Шаста почти зависть от его умений берет. Стреляет метко, порой лишь красные глаза напоминают: это игра.       И Антона не е*ет. О нет. Его тянет на большее. Ему хочется поострее.       — Адвоката мне, — протягивает Шастун ледяным голосом, смело встречая почти безжалостный взгляд следователя.       Попов отстраняется и ждет пару секунд реакции капитана. Достаточно ли ему увиденного, чтобы убедиться, что Арс не справляется? Достаточно, чтобы вмешаться в диалог?       Проходит пару секунд и Андрей действительно отлипает от стены.       — Я твой адвокат, — ровно заявляет Стрыкановский, и его глаза краснеют. Арс отходит в сторону, передавая слово своему бывшему наставнику.       — Что? — Презрительно морщится Антон и откидывает сползающую на лоб челку.       — Я твой адвокат, — холодно повторяет капитан, — Кирилл Федорович Тубин. И, заранее предупреждая вопросы, другого тебе не дадут.       У Шаста наконец появляется возможность рассмотреть мужчину перед собой. Узкие губы, глубокая морщинка меж бровями, острый взгляд темно-серых глаз. Не самый удобный цвет для читки, но вполне сойдет. Если не отвлекаться — ложь не пропустить.       — Это бред, — Антон фыркает, но Андрей продолжает:       — … И как твой адвокат, даю совет: признай вину, — мужчина говорит не быстро, порой делает паузы между словами длиной в один выдох, но у Шаста нет ни малейшего сомнения в том, что Стрыкановского никто никогда не перебивает. — По крайней мере уменьшишь себе срок. Больше рассчитывать тебе не на что, — красный.       Шаст вжался в спинку стула, его ноги давили на пол с особым усердием. В нем бурлило искреннее возмущение. Значит, вот, что говорят невиновным? Вот, как побуждают признать вину, которой нет?       Парень перевел взгляд на Попова, но тот не выражал никаких эмоций.       — Бл*ть. Да вы сумасшедшие.       — Сумасшедшие? — Стрыкановский вскинул брови и подошел ближе. Антон вновь повернулся к Андрею. Ему этот шаг вперед капитана совершенно не понравился. Почему-то в Шасте зарождалось чувство унижения от одного только того факта, что ему приходится сильно запрокидывать голову, чтобы смотреть в лицо капитану. — А ты, значит, адекватный? — Андрей наклонился и уперся руками в свои колени, чтобы наконец оказаться на одном уровне с допрашиваемым. Но в противовес ожиданиям парня, чувство унижения не пропадало. — Что ж, тогда, "адекватыш" наш, — глаза мужчины бегали по лицу Шаста, — твои глаза блестят да побольше нашего, а? Сияют почти! Наркота? М? Или, — Капитан сощурился, — влюбился, да? — Кивает сам себе. — Да-а-а, — Андрей выровнялся, безрадостно улыбнулся. — Теперь понятно. Хорошо тебе с ним?..              Бл*ть, что? “С ним”?              У Антона внутри все похолодело. Первый порыв — посмотреть на Арсения, чтобы убедиться, что все под контролем. Чтобы увидеть уверенность в глазах своего мужчины, но нет. Нельзя, нельзя. Он смотрит на капитана, не отрывая взгляд, боясь хоть чем-то выдать человека, о существовании которого полицейский только что догадался. Короткая пауза вызвала сотню вопросов в голове и мороз по коже, а ведь длилась она лишь долю секунды.       — …с этим человеком?       Когда Антон понял, что просто не успел дослушать вопрос до конца, было уже слишком поздно: изучающий взгляд капитана заблестел жадной искоркой. Переполнился чувством внезапной маленькой победы.              Он себя выдал.              Он сам все прое*ал. Антон наконец почувствовал то, о чем его предупреждал Арсений. И ему стало страшно. Потребность в глазах Попова скручивала органы в спираль. Хотелось просто вспомнить, что он рядом, что не позволит, чтобы с парнем что-то случилось. Но жгучее желание пришлось загасить: если Стрыкановский увидит надежду в этом взгляде — Шаст выдаст не себя, он выдаст уже их. Парень мелко трухнул. Он не мог разорвать зрительный контакт с распалившимся внутри от успеха мужчиной.       Эти глаза его держат. И с каждой секундой — Антон ощущал это отчетливо — Андрей копает все глубже. Каждое мгновение прямого зрительного контакта играет ему на руку. Все тело парня пронизывают отчаянные попытки куда-то деться, отстраниться, не дать рыскать по своим венам холодным глазам полицейского. Только бы вытащить его из-под своей кожи! И Антон делает единственное, что может себе позволить: опускает голову и закрывает глаза.       …И его тут же вырвали из этого. Короткий шаг. Скрип ботинок. Горячо на коже. Пальцы Андрея жестко схватили парня за подбородок и резко подняли. Распахнувшиеся зеленые глаза врезались в приблизившееся лицо Стрыкановского.       — Ты не исчезнешь, если закроешь глаза, малыш.       Больно.       Черт, больно.       Как от простого страха может быть физически больно?       У Шаста не выходит сделать вдох, он буквально задыхается. Парень совершенно не в состоянии оторвать взгляд от темно-серых глаз, но боковым зрением все же видит Попова.              …Который просто стоит и смотрит.              И Антона будто прострелило. Вспышкой перед глазами встала забытая картинка.       Арс, бл*ть, не шелохнулся. Ровно как в том кошмаре, приснившемся Шастуну год назад, когда тот укрывался в доме Арсения. Тогда во сне "Колека" домогался его, а Попов просто сидел и смотрел на это.       ...И вот сейчас этот фантастический образ слился с реальным. С тем, который парень видел прямо перед собой. Правда была в том, что ни один мускул Арса не дернулся. Выражение лица как было убийственно холодным, таким и осталось. Как? Почему? Андрей в любой момент может его ударить, может избить, их разделяют лишь сантиметры. Это уже не игры. Но Арс не двигается. Не вмешивается. Он лишь наблюдатель. Дикая мысль червем пробирается в голову, шуршит по-хозяйски и грызет изнутри.              Пока они не добьются результата — Арсений Стрыкановского не остановит.               Верно. Он будет играть до последнего, даже если это означает в нужный момент не успеть. Потому что…              Успех операции для него важнее?..              Стрыкановский легко сдерживает внутри радость от маленького триумфа. Он выравнивается, презрительно осматривает Шастуна и оборачивается на Попова. В глазах капитана все читается на раз: “вот точка, дави”.       И Арс его сменяет. Лейтенант подходит ближе, встает перед своим стулом, и Антон наконец чутка выдыхает. Сейчас он придет в себя, сейчас оклемается, это секундное помутнение. Андрей и правда заслуживает той репутации, что имеет, никаких сомнений. Но с Арсом все по-другому, с ним по всем параметрам должно быть легче.       — Пи**рас, получается?              …Легче ведь?               Шаст дергается. От интонации, от слов, от высокомерно вскинутых бровей. Они это не обсуждали. Он не давал разрешения раскручивать этот момент. Откровенно говоря, никто просто не рассчитывал, что что-то подобное вообще может всплыть и стать темой для разговора. Но и не надо. Пусть и не становится.       Арс берет свой стул, приставляет его ближе к Шастуну и садится. Их колени почти касаются.       — Небось, любишь, когда в заднице что-то есть? Ох, поверь. В тюрьме таких ценят, — Антон и подумать не мог, что эта тема всплывет. Она ему важна, происходящее его пугает. — Чего ты так нервничаешь? Искренне любишь, да, Антош? Надеешься, что это до конца? — Не надо об этом. — Пха. Срок по твоей статье — десять лет. Напомню, ты сирота, — Арсений давит, наступает, и Антон перестает справляться, — Кому ты искренне можешь быть нужен? Разве ты способен быть большим, чем временной заменой для чего-то настоящего и полноценного? — Хватит. — За десять лет распадается абсолютное большинство пар, и это без всяких колоний. А тебя… ха. Долгая отсидка тебя испортит, сломает, сделает куклой, — голос Арсения становится тише, появляется легкая хрипотца. — Но признание сокращает срок до четырех, максимум пяти лет, — выдыхает. — Парень, я тебе не враг. Прекрати убегать от самого себя, — Нет. — Я хочу тебе помочь. — Остановись, ладно? — И это несмотря на то, что больше всего в жизни я ненавижу…              Бл*ть, хватит!              Арс дергается. На миг, всего на кратчайший миг, в его глазах мелькает сомнение… и тут же исчезает.       Мужчина наклоняется еще ближе и со всем отвращением, на которое только способен, шепчет:       — Я тебя ненавижу.